Дом, который построил Грег. Часть 9

Часть девятая.

- Ну, что скажешь? – спросил Хаус, приподнимая бровь. – По-твоему, он не поверил, и я не смог бы впарить ему под этим соусом любую терапию?
- Не знаю… Он, всё-таки, не владелец фармацевтической компании, у него медицинских знаний вообще нет, никаких.
- Владеть компанией и читать снимки – разные вещи.
- Тут ведь и пневмонии нет, - укоризненно заметил Уилсон.
- Считай продолжением эксперимента. То, что Орли – истерик, и так понятно – вот увидишь, к вечеру у него будут и температура, и кашель.
- А это вообще допустимо, Хаус?
- Ты опять мне этику в нос суёшь? – досадливо поморщился Хаус. – Допусти, что у меня накопился счётец к этому любимцу муз. Десяток болезненных и полезных для здоровья инъекций ему не повредит.
Уилсон чуть улыбнулся:
- Пошли?
- Сначала замету следы – не хочу досужих глаз, - Хаус вывел изображение на экран и сначала скинул себе на телефон, а потом удалил всё сканирование. – Их здесь предостаточно – возьми хоть Корвина. Ну, пойдём. Кстати, я уже, как волк, голодный – угостишь булочкой?
Уилсон посмотрел на часы:
- Неудивительно, что ты голодный – мы пропустили обед. Пошли, у меня всего час – не больше, есть ещё дела.
Но едва они вышли из сканерной, навстречу качнулся от стены Леон Харт.
- Только в зубы не бейте, - предупредительно вскинул локоть Хаус, но, похоже, Орли Харту об их разводе с раком пока ничего не рассказывал.
- А есть за что? – спросил, разом насторожившись, Харт.
- Ага, щаз-з. Стану я рассказывать… Вы чего тут околачиваетесь? Это – служебный модуль.
- Хотел спросить, что с ним всё-таки?
- Преходящий спазм коронарных сосудов, скорее всего, на фоне затянувшегося стресса. И ещё очаговая пневмония, поэтому он останется здесь, и будет неделю лечиться.
- Это опасно?
- Сексом заниматься нельзя.
- Да бросьте вы хоть на минуту шутить! – взмолился Харт. – Я же, действительно, беспокоюсь. Когда он упал в номере, это было так…
- Очаговая пневмония – это не опасно. Чуть опаснее простой простуды, - сжалился Хаус. – Лечится быстро и успешно. Но лететь в ЭлЭй он пока не может. Я так понимаю, вас обоих это ужасно расстроит. Только идите это переживать в палату – здесь вас быть не должно.
Леон не удержался - полыхнул белозубой улыбкой кинозвезды:
- О, конечно, расстроит! – весело воскликнул он. -  Ужасно расстроит, доктор Хаус! Спасибо!
- Я тебя недооценил, - заметил Уисон, едва Харт скрылся за поворотом коридора. – Значит, Орли должен был лететь на съёмки прямо сейчас? А ты успел поболтать с Леоном, выработать стратегический план и одним выстрелом убить двух зайцев?
- Ещё одно подозрение в благодеяниях – и я обижусь, - предупредил Хаус. – А тогда ты булочкой не отделаешься.
- Не собирался я булочкой отделываться – тебя кормить, да кормить, пока не обретёшь солидные формы, как полагается человеку на шестом десятке. Ты посмотри на себя: хозяин больницы, респектабельный врач, а пиджак, как на вешалке, болтается, и штаны вот-вот съедут. Пошли, куплю тебе нормальный обед.

Но когда они устроились в кафетерии, Хаус, увлечённо жуя стейк, снова заговорил о Спилтинге:
- Я не знаю, был ли этот тип акулой бизнеса, но что в их тандеме он был старшим партнёром, и что «Истbrук фармасьютикls» развивалась на его деньги, пока Воглер не подмял под себя ещё парочку фармацевтических компаний поскромнее, это абсолютно точно.
- А ты помнишь, - вдруг спросил Уилсон, - что когда этот денежный мешок Воглер воцарил у нас в «ПП», я был членом правления?
- Я даже помню, как он тебя оттуда попёр. И что?
- Когда Кадди только привела его знакомиться, он рассказывал на заседании, что начал бизнес с того, что вложил некоторую сумму в предприятие друга. То есть, судя по всему, они владели первой своей фирмой на паях. И только потом Воглер пошёл в гору и прикупил ещё пару компаний – тут он уже о друге не упоминал, хотя, возможно, тандем ещё не распался, но роли, определённо, поменялись.
- Ну, да, наверное. И что?
- А потом, когда он вернулся в отчий дом, у его отца уже была болезнь Альцгеймера, и сын не смог похвастаться перед ним своими баснословными богатствами.
- Ну и что? Что?
- Его отца было нетрудно вычислить. Некий Эбри Воглер с болезнью Альцгеймера – этого довольно для поиска в сети.
- Ну? – чуть подался вперёд Хаус. – И молчал? Да ты, оказывается, тот ещё темнила. Когда ты успел?
Уилсон усмехнулся уголком рта:
- Вообще-то, успел не я, а Марта. Ты же помнишь, мы с тобой по поводу участия в этом исследовании целый водевиль разыграли – как ты не хотел, а я надавил, и ты прогнулся – всё такое.
- Ну, помню. И что?
- Марта подошла ко мне в тот же день со своим наладонником. Он спросила, знаю ли я, что за человек тот, с которым я хочу затеять совместное исследование, и рассказала, что отец Воглера умер в одиночестве в интернате, не смотря на то, что сын мог нанять ему лучших сиделок. А теперь угадай, где именно он умер?
- Хоувэлл?
Уилсон сделал обиженную физиономию:
- Ты знал!
- Нет, не знал – просто кое-что сопоставил. Например, то, что Лейдинг перебрался туда. Кэмерон вроде тебе сказала, что из-за скандала по поводу самоубийства пациента, но мы-то с тобой вычислили, что никакого скандала и не было – вскрытие показало, что Лейдинг в смерти Спилтинга невиновен, даже если он ему дозатор распоролил. Во что бы там ни верили его боссы, раскачивать лодку было не в их интересах – репутация заведения - не хрен собачий. И всё-таки Лейдинг ушёл. Притом, уехал в другой штат, практически в никуда, бросил насиженное место ради неизвестности…
- Ради неизвестности ли? – перебил Уилсон. – Такой прагматик, как Лейдинг…
-Думаешь, он и к смерти отца Воглера приложил руку? – прямо спросил Хаус, понижая голос, чтобы за соседником столиком их не могли расслышать.
- Нет-нет-нет, - замотал головой Уилсон. – Это ты так думаешь, поэтому и назвал сразу Хоувэлл. Я думаю немножко другое. Я думаю, он и к смерти Спилтинга, по большому счёту, руку не прикладывал. Это не в его характере. Он не беспринципный отморозок, как Росс. Он психопатичный гадёныш, но расчетливый, и у него не было заметно такой патологической страсти к наживе любой ценой, как у Надвацента. Я думаю, в истории со Спилтингом он мог быть заинтересован, но не как киллер, а, скорее, как экспериментатор. Безжалостный, беспринципный, в чём-то даже подлый – словом, такой, какой он есть. Но не просто тупо убийца. Ну, то есть, Росса он убил довольно тупо, но это не то – Росс был опасен, Росс сопротивлялся, Росса он боялся, наверное. Заказное убийство – это совсем другое. В этом смысле он всё-таки не убийца.
- Если Спилтинг покончил с собой из-за того, что думал, будто умирает от рака, именно, что убийца. Хотя у нас в уравнении появилось ещё одно известное – неизвестное: Селина Спилтинг.
- Она работала на Воглера.
- В память о своём муже?
- Наверняка держала какие-то акции компании.
- Брось. Сбить автомобилем меня пыталась не «Истbrук фармасьютикls».
- Думаешь, Воглер, как Воглер?
- Или Спилтинг, как Спилтинг. Мы же не знаем её роли в этом сценарии пока.
- Мы и роли Воглера наверняка не знаем, - возразил Уилсон. – Разве что по принципу «Cui prodest?»
- Нет, знаем ещё по разговору, который ты услышал в сканерной.
- Если речь, действительно, шла об убийстве ребят, - проговорил задумчиво Уилсон, – из этого разговора никак не следовало, что их убили с благословения Воглера. Наоборот, он был очень недоволен тем, что дело приняло криминальный оборот. И он говорил не с Лейдингом, а с Россом. И убил их Росс, а не Лейдинг. Но убил за то же, за что мог убить и Лейдинг – за их посвящённость в историю со Спилтингом. Может, он сделал какие-то выводы из этой истории насчёт Эбри Воглера, и не хотел делиться?
- Да ну нет, в Хоувэлле-то он не был. Я, скорее, думаю, что он присутствовал при всей этой истории во Франклине – он же там работал – и или сам что-то заподозрил, или Лора ему слила – они ведь общались.
- То есть, думаешь, он вычислил Лейдинга и стал его шантажировать?
