Нарцисс Араратской Долины. Глава 190

 В процессе осваивания компьютера, той последней осенью 90-ых годов, я, разумеется, начал поигрывать в, так называемые, компьютерные игры. И, помнится, моя первая игра называлась «Heretic», которая, искренне признаюсь, меня сильно засосала и съела многие часы моей жизни, кои я бы мог потратить на более полезные и душеспасительные занятия. Это была такая вот «стрелялка» или «шутер» от первого лица, где надо было бродить и бегать по мрачным подземельям и лабиринтам, чего-то там искать, и «мочить» разных там гадов, которые на тебя постоянно нападали. Игра была очень хорошая, с большим вкусом сделанная. Зло (не побоюсь этого пафосного слова) должно подаваться в красивой упаковке, и над этой игрой трудились талантливые программисты и художники. А почему это Зло? - спросил бы меня наивный читатель. Ведь такие игры позволяют забрать у человека лишнюю энергию, которую он бы мог потратить на какие-нибудь агрессивные деяния в реальной жизни. А так, человек поиграет часок-другой в «стрелялку», и он уже не такой злой… С этим я, пожалуй соглашусь, и немного поиграть, - это не страшней, чем смотреть тот же телевизор. Ведь когда ты играешь, ты как-бы живёшь, и в твоём организме вырабатываются разные там эндорфины, адреналины и другие гормоны. Особенно если ты в конце игра убил-таки самого главного монстра. В общем, ты живёшь, какое-то время, в другом мире, и это немного напоминает процесс творчества. А ведь мало кто умеет быть творцом в настоящей жизни. Почему так, этого я не знаю, и думаю, что это связано с нашим воспитанием и с нашей кармой. Да и художников не должно быть очень много. Таким вот образом, игра в компьютерные игры это такой вот суррогат творчества. Возможно, я ошибаюсь, всё намного сложней, и убивать никого не следует, даже в компьютерной игре. Человек, со временем, от этого становится чёрствым, бездушным и даже жестоким. Особенно если он тинэйджер с неокрепшей психикой и с малокультурным окружением…

Я также тогда научился печатать вслепую, с помощью одной игровой программы «Babytype», но  ничего такого сочинять не стал. Да и тогда еще не было никаких социальных сетей, где началась вся моя писанина. Мне даже немного сейчас удивительно, почему я тогда не начал что-то такое сочинять. Ведь я общался с тем же поэтом Севой, и поэтом Ваней. Тот же художник Пётр рассказывал смешные истории, которые, увы, так и нигде не были опубликованы. Пётр, в этом смысле, был какой-то уникум: он и художник, и рассказчик, и актёр, ¬- талантами его Бог не обделил. Я мог бы тогда, хотя бы, начать записывать его истории, чтобы они не пропали. Но я этого не сделал, будучи эгоистом. Художники, в основном, любят своё творчество, а не творчество других. И тот же Пётр считал нас всех пигмеями по сравнению с самим собой. В этом смысле, Пётр был таким вот Нарциссом с большой буквы. Поэт Сева тоже был нарциссом. Да и скромный Ваня тоже всю жизнь нарциссизмом мучился, и поэтически его воспевал. А про карикатуриста Лёшу я даже и не говорю. В общем, можно сказать, что все мои друзья были нарциссами, в большей или меньшей степени. Только художник Долганов не страдал явным нарциссизмом; хотя, опять же, возможно, он это прятал глубоко в пещеры своего подсознания, стыдясь это внешне проявлять.  Долганов не считал себя каким-то там непризнанным гением, безропотно рисовал карты старой Москвы, которые у него хорошо покупались иностранными гостями и разными там дипломатическими работникам посольств. Признаюсь, я ему даже завидовал: я никогда не мог подолгу сидеть над акварелью и аккуратно всё выдрючивать и вылизывать…

