Катенька

В начале июня у сельского жителя наступает небольшой перерыв, когда огород посажен и всё вроде в хозяйстве приведено в порядок.

Дед Савелий, сухощавый и немного сутулый, но всё ещё крепкий труженик лет 75, а может и старше, осматривал свой ухоженный огород. Жил он на окраине деревни Кузнецово, что рядом с Выбутами, у самого берега реки Великой под Псковом.

Красная смородина вдоль ограды уже поспевала и наливалась соком.
"Вот моя Катенька порадовалась бы... – с печалью размышлял он, обходя территорию, – Всё теперь одному..."
Под нависшими белыми бровями задрожали белые реснички, высвеченные солнцем из глубоких глазничных впадин. И короткая белая щетина заискрилась седыми снежинками на его бороздчатой щеке...

*
– Полгода уш, как не стало у меня супруги, – по порядку ведёт свой рассказ дед Савелий девушке в строгой форме прокурора, заполнявшей протокол.

– В самый Новый год пропала. Ушла, как мы думали, куда-то из дому и не вернулась. Сын тогда ишшо приезжал с семьёй. Проводили Старый год. Соседка приходила, подрушка её, Алевтина. Брашки принесла своей самоделишной. Выпили, разговоры пошли, воспоминания... "Пойдём, – говорит моя Катерина, – к нашей Любке сходим", – к сестре её двоюродной через два дома.
"Да сиди, – говорю, – раз выпила уш. Завтра увидитесь."

– У ей-то ишшо живот слаб – как выпьет, тошнить тянет. Бегала она туда-сюда... Сам-то я уш наклюкалса и не помню кто где и куда пошёл. Пока песни пели, суетились, глядь, а Катюхи и нет. Все уш весёлые были. И вспомнили только, што она про Любку говорила, да и успокоились. С сестрицей-то – неразлейвода!

А наутро, как водится в Новый год, все долго спали. И только к вечеру к Любке пошли. А та ни сном, ни духом не чае про сестру. "Не приходила", – бачет.
Всю деревню обошли, всех поспрошали. Никто не видал.
Да што я говорю, тогда же из прокуратуры приезжали и всё подробно описывали...

– А сейчас как Вы её обнаружили? – спрашивает следователь.
– Да я ишшо не верю, што енто она, – плачет дед, – може енто собака, а не человек. Мы-то все щитали, что она в лес ушла...
– Увы, Савелий Игнатьич, эксперт сказал, что это труп женщины, поэтому мне Вас нужно подробно допросить.

– Да што подробно-то... Делать мне не чо было, ходил с утра по огороду. Штакетник где поправлю... Дошёл до откоса за туалетом. Доски сгнили, надо новые. Убрал. Уровень-то в яме, смотрю, высокий уш. Надо выгребать из ямы-то – набралось за столько лет... Тачку вон, приготовил, ведро старое с дрыном. Работа не приятная, да делать надо. Зачерпнул говно, вылил в тачку. Зачерпнул – вылил... И тут ведро зацепилось за што-то. Тяну – тряпка какая-то... Да не одна, за нею ишшо што-то тянется, тяжёлое. Потянул сильнее – тряпка рвётся, сгнила уш. Оторвалась. А из говна-то кости торчат, наподобие конечности – основная и лучевая... То ли собачья, то ли человечья... Ну вот я и позвонил вам, мало ли што...

Тем временем эксперт-криминалист нашёл в сарае пару отрезков толстой проволоки, припасённых рачительным хозяином для плёночного укрытия на грядку, загнул их крюками с обеих сторон и вдвоём с судебным медиком зацепили сначала кисть руки, высунувшуюся из отвратительно пахнущей жижи, как жест утопающего. Затем вторым крюком – чтобы уменьшить нагрузку на разлагающуюся плоть – ещё за что-то в глубине, что по ощущениям прочно удерживалось, и одновременно, аккуратно вытянули из-под туалета нечто, напоминающее останки биологического существа...
Небольшой любопытный народ, собравшийся вокруг, стал расходиться, брезгливо отворачиваясь и закрвая носы.