- А что? По-моему, вполне в его духе. А Лора, наверное, попыталась это остановить как-то. Или дать делу законный ход, или что… Вот и поплатилась. Ну, а Куки просто оказалася не там и не тогда. Ты же сам помнишь, если кто-то вставал между Надвацента и двумя центами, он уже практически не жилец был.
- И я, видимо, тоже? – бледно улыбнулся Уилсон.
- А ты что, особенный? Как все, амиго, как все…
- А зачем тогда этот дурацкий пакт в лифте – помнишь?
- Ну, например,чтобы ты не опередил его. Игра на благородстве противника. Он тебя просчитал и надавил на нужную кнопку, чтобы у него было время организовать твою смерть без лишних подозрительных нюансов. Чтобы ты ему палки в колёса не вставлял, пока он придумывает, как тебя прикончить. А, может, поначалу, действительно, планировал миром разойтись, а потом передумал. Ну так что, ты теперь запросишь и в Хоувэлле историю болезни Эбри Воглера, пользуясь своей безупречной репутацией?
- Почему нет? Я хочу всё-таки до конца определиться с ролями Лейдинга и Росса прежде, чем всё передать Хиллингу. Если дело обстоит так, как мы сейчас думаем, история получается серьёзная. Преднамеренное убийство, совершённое группой лиц с целью наживы, уже не на подмоченную репутацию тянет, а на тюремный срок. А если он ещё и смерть отца ускорил… Как думаешь, Воглер похудеет на тюремных макаронах или наоборот?
- Не зарывайся, Пинкертон, - одёрнул его Хаус. – Где ещё Воглер, а где макароны… Валяй, выясняй про его отца, а я займусь покойницей. В конце концов, я – лицо официальное, владелец основных активов больницы, я могу знать подробности о представителе сотрудничающей фирмы, если этот представитель решил взорваться прямо на нашей парковке. Возможно, я хочу принести соболезнования родным и близким.

Орли всё-таки подключили к кардиомонитору. Как и предсказывал Хаус, температура у него поднялась до хорошей субфебрильной, а пульс и дыхание участились.
- Надо было забиться с тобой, - посмеиваясь, сказал Хаус Уилсону, когда они после вечернего обхода, который в случае Хауса только назывался обходом, но не являлся таковым – он к палатам и не приближался, сошлись в кабинете с «колюще-режущей». – У Орли разворачивается классическая картина очаговой пневмонии за одним маленьким исключением: у него нет пневмонии. Что-то вроде Мюнхгаузена, только шиворот-навыворот.
- Не зайди слишком далеко и не уговори его на отёк лёгких.
- Для чистоты эксперимента стоило бы, но я пощажу чувства его целевой аудитории. Кстати, судя по времени трансляции их хвалёной «Карьеры», получилось классическое «мыло» для домохозяек.
- И что? Ты сам регулярно смотришь такое «мыло» с медицинским уклоном.
- Потому что мне нравится предугадывать их реплики. Попадаю почти в девяноста процентах случаев.
- Ну, поиграй так с «Карьерой».
- Смотреть это, чтобы видеть, как Орли хромает по бутафорским коридорам и с умным видом неправильно произносит бессвязные медицинские термины, старательно глотая своё британское произношение?
- У него интересно получается, - справедливости ради заметил Уилсон.
- Так ты что, всё-таки смотришь это мыло?
- Я пилотный прогон смотрел ещё в Ванкувере – не помнишь?
- Если я не ошибаюсь, Харт играет тебя. Как оно, видеть своё отражение в кривом зеркале и знать, что кроме тебя его увидят ещё сотни тысяч человек? Ты не закрывал глаз?
- Только местами, - улыбнулся Уилсон. – А они приметливые, надо отдать им справедливость. Я увидел столько знакомого в игре Орли. Правда, я тогда здорово скучал по тебе и даже не знал, увидимся ли мы ещё…- он смущённо усмехнулся,уводя взгляд в сторону.
- И вообще был не в себе. Не стоит, кстати, этого стесняться. У тебя тогда был вал лекарственной побочки, психотическая продрома, если не сказать больше – ты мог и в рисунке обоев увидеть мой светлый облик, даже ещё чего похуже... И я тоже скучал, - великодушно добавил он. - А о мастерстве актёрской игры Орли лучше судить всё-таки по здравому впечатлению. Как и обо всей картине в целом.
- Ну… у них хороший саундтрек, - выдвинул новый аргумент Уилсон.
- Неудивительно, потому что почти треть его я сам записывал. Кстати, этот пацан, Джесс, очень прилично играет. Я раньше даже не знал об электроскрипках.
- Всё равно Орли круче. Орли – клавишник от Бога. Лучше тебя, уж точно. И у него блюзовый баритон. Это ценно для любого джазмена, а для клавишника – в особенности. У него же мундштуком рот не занят – остаётся солировать.
- Блюзовый баритон? Бога ради! Что это вообще такое?
- Особый тембр голоса, подходящий для исполнения блюзов. В классике…
- Ах, да, я и забыл, что ты тащишься от классики.
- Перестань. Я и так знаю, что старомоден, как невыбритый мамонт. Анахронизм от макушки до пяток, и парфюм у меня отстойный и отдаёт египетскими гробницами – ты мне уже сто раз говорил. Хотя ты тоже предпочитаешь Джоплина, а не Дакворта.
- А ты можешь представить себе рэп на пианино?
- Да запросто, у меня богатая фантазия, - и Уилсон показал, тыкая растопыренными пальцами в воображаемые клавиши, как бы, по его мнению, выглядел рэп в исполнении пианиста.
Хаус не выдержал и рассмеялся.
- Навестишь Орли? – спросил Уилсон. – Может, расскажешь ему, что его пневмония – индуцированная тобою иллюзия?
- Зачем? Он получил своё – законное право не ехать на съёмки. В конце недели возьмём анализы Харта, и там уже будет видно, станет ли он жить долго и счастливо или счастливо, но недолго. Тогда и с пневмонией покончим, а пока пусть получает свой витаминный коктейль и латает им карму.
- У него кашель, - заметил Уилсон, успевший просмотреть записи медсестры. – Тоже индуцированный?
- Ну, он же говорил, что простужался. Если будет что-нибудь отхаркивать, сделаем посев.
- Хаус, а мы не пропустим за твоими играми что-нибудь серьёзное? В конце концов, сознание в гостинице он потерял до твоих экспериментов.
- Уилсон, стресс, коньяк и разменянный шестой десяток – как раз такой коктейль, от которого случаются фатальные аритмии. Поэтому я и подключил кардиомонитор. Инфаркта не было, но это не значит, что не было совсем ничего. Харт говорил, они немного повздорили из-за этих съёмок.
Уилсон, до которого вдруг что-то дошло, широко раскрыл глаза:
- И ты просто взял и убрал травмирующую ситуацию, хотя в любом другом случае попытался бы довести её до совершенства, чтобы получить ясную клиническую картину? Не убеждай меня, что тебе безразличен Орли, Хаус. Это даже не дружеское расположение. Меня бы ты протащил ради точного диагноза через все тяжкие, а его жалеешь. Ты в него влюблён, и Леон Харт правильно боится конкуренции.
Хаус фыркнул, как подавившийся конь:
- Нет, вот уж Харту я тут точно не конкурент.
- Ну, я не это имел в виду, - тоже зафыркал Уилсон.
Хаус вдруг сделался серьёзным:
- Успокойся, Орли никогда не займёт твоего места в моей системе ценностей. Даже не близко. И если я где-то щажу его, где, тебе кажется, не пощадил бы тебя, то это только потому, что твоя психика куда крепче, даже обдолбанная стероидами и цитостатиками в лошадиных дозах, и ты, не смотря на всех твоих тараканов, никогда не бросил бы мне табуреткой в голову без определённой цели – просто со зла.
- Без определённой цели? – переспросил Уилсон, немного ошеломлённый его словами.
- Ну, когда твоя подружка умирала без диагноза, ты поджарил мне мозги, не моргнув глазом, - напомнил Хаус. - Кстати, Орли бы так не сделал, потому что его система ценностей ему бы не позволила.
- Значит, его система ценностей праведнее моей? – ещё более недоумённо переспросил Уилсон, растерявшись от такой сравнительной характеристики. - Ты серьёзно так думаешь?
- Конечно.
- Подожди… Но тогда почему ты говоришь, что…
- Потому что ты получил то, чего хотел, - перебил Хаус. – Я вспомнил, как всё было, и смог поставить диагноз. У тебя всё получилось, и не твоя вина, что её уже нельзя было вылечить.
- Но ты тоже мог умереть, и я это понимал.
- Я тоже. И ты понимал, что я понимаю. Я осознанно согласился рискнуть. И не только ради тебя.
- Ради Эмбер?