                В этом отношении Долганов был таким вот стоиком и монахом, из какого-то там 14 века. Возможно, он им и был в своей прошлой жизни. Художник Пётр же был кровожадным викингом, и про это я уже писал в начале своих мемуаров. И именно за свои грехи ему и пришлось жить среди нас, московских пигмеев. Родился же он, как я уже писал ранее, на севере, где-то под Мурманском, 15 декабря, в 1952 году, в Год Дракона. И познакомился я с ним на Арбате, когда мне было лишь 22, а Пётр находился в самом соку, будучи 35 летним мужчиной. Энергии в нём было на пятерых москвичей. И был это 1988 год, тоже год Дракона. Петру тогда понравились мои чёрно-белые графики, и поэтому он и подошёл ко мне, со своим другом, художником-абстракционистом Виктором Николаевым. Тогда люди легко знакомились и живо общались. В воздухе ощущался какой-то оптимизм и вера в какое-то там светлое Будущее, которое нас ждёт. Возможно, что я просто был молод и мне всё это так казалось. Пётр тут же мне стал предлагать пойти с ним к его знакомой галлеристке, у которой постоянно тусили иностранцы, но я туда так и не сходил. Помню, что фамилия у неё была армянская и начиналась на букву Б. Самое странное, что Пётр так никуда и не эмигрировал в те годы. При его энергии и умении работать руками он вряд ли бы где-то там пропал и затерялся. И Пётр всегда был «западником», - никакого «славянофильства» в нём я не обнаружил за долгие годы нашего общения. А это длилось чуть ли не 35 лет.  И даже когда я уже жил за океаном, в Чикаго, Пётр любил мне часто звонить и саркастично шутить. Старику уже было под 70, а он никак не хотел угомониться и смириться. И где-то в конце осени 2022 года Пётр резко перестал мне звонить. И спустя какое-то время я узнал из тех же социальных сетей, что его уже нет на нашем земном плане. С ним тогда уже мало кто уже общался, и, я думаю, Петру в конце жизни было довольно одиноко. Да и я тоже часто не брал трубку, видя, что это он мне на вайбер названивает…

                А в конце ноября, 27 и 28 числа, прошла очередная розенкрейцеровская конференция, в которой я, как обычно, участвовал. И у меня там даже прошла небольшая беседа с нашими пожилыми голландцами по поводу моего дальнейшего ученичества. Мне надо было переходить на новую, так сказать, ступень, и начинать воздерживаться от употребления спиртных напитков, кои я всё ещё продолжал умеренно употреблять. Я же по этому поводу, в глубине души, сильно сомневался, так как психологически к этому героическому акту не был готов. Ещё надо было потихоньку становится вегетарианцем, что меня, в принципе, не сильно пугало. А во всём остальном, я как-бы не видел каких-то особо тяжёлых ограничений. И именно расставание с алкоголем меня больше всего печалило и расстраивало: всё-таки я, к тому времени, выпивал уже где-то около 15 лет. Начинал я постепенно, с пива, и крепких напитков поначалу не употреблял. Потом, уже на Арбате, мне приходилось периодически себя согревать. Хотя, водку я особо не выпивал, находя её воздействие слишком грубым. Но, всё равно, у меня не наблюдалось долгого периода, в котором я бы жил, не замутняя свой мозг спиртом, в том или ином виде. Даже месяца у меня не бывало полной трезвости. В общем, я «употреблял», как все нормальные здравомыслящие люди, и алкоголиком себя не считал. Какой же я алкоголик, если у меня не бывает запоев?.. Так я, во всяком случае, тогда искренне считал. Тем более на фоне моих московских приятелей и друзей, алкоголиком я точно не был. Тот же Пётр выпивал постоянно, и он всегда к вечеру бывал навеселе, но, при этом, умел себя держать в руках, и на землю лицом вниз не падал. У Севы бывали периодические запои, но бывали и долгие дни трезвости и благоразумия. Лёша выпивал, в основном, пиво, и без бутылочки пива и самокрутки (он курил без фильтра) мы его не представляли. Геодезист Ваня пил мало, но абсолютным трезвенником тоже не был. В общем, пили, можно сказать, все…

                А на другой день, 29 ноября, я поехал в гости, в Реутов, к Лене и Вадиму, где пробыл с трёх часов дня до девяти вечера. Они отмечали день рождения Лены, ей исполнилось 36. Отмечали со вчерашнего дня. Часть гостей заночевала в этой гостеприимной двухкомнатной квартире, с красивым видом на МКАД. Там были Лёша, Сева, Валера, и еще одна Лена (с ней меня познакомил розенкрейцер Анатолий, я же её ввёл в свой круг художников). Карикатурист Лёша вчера весь вечер играл на скрипке, хотя играть он совсем не умел, и до этого скрипку в руках не держал. И этим всех сильно замучил. Лёша был большой меломан, любитель сложной музыки. Сева, как обычно, «перебрал», и пребывал в сильно пьяном состоянии. Хотя, он был неагрессивен, и пьяного его все любили. Севе тогда было ровно сорок лет, и у него наблюдался очередной кризис в личной жизни. Скоро у него всё наладится, и его стихи начнут печатать в СМИ, и у него начнётся новая жизнь. Я пробыл в гостях допоздна, но ночевать у них не стал, так как мне завтра надо было отдавать ежемесячную оплату за мастерскую. Выпил лишь бутылку шампанского брют, с печалью думая, что скоро пить уж не придётся. В Москве 30 ноября, резко потеплело, и стояла весенняя погода. Я встретился у кинотеатра «Факел» с братом моей хозяйки, отдал ему сто с чем-то долларов. Хозяйка Лена была в Нальчике, куда часто ездила к своей подруге Рае, тоже художнице. Потом я ходил на семинар в ВШКА, который как обычно проходил по средам, с шести до девяти вечера. И так вот закончилась осень 1999 года.