Ну а экспертам пришлось более внимательно исследовать этот биоматериал. Я, как автор этих строк, работающий в качестве криминалиста в этом осмотре места происшествия, распорядился, чтобы любопытствующие соседи принесли нам несколько вёдер воды из колодца.
Труп мы оставили, чтобы он не развалился, в том положении, в каком вытащили из отхожей ямы на траву. Облили чистой водой и перед нами обрисовался контур человеческого скелета с оголёнными конечностями и черепом. Скальп с волосами, видимо, съехал где-то... В районе туловища сохранились остатки плоти, облачённой в некоторых местах обрывками полусгнившей ткани. На ней отмылся цветной рисунок.

– Савелий Игнатьевич, взгляните на эту ткань, она Вам знакома? – подводит следователь дедушку к трупу.
– О, да, конечно... Это же её халат! Она была в нём в тот день...
У прокурора сразу возникает несколько следственных вопросов: как она туда попала? А не способствовал ли этому её муж? Какие у них были отношения? Был ли у него или ещё у кого-нибудь из той новогодней компании личный интерес, так сказать, "судного дня"?..
– Юрий Яковлевич, посмотрите пожалуйста своим профессиональным взглядом, нет ли в доме каких-нибудь улик, – обращается ко мне следователь.

Я обхожу дом, захожу в сени, где под одной крышей находится и туалет. Пристально изучаю обстановку и веду фотофиксацию. В доме чисто, домотканая дорожка проложена в пристройке от тёплой части избы к туалету. Открываю туалетную комнату. Дверка хорошо держится на петлях, выкрашена, пол внутри тоже покрашен, на маленьком окошке висит белая кружевная тюль. Полкомнатки занимает нижняя площадка для стояния и другая половина, верхняя, на уровне колен – для сидения. Но что поражает – отверстие, называемое в простонародье "очко", такое большое, что я невольно наклоняюсь над ним, чтобы примериться – КАК, по словам деда Савелия, она могла сюда "тошнить"... И тут тканый коврик, на котором я стою, съезжает под моими ногами назад! Рычаг весовой нагрузки между телом и ногами, упёртыми в коленки о край сиденья, превышает силу трения коврика о покрашенный пол. И я лечу в это "очко" вниз головой! "Ох ты!..." – только успеваю охнуть...
Хорошо, что я не пьян, как та Екатерина – успел выставить руки на сидушку, а то полетел бы вслед за нею в эту клоачную яму! В этот ад... Только фотоаппарат на шее провалился в "очко" и повис на ремешке в пяти сантиметрах от поверхности скверной жижи! В общем, "примерил"... Мои плечи наверное пройдут, с учётом того, что края отверстия плавно скруглены и выкрашены лаковой краской.
Этот "вход в ад" я сфотографировал с масштабной линейкой. Он оказался около 40 или даже 50 сантиметров в диаметре!

Выхожу на улицу и обращаюсь к следователю:
– Никаких вопросов к дедушке нет, она действительно сама провалилась в эту яму. Я сам сейчас туда чуть не угодил... Сноровка спасла! Там отверстие вот такого размера...

Дед Савелий, заставший наверное ещё Великую Отечественную, долго-долго смотревший на разложившийся труп, часто заморгал своими белёсыми ресницами:
– Ох, прости меня, Катенька... Я ведь не знал... А полгода ходил на тебя... Бедная-бедная моя Катенька...

Согбенный Савелий стоял и плакал. Худые его плечи тихонько тряслись...

А я расписался в протоколе и пошёл на берег реки Великой. Где-то здесь будущая княгиня Ольга перевозила на своей плоскодонке князя Игоря...
Мне хотелось развеяться от тяжёлых впечатлений. Ведь я живо представлял себе, когда начал падать в эту яму, что, окажись там, как она, так же захлёбывался бы этими фекалиями!

"Люта смерть грешников", – вспомнились слова из Библии. Не берусь я судить старушку, но согласитесь, любое наше послабление создаёт условие ко греху. А ведь питие и веселье в пост перед Рождеством Христовым – и есть то условие...
Вот так запутались наши дни памяти в новом и старом летоисчислении, нарушая естественный порядок, когда Новый год отмечали после Рождества.