- И ради головоломки. От попадания табуретки в голову, кстати, я тоже мог умереть. Но в твоём поступке хотя бы смысл был. Ты готов был рискнуть моей… рисковал моей жизнью, - тут же поправился он. - Он – тоже. Но ты хоть знал, во имя чего это делаешь. А он – просто на порыве, чтобы закрыть мне рот, как будто слова чего-то стоят. Так что по-прежнему мой лучший друг ты, а не он.
- Фу ты… - Уилсон прислонился к стене, почувствовав, как противно ослабели ноги, словно часть лечения только что пошла насмарку. – Я даже не знаю, как реагировать. Словно ты меня сейчас подушкой избил, анализируя всё это.
- Ты странный, Джеймс, - покачал головой Хаус. – Я просто воспроизвожу вслух то, что ты сам о себе думаешь и знаешь, но это почему-то сбивает тебя с ног, как трагическая новость.
- Да ты меня в этой истории какой-то хладнокровной и расчётливой сволочью выставил!
- О хладнокровии я не говорил – только о расчёте. О верном расчёте. Я тогда поставил диагноз, и я не умер. Ты всё сделал правильно. И ты не был хладнокровным. Время уходило - ты паниковал. Ещё ты ревновал, винил себя, винил меня. Ты за соломинку готов был хвататься, и глубокая стимуляция моего мозга показалась тебе просто подходящей соломинкой. Так что договорись уже как-нибудь со своей совестью о взаимном списании долгов по этому поводу. Я не собираюсь предъявлять твой вексель к оплате.
Уилсон помолчал, кусая губы, но, похоже, у него всё-таки немного отлегло от сердца. Наконец, он снова вскинул глаза и упрямо посмотрел на Хауса в упор:
- Вообще-то, слова иногда работают не хуже табуретки. Например, сейчас ты тоже мне именно словами доставил некоторый… - он горьковато усмехнулся над самим собой – дискомфорт. Хотя, наверное, не хотел, да и вообще всё правильно сказал. Но ведь ты и сам раньше говорил, что слова могут убить.
- Я врал. Ничего они не могут, да и ничего, как правило, не значат.
- Ты их просто недооцениваешь. И опять врёшь. Потому что даже для тебя они значат. А для Орли, определённо, значат. Когда он в тебя табуреткой швырнул, он был практически уверен что ты говоришь о его горе, что ты издеваешься, а для него такое именно от тебя было бы… В общем, не от тебя он это вынес бы легче. И не от Харта. Кстати, не факт, что и в этот раз его припадок спровоцировали не какие-нибудь слова Леона. Леон любит его, но он умеет быть жестоким.
- Мы все это умеем, - буркнул Хаус, словно припомнив что-то своё.
-А вот и нет. Например, Чейзы. Ни он, ни она никогда не были жестоки на моей памяти.
- Если не считать жестокостью его решение кастрировать свою младшую дочь.
- Это не жестокость. Ты прекрасно знаешь, что его вынудили. Альтернативой было отобрание ребёнка. И как бы Марта это перенесла? А так от них, наконец, отстали. И если не рыться в чёртовом ДНК, у малышки типичный Вильямс и, судя по первичным тестам, интеллект будет нарушен незначительно. Выйдет замуж, захочет детей – всегда сможет усыновить ребёнка или даже выносить подсадку донорской яйцеклетки. Люди бывают бесплодными и без вмешательства спецслужб. Это не смертельно.
- А если рыться в чёртовом ДНК? – провокационно спросил Хаус.
- Вот даже не начинай! У нас есть, чем заняться. Комбинированная схема, прионные болезни, Гентингтон – тебе хватит, чтобы не заскучать.
- Для начала я пойду и займусь покойной Спилтинг, - решил Хаус. – Кстати, как думаешь, нам смогут разрешить свидание с Лейдингом?
- Зачем?
- Иногда лучше задать прямой вопрос. Тем более, ему терять нечего.
- Зато Воглеру есть, что терять. Нет, Хаус, давай мы пока сами убедимся в том, как на самом деле всё было, а потом просто привлечём Хиллинга и не будем подставлять себя под удар, как Лора и Куки.
- Не очень романтично выглядит, - с досадой заметил Хаус.
- Послушай… у тебя голова не болит? – не без подтекста спросил Уилсон.
- Болит – отчего ей не болеть?
- Достаточно романтично болит?

Голова, действительно, болела. От места её соприкосновения с тростью волны тупой ноющей боли то и дело прокатывались в такт биению пульса вниз, к позвоночнику. Хаус ближе к вечеру проглотил лишнюю таблетку обезболивающего, но это мало помогло. Он даже опрометчиво подумал, что сейчас быстренько пошарится в сети и пойдёт спать, не дожидаясь Уилсона, у которого, кроме лечебной работы, оказалось в связи с исследованиями до чёрта административной – например, надо было проверить план финансирования по отделам, потому что в первом варианте бухгалтерия совершенно забыла гнотобиологическое отделение, и в то же время он оставался консультирующим онкологом, и его то и дело дёргали в приёмное отделение смотреть амбулаторных.
- Знаешь, сколько у нас человек в стационарном отделении? – устало спросил он Хауса, заходя в его кабинет уже глубоким вечером, а Хаус всё ещё сёрфил по сайтам.
- Зачем мне знать? – удивился Хаус. – Пусть Ней об этом знает – бельё и порции еды – её дело.
- Сорок девять, - сказал Уилсон. – На пятьдесят мест, считая реанимацию, стерильные боксы и послеоперационные палаты. И ещё троих я перевёл к Кадди, потому что их пришлось бы класть на пол. А всё из-за рекламы «Истbrук фармасьютикls» - они довольно беспринципно продают свой товар. Как цыгане. Или как Надвацента. Ты видел?
- Что видел?
- Объявление. На сайте больницы, в газете – только что не на заборе: «Инновационные методы лечения безнадёжных случаев дегенеративных заболеваний мозга – болезни Альцгеймера, хореи Гентингтона, рассеянного склероза – и так далее». Между прочим, ты подписал разрешение на его публикацию.
- Я?
- Ты. И бросай привычку подмахивать всё, что тебе суёт Венди, не то когда-нибудь подпишешь кредитное обязательство или брачный договор.
- Венди – твой кадр, я не ожидал от неё такого коварства.
- Она уже давно перекуплена Кадди.
- Что? Я не ослышался? Баньши снова захватила нас в свой пряничный домик и откармливает подачками Воглера? История повторяется?
- С тех пор, как ты выгнал его деньги из «ПП» он раздулся ещё на несколько миллиардов. Кадди, видимо, надеется на хорошие дивиденды.
- Я не стану ей мешать – пусть доит эту корову, если у неё получается. Объявление с забора тоже можешь не срывать – с ним нам будет проще набрать группу для исследования. Там же не написано, что мы свято клянёмся их вылечить. Пусть обращаются, а на полу можешь постелить в гнотобиологии – там тепло… Ну, ты чего?
- Я устал, - признался Уилсон, прислоняясь затылком к стене. – Ничего, не смотри так. Просто устал за день. Много работы, я ещё на реабилитации. Пойдём спать, а? Тебе с твоим сотрясением тоже переутомляться не стоит.
- Сейчас. Зайду к Орли.
Уилсон улыбнулся, но тут же опустил голову, чтобы скрыть улыбку.
- Подожди расцветать, - однако, заметил игру его лица Хаус. – Я не с дружественным визитом. Пока искал что-нибудь о Спилтинг, заодно расшифровал данные с наших мониторов. В частности, с монитора Орли.
- Зафиксировал аритмию?
- Нет. Но мне не очень нравится динамика его интервала PQ – вот, сам посмотри, - он пробежался пальцами по клавиатуре.
Уилсон перевёл взгляд на экран.
- Это то же, что было у меня?
- Узнал? Правильно. Только не у тебя, а у твоего донора. Твоё сердце Чейз хранит заспиртованное в баночке. А я говорю о том, которое у тебя в груди.
- Ну, ты гад! – выдохнул Уилсон привычно и беззлобно. – Вот только у него нет в анамнезе никаких указаний на срывы ритма.
- Он просто недостаточно состарился. Пока основная атриовентрикулярная трасса допускала скоростной режим, всё было нормально, но потом в силу возраста дорожное покрытие испортилось, и приходится время от времени перекрывать движение и делать ремонт, тогда все авто сплавляются по боковой ветке. Проблема в том, что окончание ремонта не всегда согласовано, и тогда происходят аварии – импульсы сталкиваются, сердце ломает ритм, а Орли теряет сознание и когда-нибудь при этом умрёт. Пусть такое состояние  пока что было у него только раз или два, но оно точно будет опять.
- Я просто тащусь от твоих многокомпонентных метафор, - серьёзно сказал Уилсон. – Нужна криодеструкция?
- Сначала нужно определить, какую дорогу оставить функционировать, а какую завалить камнями и поставить шлагбаум.
- То есть, нужна кардиоверсия?
- Да. И абляция. А сначала – согласие на них, поэтому я пойду и расскажу нашей сладкой парочке о том, как это круто. Тебе, как это круто, я уже рассказал. Подпиши. Вот здесь.
- Пустой лист? Ага, сейчас прям!
- Я – не Венди, я тебя не подставлю.
- Я тебе верю. Давай, сядь и сооруди какой-никакой текст.
- Уилсон, у меня сотрясение мозга, я болен, - проникновенно заговорил Хаус. – Мне полагается отпуск по болезни, а вместо этого я героически…
- Давай,- Уилсон протянул руку за папкой. – Сам напишу – иди, получай разрешение Орли. Он будет в восторге – криодеструкция, абляция – в Эл-Эй ему раньше двух недель теперь точно не попасть.

Они взяли, и устроили читку прямо в палате - благо, гранки сценария Бич переслал. Хауса ни тот, ни другой не видели, и он задержался, не торопясь входить.
- Он же в коме! – возмущённо воскликнул Харт, читая с листа, и Хаус улыбнулся, уловив в этом возгласе отчётливые интонации Уилсона. – Ты его крошками засыпал!
- Я его спрашивал – он не возражает, - откликнулся с лёгкой насмешкой Орли. Его заметный британский акцент исчез – теперь он говорил открыто, не опуская звук на диафрагму, а выгоняя его сразу под нёбо, и слова произносил по-американски. У него даже тембр изменился, сделавшись как бы более мажорным, со своеобразной «э»- окраской. Музыкальное ухо Хауса хорошо улавливало такие оттенки, и он подумал, что Новоорлеанский блюз нужно петь именно этим, «киношным» голосом доктора Билдинга.
- Зачем коматозникам в палатах эти экраны? – продолжал Орли.
- Ну… - по интонации Харта стало понятно, что его персонаж прежде никогда не задумывался над этим всерьёз, воспринимая просто как должное. – Есть мнение, что во время комы они могут что-то слышать…
- Но не видеть,- возразил тут же Орли. – Глаза-то у них закрыты. Поставили бы радио…
- Никогда не задумывался, зачем людям вежливость? – спросил Харт, вроде бы меняя тему, но на самом деле нет.
- Чтобы быть хорошими? А может, это просто трусость? Инстинкт самосохранения? Я грублю тебе, ты - мне, и мы взаимно уничтожаемся.
- Не исключено, - со вздохом согласился Харт – явно просто для того, чтобы не продолжать заведомо проигрышный разговор.
Хаус повесил трость на запястье и захлопал в ладоши, одновременно делая шаг вперёд, чтобы датчики заметили его, и двери палаты раздвинулись, пропуская. Оба - Харт и Орли - вздрогнув, резко повернулись  к нему.
- Какого чёрта вам надо? – резко спросил Орли всё с тем же акцентом, и Хаус понял, что говорит с Билдингом, а не с его исполнителем, а если уж идти до логического завершения, то с самим собой.
- Пришёл сказать, что вы напрасно тратите время на зазубривание этих реплик. У вас нет никакой очаговой пневмонии, Орли.
Орли мгновенно выцвел, как опущенный в хлорку:
- Так значит, это всё-таки рак?
- Какой ещё рак? – насторожился Леон. – Вы же…
Но Хаус не дал ему договорить:
- Нет, рака у вас тоже нет. Есть истерия, заставившая ваш организм по моей команде взвинтить температуру и начать задыхаться. То, что я вам показал на снимке – просто нормальная лёгочная ткань. Но я здесь не по этому поводу.
- Нормальная лёгочная ткань? – переспросил Орли. – Тогда что со мной? Вы же не просто пошутили… Эта температура, кашель… да мне дышать трудно!
- Я не пошутил, я поставил на вас эксперимент. Хотел узнать, насколько выраженной может стать клиническая картина, спровоцированная внушением. Не стройте свирепую физиономию, Харт, это, действительно, важно.
- Но кашель был и до вашего эксперимента, - с сомнением проговорил Орли.
- Кашель – следствие лёгкой простуды, а всем остальным рулит вегетатика, которой рулит подсознание, которым рулит… ну, ладно, а то мы скоро так до крысы доберёмся. Словом, эти симптомы называются «психосоматика» и проходят сами собой. А вот приступы аритмии – другое дело.
- Какие приступы аритмии? У меня не было приступов аритмии… Или вы опять шутите?
- Нет, мне об этом сказал кардиомонитор, а он шутить не умеет.
- То есть вы зафиксировали приступы аритмии при мониторировании?
Хаус иронически изогнул бровь:
- У вас эта реплика тоже вон на тех листочках записана? Долго учили?
- Почему бы просто не ответить на простой вопрос? – вмешался уже давно еле сдерживающийся Леон.
- На простой вопрос простой ответ: нет.
- Тогда почему вы…
- А это уже более сложный вопрос. И если вам кто-то сказал, что я собираюсь читать популярную лекцию о ранней аппаратной диагностике фатальных аритмий, он вас обманул.
- А если в двух словах? – снастырничал Леон.
- В двух словах: вам нужна операция на сердце, если вы планируете дожить до третьего сезона своего блокбастера.
Орли помолчал, озадаченно потирая лоб.
- Я… потерял сознание в номере из-за этого? – наконец, спросил он.
- Не знаю. Не исключено.
- Что за операция?
- Возможны варианты. Сначала нам придётся провести кое-какое дообследование. А потом либо вам подведут к сердцу гибкий катетер и введут через него криокоагулянт, либо раскроют грудную клетку и прижгут несколько наиболее ретивых нервных волокон. Вместе с реабилитацией займёт дней пять. И ещё неделю понаблюдаетесь амбулаторно.
- А что будет, если не делать этой операции?
- Я отлично помню – помню, как будто это было только вчера, - вдруг негромко заговорил Хаус, словно собрался рассказывать сказку. – Вечер, но ещё не поздний. От окна оранжевые квадраты на полу. Орган. Уилсон был в лёгком летнем пальто – так и не снял его. Он казался просто усталым – ничего такого. Я играл, он слушал… Я не сразу понял – просто почувствовал, что что-то не так. Думаю, к этому моменту сердце простояло уже минуты две. И, пока я дышал и качал, я думал, что, может быть, Уилсона там уже нет, и я реанимирую просто мясо для нашего овощехранилища. Но я помню абсолютно всё. Как пуговица отлетела и ударилась в стену – я и ночью с закрытыми глазами найду место, куда она ударилась. Как в такт моим толчкам в грудную клетку сдержанно гудел орган. Помню стук, с которым ударилась об пол голова Уилсона, когда я, торопясь, стащил его с дивана. Даже помню вкус его губ – я дышал рот-в-рот и чувствовал апельсиновый аромат его жвачки… Зачем я всё это говорю, Харт? – вдруг оборвал он сам себя и вопросительно посмотрел на слегка побледневшего Леона.
- Я понял, - быстро сказал Харт и проникновенно посмотрел в лицо Орли. – Нужно оперироваться, Джеймс.
- Немного страшно… - улыбнулся Орли.
- Завтра в одиннадцать сделаем диагностику проводящих путей. Это – тоже инвазивный метод, - деловито стал объяснятьХаус. – Вам введут гибкий электрод через венозную систему и снимут что-то вроде кардиограммы, но прямо с сердца. Потом мы будем решать, как именно справиться с патологической проводимостью, и заодно обследуем вас, чтобы не пропустить других, кроме психических, причин температуры и кашля. Если всё пойдёт нормально, ещё через день мы прооперируем вас и устраним патологическую импульсацию, а вместе с ней – опасность фатальной аритмии. Сутки мы будем наблюдать, всё ли идёт, как надо, ещё через сутки снова проведём проверку проводящих путей в условиях, приближённых к боевым, а потом дождёмся организации шва и выпишем. Обычно это занимает меньше времени, но в данном случае, благодаря рекламе «Истbrук фармасьютикls», мы переполнены, и операционные расписаны, как вальсы светской львицы. С другой стороны, пока мы возимся с вами, подойдёт срок очередной биопсии вашей почки, Харт.
- Третий раз? – ужаснулся Леон. – А вы помните о том, что у меня никак не больше одной почки. Хаус? Вы мне там хоть что-нибудь от неё оставьте.
- Почки для слабаков, - машинально откликнулся Хаус, чьи мысли, казалось, внезапно изменили направление. – Диализ круче. Зато узнаете свои перспективы поопределённее, чем в начале курса. Будете, хотя бы, иметь представление о том, стоит ли продлевать контракт.

Он не заметил, как заснул. Сидел, писал, задумался, прикрыв глаза для сосредоточенности – и очнулся от того, что кто-то трогает за плечо, щекой на исписанном листе, влажном от натекшей слюны.
- Господи, ты только посмотри на себя! – засмеялась Марта, протягивая ему открытую пудреницу. – Я буду звать тебя теперь Мистер Промокашка.
Осоловевший со сна Уилсон машинально потрогал щёку, на которой синели разводы отпечатавшегося текста.
- Подожди, не трогай, - Марта выдернула из стоявшей на столе упаковки влажную салфетку. Дай-ка, - и принялась оттирать с него пасту, поджав от усердия губы.
Уилсон молчал, послушно повернув голову.
- Что ты писал? Я даже не думала, что кто-то ещё пользуется ручкой иначе, чем для подписей.
- Я – ходячий анахронизм, - проговорил Уилсон, всё ещё хрипловато. – Забыла? Я ещё и туфли шнурую.
- А это нельзя на завтра перенести? Смотри, как ты устал. Или лучше дай мне, я напечатаю, подпишешь – и всё. Я быстро печатаю.
- Спасибо…
- Ну вот, всё, - она скомкала салфетку и бросила в корзину для бумаг. - Теперь эта щека у тебя не синяя, а красная. Как будто я тебя по ней отхлестала. Больно? Горит?
Она проговорила это так непосредственно, и ещё пальцами провела так щекотно и мягко, что у Уилсона в мозгу что-то щёлкнуло, переключая режим или включая сволочь – кто знает.
- Ты никогда не думала, - вдруг спросил он, - изменить Чейзу со мной?
Это было в большей степени по-хаусовски, чем по-его - огорошить таким вопросом и наслаждаться реакцией.
- Думала, - неожиданно вполне серьёзно ответила Марта. – Ты же чувствуешь, что нравишься мне, и при других условиях я, наверное, могла бы. Но сейчас это нечестно по отношению к Чейзу. Он – мой муж, а у нас с тобой не такие отношения, чтобы всерьёз выбирать между вами. Так что ради разового экспериментального секса с другом, который мне нравится чуть больше, чем друг, разрушать семью, мне кажется, глупо - ограничимся пока поцелуем в щёчку, ладно? – и, действительно, чмокнула его во всё ещё горящую от салфетки щёку.
- Да, я, кажется, понимаю, почему Хаус зовёт тебя «Ужас, летящий на крыльях ночи»,- пробормотал он, ошеломлённо глядя на неё. – Так обстоятельно меня ещё ни разу не отшивали. Не завидую Чейзу, если ты и с ним всё так анализируешь…вслух.
- Но ведь ты пошутил,- спокойно проговорила она, пытливо заглядывая ему в глаза.
- Конечно…
- Я так и подумала. Собственно говоря, я и шла сюда поэтому.
- Почему «поэтому»?
- Ты знаешь,что Блавски собирает документы на усыновление?
Уилсон не знал и удивился – даже, пожалуй, неприятно удивился – было, как когда-то у него с кошкой, словно Блавски расписалась в одиночестве и зашла с другой стороны. Он уже решил, что там у него всё, но почему-то покоробило. Однако, виду он постарался не подать, а вместо этого мрачновато пошутил:
- Это влияние дружбы с Кадди. Учится плохому…
- Усыновить сироту хорошо, а не плохо, - строго сказала Марта, не поддержав шутку.
- Да-да, конечно, но зачем ты пришла с этим ко мне?
- По двум причинам. Скажи, ты больше совсем не любишь Блавски?
- Ну, Марта… - он помотал головой со смешанным чувством восхищения и укоризны. – Вот это только ты можешь так спросить, как будто лёд за шиворот…
- А ты не можешь ответить? Это простой вопрос.
- Это очень сложный вопрос, - возразил он, стараясь удержать лезущую на лицо усмешку – злую и некрасивую.
- Хорошо. В оценке сложности этого вопроса уже ответ, - удовлетворённо сказала она. – Тогда тем более нужно, чтобы ты знал.
- Что знал?
- Что она собирается усыновить мальчика, которого привёз старик из Ванкувера. С которым у тебя неверифицированное совпадение ДНК.
Уилсон открыл рот и снова закрыл. Как рыба.
- Откуда ты… про тест?
- Хаус делал запрос по открытой линии. Я отследила.
- Ах да, забыл, что ты – хакер гонорис кауза. Мы, что ли, все у тебя под колпаком?
Марта покачала головой:
- Только те, кто мне интересен.
- А это как укладывается в твою шкалу нравственных ценностей, шпионская деятельность в сети, а, Мисс- Бескомпромисс ?
- Это просто ужасно, шпионить за друзьями, - Марта подняла голову и посмотрела ему в глаза очень серьёзно. А потом вдруг засмеялась.- Но зато так весело!
Уилсону показалось, что он уловил в её тоне нотки, привычные для Чейза. А может, и для Хауса – Чейз во многом подражал своему прежнему боссу.
Потом он подумал, что Марта могла узнать и то, что он запрашивал карту Спилтинга во Франклине. Ему сделалось не по себе. Кажется, Марта прочитала в глазах его чувство, потому что выражение её собственного лица сделалось расстроенным.
- Джимми, я пошутила, - сказала она. – Я ничего не отслеживаю – просто, как ты и предложил, хотела оформить документы мальчика, чтобы кто-нибудь подал на усыновление. А оказалось, что Блавски уже оформляет пакет. И анализ ДНК там был тоже. Кстати, крайне некачественный. Я тут же позвонила Хаусу, чтобы спросить, для чего он заказывал тест.
- И он рассказал?
- Про Айви Малер? Да, рассказал. Но я и сама… - она вдруг осеклась и прикусила язык, но было поздно.
- Что ты сама? – пытливо сощурился Уилсон.
Марта густо покраснела.
- Не сердись. Когда тебе было совсем плохо, и мы не знали, что с тобой, мы с Кэмерон… ну, это обычная практика Хауса – ты же знаешь. Мы пошли в вашу квартиру посмотреть, может быть, что-то натолкнёт на мысль…
- Так… - Уилсон почувствовал холодок между лопатками. – И что вы там нашли?
- Просто несколько фотографий. В альбоме, на котором было написано «Молитвы на каждый день». Девушка с косой – это ведь была она, да? Айви Малер из Ванкувера?
- Да, но… постой: альбом был заперт на ключ…
- Был… - вздохнула Марта. – Мы его опять заперли потом…
Уилсон засмеялся нехорошим смехом:
- Нет, это не жизнь – это непрерывное сканирование всего тела шагом в два миллиметра. Похоже, я уже чихнуть не могу, чтобы это не занесли в какой-нибудь реестр… Там же не было подписи.
- Я сопоставила, - вздохнула Марта. – С фотографиями женщин ты придерживался хронологии, и потом, когда Хаус назвал имя…
- Хауса я убью – это даже не обсуждается. Но ты…
- Просто ты мне не безразличен, - сказала Марта. – А про Айви Малер я слышала гораздо раньше – когда ты был ещё в Ванкувере, и Хаус через неё искал тебя.

Буллит стоял перед зеркалом, прикидывая, как будут выглядеть на его протезе чёрные рейтузы. Он получил приглашение в свой старый клуб на торжественную церемонию по случаю юбилея председателя – старый темнокожий Джэд, чем-то похожий на Вуда, праздновал семидесятипятилетие – и хотел доказать этой кучке реально чокнутых парней, да и себе заодно, что он ещё жив, и необходимость ходить на протезе – ещё не конец света. Но протез мог всё испортить, а подходящих кюлотов у него не было. На всякий случай он полистал предложения с распродаж, но, это общеизвестно, что когда что-то необходимо, как раз его-то и нет. Все просто помешались на красном и оранжевом, но неяркому и неброскому Буллиту эти цвета попросту не шли. Он бы предпочёл цвет морской волны или серо-голубой, только не эту расцветку бешеного попугая. Лосины были классные, но они все слишком уж откровенно демонстрировали его покалеченную ногу. Хотя, может быть, вот эти, со стразиками…
- Бери брюки, - раздался за спиной голос, заставивший подпрыгнуть и чуть не уронить телефон.
- Хаус!
- Чего ты ещё раздумываешь? К ним нужны ботфорты –как ты будешь на протезе надевать такие сапоги, хотел бы я знать. Бери брюки – под них можно хоть кеды нацепить.
- Что вам здесь нужно? – слегка ощетинился Буллит, потому что не смотря на дельный совет, в голосе Хауса звучал пренебрежительный сарказм.
- Дурацкий вопрос, амиго. Если я пришёл в гистоархив, то ежу понятно: мне нужны архивные материалы.
Буллит перестал думать о штанах. Это уже была его работа.
- Чьи именно? – предупредительно спросил он, перебираясь к экрану и щёлкая мышкой.
- Леона Харта. Это ещё до тебя, Куки делал. Найди мне всё.
- Хорошо. Мазки тоже будете пересматривать?
- Нет, только срезы, - Хаус включил подсветку и уселся перед микроскопом, и по тому, как он пристроил на крючок сбоку стола свою трость, Буллит сообразил, что это надолго.
Он нашёл двенадцать стёкол, сверяясь по старой, тоже ещё Куки созданной, картотеке, а про остальные неохотно разъяснил:
- Какие-то ещё пострадали при разгроме гистоархива, тогда, во время убийства.
- Как восстанавливали уцелевшие? По номерам?
- Некоторые номера были нечитаемы. Мы с доктором Лейдингом пересматривали по описаниям.
- А эти?
- И эти. Корковое вещество правой почки, биоптат ткани окологлазничной клетчатки, мозговое вещество правой почки, срез лоханки, корковое вещество левой почки, пункционный биоптат левой почки, пункционный биоптат донорской почки, срез сосочка, срез мочеточника, околопочечная клетчатка, поперечный срез почечной артерии, биоптат слизистой ротовой полости.
- Хорошо, положи стёкла по номерам и можешь проваливать. Иди спать. И не покупай обтяжку – с протезом будешь выглядеть, как идиот… или как идиотка, - поправился он, склоняясь к окуляру.

- Половина второго ночи, - сказал Уилсон без укоризны – просто констатируя факт.
Хаус крутнулся на табурете: Уилсон стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел на него красными усталыми глазами.
- И почему ты не пошёл спать?
- Сочинял план инвазивного исследования сердца Орли. С обоснованием... Хаус, ты знаешь, что Блавски хочет усыновить ребёнка Айви Малер?
- Ей могут не разрешить, - пожал плечами Хаус. – Из-за онкологии.
- Этой онкологии сто лет. И никаких признаков рецидива. Думаю, медкомиссия одобрит.
- Ну, это хорошо…
-Хорошо? –возмутился Уилсон, отлипая от косяка, и даже руками всплеснул. – Это – хорошо?
-Конечно, хорошо. Ребёнок попадёт в хорошите руки, Блавски реализует недоступную для неё функцию материнства, у тебя отпадёт надобность выяснять, имеешь ты отношение к этому ребёнку или нет. Более того: выяснять это станет, скорее, плохим, чем хорошим, поступком, тебе не понадобиться врать самому себе и стараться делать хорошую мину при плохой игре.
- Фс-с… - Уилсон издал звук, больше всего напоминающий шипение аэрозольного баллончика и взъерошил рукой волосы – после всех химиотерапий они сделались у него волнистыми, но сильно поредели. – Вот ведь ты так говоришь, что, вроде, и не придерёшься. Ты серьёзно думаешь, что я могу с лёгким сердцем забить на вопрос, мой или не мой это ребёнок?
- Хочешь знать что я думаю? Я серьёзно думаю, что в данной ситуации это было бы единственным разумным решением с твоей стороны. Но ты, конечно, всё сделаешь по-своему, а потом будешь мучительно расхлёбывать то, что заварил. Опрометчивость наказуема. И я, кстати, только что нашёл этому доказательства. Иди-ка, взгляни сюда, только резкость не сбей, - и он чуть подвинулся в сторону, обеспечивая Уилсону доступ к микроскопу.
- Ну? – Уилсон заглянул в окуляр. – Срез почки Харта – я это стекло уже видел. Косвенные признаки факоматоза.
- А это? – Хаус поменял стёкла.
- Банальный мезангиопролиферативный клубочковый нефрит. Хотя нет… не совсем банальный. Лимфоцитарная инфильтрация выражена слишком сильно, но, в принципе, бывает. И что? При чём тут опрометчивость?
- Возьми журнал.
Уилсон пожал плечами и вытянул с полки огромный гроссбух – один из трёх там лежащих.
- Номер… Хаус отвёл стекло, снятое с предметного столика, подальше от глаз – дань развивающейся дальнозоркости – и прочитал вслух четырёхзначный номер. – Давай, найди в журнале описание. Прочти.
- Ну, допустим… - Уилсон перелистнуд несколько страниц. – Пациент: Леон Харт, биоптат удалённой почки, дата изъятия… - но тут его глаза, бегущие по тексту с опережением, остановились и расширились от удивления:
- Что за чертовщина! Это не то стекло!
- Ага! – сказал Хаус.
- Не понимаю, чему ты радуешься – это же была твоя теория наследственного факоматоза.
- Вовсе нет. Это было твоё видение. Я строил предположение на клинике, наследственности и определённой трактовке симптомов. На стекле факоматоз увидел ты.
- Но это не то стекло!
- Зато у тебя под объективом – то. Когда Надвацента зарезал Лору и Куки, тут всё вверх дном было, - Хаус снова поменял препарат и жестом предложил Уилсону и его посмотреть. – Буллит сказал, что они с Лейдингом приводили картотеку в порядок – ещё до того, как он стал цитологом, насколько я понял. Стёкла были перепутаны, они восстанавливали их по журналу, а твой Буллит до сих пор смотрит стёкла, как воплощённая катаракта. Здесь след клея – значит, номер приклеивали снова. Это как раз из тех неопознанных стёкол, которые подписывали вновь по наитию. Интересно, много ещё перепутали? Что видишь?
- То же самое, мезангиальный нефрит с лимфоцитами.
- Это – другая почка Харта. Похоже на описание в журнале?
- Да, но…
Просто было некое стекло с факоматозом, на него по ошибке наклеили номер Харта, а где теперь стекло Харта, никто не знает, и не узнает, пока толковый цитолог не увидит, что описание в журнале никак не похоже на мезангиопролиферативный нефрит.
- Но у нас, кажется, не было никого с факоматозами…
- У нас – нет, а в архиве «ПП» - был.
- И ты думаешь, что его стекло перепутали со стеклом Харта?
- Если это не многоходовая путаница. Зато я знаю, чем тебе теперь занять Буллита – заставь его всё пересматривать и нумеровать по новой – и архив в порядок приведёт, и ему на пользу. Так, глядишь, к концу года тебе уже не понадобится пересматривать за ним каждое стекло.
- Подожди… - Уилсон отодвинулся от микроскопа и в замешательстве потёр шею. – Но тогда…
- Вот именно, - созначением подтвердил Хаус.
- Ты облажался.
- И ты – тоже.
- То есть, это не Реклингаузен?
- Не Реклингаузен, не Бурневилль, и вообще не факоматоз, а именно мезангиопролиферативный гломерулонефрит с выраженной лимфоидной инфильтрацией.
Уилсон потёр ладонями лицо, словно всё ещё не в состоянии до конца осмыслить происходящее.
- Значит, мы можем увеличить супрессивную терапию против аутоагрессии и не бояться прогрессирования того, чего нет?
- И наш красавец, балансирующий на шатком мостике над пропастью, получит целый Бруклинский мост с каменными перилами. И, кстати, первое, что он сделает, подаст на нас в суд за неверную диагностику и неверное лечение. А если не он сам, то Орли или Бич. В общем, найдётся, кому.
- Перестань. Ты прекрасно понимаешь, что никто из них этого не сделает.
- Пойдёшь ему сказать?
- Сейчас? – Уилсон посмотрел на часы. – Нет. Скажи, с чего ты решил пересматривать препараты?
- С того, что вдруг поймал себя на том, что мы всё время смотрели только одну почку, а удалили-то обе, и, насколько я знал Куки, у него никогда ничего не пропадало. Просто Харт мне сказал, что у него всего одна почка, а я подумал: а было-то две – почему мы смотрели только одну?
- Интраоперационно смотрели обе – здесь, в журнале, есть запись, - Уилсон заинтересованно рылсяв архивной бухгалтерии.
- Покажи! – потребовал Хаус. Вот видишь. И ни слова про факоматоз.
- Тогда ты об этом не подумал. А странно, что ты подумал об этом, а стёкла как раз перепутали так, что ошибка подтвердила твою теорию?
- Не странно. Если бы она не подтвердила теорию, мы забыли бы и об ошибке, и о теории. В мире постоянно случаются тысячи мелких совпадений, и самые значительные пишут в «чудеса», а на незначительные не обращают внимания. Се ля ви.
- А знаешь… - вдруг задумчиво проговорил Уилсон. – Я всё равно не верю, что Лору и Куки Надвацента убил по указанию Воглера. Воглер, конечно, мерзавец, может быть, даже и убийца, но он бы стал комбинировать, манипулировать, давить, подкупать... Мужика с ножом он бы не заслал.
- Почему ты сейчас заговорил об этом? – нахмурился Хаус.
- Так… подумал, а вдруг мы и там оказались обманутыми каким-то совпадением...
- Рано судить, как далеко может зайти Воглер. Мы всё ещё не знаем подробностей смерти его отца, - напомнил Хаус. – И всё ещё не до конца понимаем роль Лейдинга в смерти Спилтинга.
- Лейдинг пока жив, -сказал Уилсон. – И доступен диалогу… при определённых условиях.
- Но, в любом случае, не прямо сейчас. Прямо сейчас я иду спать.
- И я, -сказал Уилсон, с трудом сдерживая зевоту.
- Да! – вдруг коротко рассмеялся Хаус. – Ты знаешь, за каким занятием я застал сегодня твоего протеже-гистолога?
- За каким? – без особенного интереса спросил Уилсон. Он, действительно, здорово устал и больше всего на свете хотел спать.
- Выбирал себе по каталогу неформальные шмотки, - таинственно понизив голос, сообщил Хаус. – Не мог решить, заказать узкие штаны под латы или кюлоты.
Уилсон бровями изобразил заинтересованность. А потом вдруг улыбнулся:
- Ну… это же хорошо?
- Это так же хорошо, - серьёзно сказал Хаус, - как после снежной зимы найти привычный с прошлого лета куст сарсапарели, о котором думал, что он замёрз.
- Да ты поэт! – изумился Уилсон.
- Точно, - охотно подтвердил Хаус. - А сарсапарель – отличное лекарственное растение, используемое против венерических заболеваний, герпеса и язв половых органов.

- И чьё это ДНК? – подозрительно спросила Кадди, разглядывая образец.
- Предположительного отца ребёнка, разумеется. Матери обычно в курсе, родного ли сына воспитывают.
- Блавски, ты темнишь, - погрозила пальцем Кадди. – Если ты собираешься усыновить этого мальчика, но у него имеется родной отец, ты нарушаешь все правила, проводя усыновление без его ведома.
- Пока я не сделаю тест, - резонно возразила Ядвига, - я никак не смогу знать наверняка, имеется ли у него родной отец.
- Хорошо, - с многообещающей интонацией Кадди согласно наклонила голову. – И кто он?
- А ты не можешь просто сделать тест, не задавая вот этих всех вопросов?
- Здесь что-то не так, - убеждённо покачала головой Кадди. – Ты не хочешь вопросов, но не сделала тест обычным образом, не заказала сама ни как врач, ни как пациент – значит, ты хочешь чего-то особенного, особого контроля, особой тщательности…
- Потому что один раз этот тест уже делали и запороли. Результат сомнительный, то есть почти никакой. А мне надо знать точно.
- Зачем?
- Да Лиза, чёрт возьми! – вышла, наконец, из себя Блавски. – Я же не на три дня поиграть его беру – я собираюсь его растить и воспитывать, как своего. Это серьёзно, и если я подозреваю, что некий человек является его отцом, я хочу, во всяком случае, знать это наверняка. Ну, разве ты не хотела бы определённости, если бы у тебя появились подозрения, что отец твоей Рэйчел, например… например, Хаус.
- А ты подозреваешь, что отец этого мулатика – Хаус? – Кадди так вытаращила глаза, что стала похожа на автомобиль с дальним светом.
- Ещё не хватало! Нет, Лиза, не в обиду тебе будь сказана, но для главврача такого крупного объединения, как «ПП», ты слишком… шаблонизирована.
Но Кадди не дала себя сбить с толку даже таким выпадом.
- Лейдинг? Корвин? Уилсон? Наверняка один их этих троих, иначе тебе было бы плевать.
- Что ты только говоришь! Да они с дедом вообще не здешние, они же приехали из… - тут Блавски поспешно прикусила язык, но было поздно. Кадди хищно кинулась к клавиатуре ноутбука, вызывая базу данных «Двадцать Девятого Февраля», к которой у ней, как у старшего партнёра, всё ещё сохранялся доступ.
- Что ты делаешь? – тщетно взывала Блавски. – Зачем тебе…?
- Так… Значит, откуда они у нас прибыли? – глаза у Кадди горели азартом. - Из Канады? Ванкувер? Ах так… - она повернулась к Блавски с торжествующим видом. – Так ты не просто хочешь его взять под опеку, а на условиях?
- На каких ещё условиях? Да Джим ничего не знает…
- Не знает? А кто заказывал первый тест, который, как ты говоришь, вышел неинформативным? А-а, - не говори! –тут же махнула она рукой. – И так знаю. Хаус?
- Хаус, - не стала отпираться Блавски.
- Это он тебе присоветовал взять мальчика?
- Нет, он ничего не знает ещё… Надеюсь, что не знает, - тут же поправилась она.
- Хаус? Не знает? – Кадди громко фыркнула. – Так ты думаешь, он по глупости заказал тест в сомнительной лаборатории и удовольствовался сомнительным результатом? Да ещё позволил тебе сунуть туда нос? Ядвига, ты – телёнок. Хаус никогда ничего не делает просто так. Но, увы, самое сложное просчитать его мотивы…. Иди!- она решительно цапнула контейнер с образцами. – Я сделаю тест!

Будильник надрывался уже в третий раз, но теперь из-под кровати – похоже, он успел в попытке заглушить спихнуть его с тумбочки. Хаус свесил голову через край кровати и попытался рукояткой трости поддеть чёртову пищалку. Будильник не поддался и пищать не перестал. Раздражающий писк продолжался и продолжался до тех пор, пока в дверях не появился босой заспанный Уилсон.
- Тебе нравится этот звук? – кротко осведомился он.
- Нет, просто никак не выловлю поганца.
- У тебя неподходящая удочка – в этом дело. Пусти-ка, - он пружинисто присел, согнулся так, что колени задрались выше ушей, и вытащил злосчастный будильник из-под кровати.
- Ты совершенно свободно двигаешься, - сказал Хаус с какой-то странной интонацией в голосе – уж точно не ликующей. – Пластично и произвольно. Ты здоров…
Уилсон удивлённо посмотрел на него:
- Ты как будто из-за этого расстроен…
- Не неси ерунды, - поморщился Хаус. -  Конечно, я не расстроен. Я рад за тебя. Просто меня немного беспокоит…
- Что?
- Что операцией удалось так хорошо всё поправить. Меня не оставляет ощущение какого-то подвоха. Смотри: у тебя уже было столько шансов умереть, стать овощем, остаться паралитиком, чокнуться, и ни одного ты не отринул, не повертев в руках, как меняла фальшивую монету, но и ни одного не принял, как-то умудрившись увернуться от каждого, как хороший игрок в доджбол.
- Ну и что? – кажется, не совсем понял Уилсон.
- Но ты плохой игрок в доджбол, - безжалостно заклеймил Хаус. - Это – удача, слепая и бессмысленная, и, как слепую и бессмысленную, я не могу её ни спрогнозировать, ни рассчитать, а поскольку существует такая штука, как распределение Гаусса…
- …ты решил заделаться фаталистом, да ещё и самого мрачного толка, - подхватил Уилсон. – Это от боли, Хаус. Я сейчас принесу воды, ты проглотишь свои таблетки, и мир станет чуточку благосклоннее к тебе.
- Ну, неси, - буркнул Хаус, судя по всему, не разубеждённый. – Почему бы тебе и не обслужить меня, раз для тебя всё это стало так легко.
- О' кей, - Уилсон вышел на кухню за водой, и очень скоро оттуда вдруг раздался грохот, отчаянный вопль: « Пошла!», - и звук падения тела.
- Что случилось?! – испуганно окликнул Хаус.
- Проклятая тварь случилась! – отозвался Уилсон так же испуганно, высоким и чуть ли ни слезливым голосом. – Откуда она здесь взялась?!
После этих слов Хаус, не смотря на боль, ещё не утолённую препаратом, не усидел. Бросил таблетку в рот, не дожидаясь обещанной воды, и, тяжело опираясь на трость, поспешил в кухню.
Уилсон сидел на полу в луже воды, смешанной с кровью, держась обеими руками за голову, вокруг него блестели осколки стекла, валялся помятый термос и механическая овощерезка, а в углу, выгнув спину, замерла в каталепсическом припадке белая пушистая кошка с приплюснутой мордой.
- Она сиганула прямо со шкафа мне на голову, прихватив с собой вот это и вот это, - он поочерёдно указал на овощерезку и термос. Для этого ему пришлось оторвать руку от головы, и Хаус увидел кровоточащую рану, над которой волосы слиплись и закурчавились.
- А это сделал термос? – спросил он, указывая на голову Уилсона.
- Думаю, овощерезка, у термоса нет острых краёв. Хаус, Бога ради, скажи, что ты тоже её видишь!
- У тебя дежа-вю, да? – посочувствовал Хаус. – У меня тоже. Вижу. Белая кошка – точь-в-точь твоя Сара. Вон там, в углу. Похоже, напугана не меньше твоего.
- Да откуда она взялась?
- Материализовалась прямо на шкафу. Думаю, это твой персональный ангел-хранитель.
- Скорее, дьявол-губитель. Она мне ещё и футболку порвала, - Уилсон показал располосованное плечо – футболка на нём висела клочьями, тоже окровавленными.
- Ты не прав, Хаус, - проговорил он почти торжественно. – Я, действительно, уворачивался пока – и успешно – от смерти – но все призрачные кошки, все бешеные собаки и сумасшедшие пациентки, все долбанные овощерезки и бандиты с ножами на трассе, все чёртовы эскалаторы – мои. Зря ты беспокоишься, это – равновесие. Моя карма в порядке. Просто мне прилетает мелкой монетой, что, памятуя о твоей ассоциации с менялой, закономерно и примечательно… Ну, вот откуда? Откуда она? Я про кошку.
Хаус потянулся к слегка расслабившейся кошке тростью. Та снова зашипела, как змея, и круче изогнулась, замерев так.
- Осторожнее, она сейчас на тебя бросится, - предостерёг Уилсон.
- Так это Сара или не Сара?
- Я уже забыл, как она выглядит – она же у Блавски оставалась всё это время – я её давно не видел.
- Ну, наверное, для неё разлука оказалась более невыносимой, чем для тебя, раз она решила тебя навестить, - Хаус сделал ещё одну неубедительную попытку.
- Оставь ты её в покое, не пугай. Она так только хуже…
- Смотри, - только теперь заметил Хаус, - на ней ошейник.
- Может, когда она успокоится, мы сможем рассмотреть…
- Вот что, - решил Хаус. – Давай-ка, поднимайся – у тебя уже штаны промокли. Иди в ванную, я перевяжу твои боевые раны, а потом напечатаем на принтере объявление и повесим в туалетах – думаю, уже к обеду мы будем знать про эту кошку все подробности. Туалеты - самые посещаемые места в больнице, и кошара эта, точно, пробралась через больницу, если не материализовалась прямо на шкафу, потому что ход на улицу заперт и щелей там нет.
- То есть, мы уйдём, и оставим её здесь? – с чувством, близким к ужасу, спросил Уилсон.
- Предпочитаешь взять её с собой?
- Подожди. Мы оставим её здесь одну? В нашей квартире?
- И что? Ну, нагадит она тебе на одеяло – велика беда.
- А если она посдирает со стен моих бабочек? – с напором спросил Уилсон.
- Я куплю тебе новых, - пообещал Хаус и протянул руку.- Вставай.

Рана на черепе Уилсона оказалась, слава Богу, всего лишь царапиной, только кровоточащей, как все раны на черепе, изо всех сил. На плече продольные глубокие борозды выглядели куда хуже.
-Она просто съехала по мне, как по канату, - страдальчески сообщил Уилсон, косясь на располосованное плечо. – Нарывать будет – у неё под когтями останки умерщвлённых мышей, а пропахала на пол-сантиметра в глубину. Хорошо, лицо не зацепила.
- Надо залить раны кипящим маслом, - с серьёзным видом сказал Хаус. – Чтобы не прикинулся антонов огонь. Или, может, сразу ампутация? Бережёного Бог бережёт.
- Хватит прикалываться. Обработай уже всё это, и я, наверное, приму антибиотик широкого спектра. Хотя не факт, что поможет.
- У неё там могла ещё и слюна быть, - подлил масла в огонь Хаус. – С возбудителями бешенства. Может, антирабичку заодно уж?
- Проще кошку понаблюдать. Хаус, хватит издеваться надо мной. Мне, между прочим, по-настоящему больно, и вообще, меня чуть инфаркт не хватил. Дежа-вю, ты сказал. Ещё какое дежа-вю…
- Так ты там что стакан разбил, и поэтому в луже сидел? Или…? – не унимался Хаус, его собственная взвинченность выходила вот так, с подколками.
- Да хватит ржать! У меня реально от неожиданности чуть сердце не выпрыгнуло, и сейчас ещё – я чувствую – долбит не меньше сотни. А если это подстава?
- На такой неверный шанс, - сказал Хаус, - даже дурак ловить не будет. Зря ты психуешь. Напишем объявление, и уже к середине дня найдётся ротозей или, скорее, ротозейка, притащившая животное в больницу и потерявшая его. И никакая это не Сара – персиянки все на одно лицо –то есть, морду, как будто их гидравлическим прессом штамповали… А теперь терпи, - он плеснул на царапины жгучий антисептик.
- Ф-фак!!! – взвыл Уилсон. – В самом деле, что ли, кипящим маслом прижигаешь?
- Подуть? – участливо предложил Хаус.
- Себе подуй… через соломинку, изверг!
- Зато заражения не будет – по-моему, без флегмоны ты прекрасно обойдёшься. Вообще, человеку на иммуносупрессивной терапии не капризничать бы из-за неласковости антисептика, а?
«Мяу» - раздалось от двери. Кошка, чей каталепсический абсанс, похоже, разрешился, возникла в дверях и теперь помахивала хвостом, пристально глядя на обоих, как по команде, повернувшихся к ней мужчин.
«Мяу», -требовательно повторила она и неторопливо направилась прямо к Уилсону.
- Эй, - тревожно окликнул он. – Если ты идёшь царапаться, то лучше не…
Но кошка как раз достигла его ног и, наклонив голову так, словно собралась бодаться, толкнулась лбом в незащищённую штаниной щиколотку.
- Хаус, - проговорил Уилсон с лёгкой тревогой в голосе, - она ласкается…
- Ну, погладь её…
- Сам погладь.
- Она к тебе ласкается – не ко мне.
Уилсон протянул руку и нерешительно провёл пальцами по кошачьей холке. Бодание стало интенсивнее.
- Жрать хочет, - определил Хаус. – У нас там было молоко в холодильнике… Нет, стой, я сам, - подорвался он, вспомнив, что поставил пластиковую бутылку в дверку, и если за ней отправится Уилсон, последует, пожалуй, лекция о правилах хранения продуктов в различных отделениях холодильной камеры. – Ты вон занимайся своим делом – чеши ей за ушами.

Он замешкался, разыскивая подходящее блюдце и наливая туда молоко, поэтому вернулся в комнату не так скоро, но когда вернулся, увидел, что Уилсон уже успел поднять кошку с пола и пристроить на груди. Одной рукой он почёсывал ей голову, и кошка блаженствовала, мурча так, словно внутри у неё проносился по периметру подвешенной под куполом цирка сферы маленький мотоцикл.
- Что ты с ней сделал? – с интересом спросил Хаус. – Нет, я помню, что тебе достаточно пяти минут знакомства с женщиной, чтобы затащить её в постель, но тут вы, похоже, уже за священником послали.
- Она просто испугалась, - мягко проговорил Уилсон, продолжая гладить  кошку. – Поэтому и поцарапала меня. Да и забыла, наверное…
- Так это что, всё-таки Сара?
- Смотри, что я нашёл у неё под ошейником, - не отвечая прямо, Уилсон протянул Хаусу мятый листок бумаги, вырванный, видимо, из блокнота и сложенный в восемь раз. – Похоже, надобность в объявлениях отпала. Это – мне, но ты прочти.
«Я уговорила Блавски, - было написано в записке знакомым почерком, - вернуть твою кошку тебе. Слишком много на неё одну твоих подкидышей, не находишь?»
- Просто открыла дверь ключом и запустила, пока мы оба спали, - сказал Уилсон.- Ключ-то ты ей сам дал.
- Вот же… - Хаус не найдя слов просто стукнул кулаком себя по лбу, спохватился и поставил блюдечко на пол.- Кс-кс-кс, иди, зараза! Не думал, что она всё ещё жива, эта твоя престарелая диабетичка.
- Почему? При надлежащем уходе они долго живут. Ей всего двенадцать лет, и Блавски за ней, уж точно, хорошо ухаживала… Хаус? Что это значит, Хаус?
- А что это значит? Тебе придётся покупать ей деликатесы и менять наполнитель в лотке. Я этим заниматься,точно, не буду. Ну, или попытайся сплавить её обратно, если мешок и камень для тебя не вариант.
- Перестань. Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Откуда Кадди знает о ребёнке?
Хаус пожал плечами:
- Она не дура – с дурой я бы не спал.
- Настолько не дура, что пользуется третьим глазом? Это ты ей слил?
- Нет.
- Значит, Марта. Жаль. Не ждал этого… Хаус, я должен переделать тест.
- Из-за кошки?
- Из-за того, что он может быть положительным.
- А тебе не кажется, что мы это уже проходили? Я думал, ты успокоился.
- Как я теперь могу успокоиться? Они знают. И Кадди, и, значит, Блавски тоже.
- Блавски молчит. Подкинуть тебе кошку не её инициатива – Кадди же ясно написала. Значит, её всё устраивает… Уилсон, серьёзно, ты хочешь отобрать у неё этого ребёнка?
В глазах Уилсона скопилось грозовое облако закатного шоколадного цвета.
- Хаус… я совсем этого не хочу, никак не хочу. Я не готов быть отцом, я понятия не имею, как это вообще, и я не чувствую ничего к этому мальчику. Сейчас я думаю даже, что я ничего не чувствую… не чувствовал… и к Айви. Но я не могу так этого оставить теперь.
- Да почему? – всплеснул руками Хаус. – Что изменилось?
Уилсон несколько мгновений молчал, опустив голову и сжав губы, потом снова вскинул подбородок и посмотрел Хаусу в глаза:
- Я думаю, ты прекрасно понимаешь, почему, - тихо проговорил он. – И прекрасно понимаешь, что изменилось.
Но Хаус продолжал делать вид, что до него не доходит, про себя страшно боясь того, что Уилсон, в конце концов, может сказать, наплевав на политес.
- Неужели ты думаешь, что Блавски берёт именно этого ребёнка только потому, что ты гипотетически – всего лишь гипотетически - мог зачать его, опрометчиво и почти случайно омочив штык в вагине его матери? Она, по-твоему, идиотка?
- Нет, - сказал Уилсон. – И да. И это ты заставил её так думать, когда сделал первый, кривой, тест. Заставил думать, но не быть уверенной. Ты посмотреть хочешь, как на её решение взять опеку над мальчиком повлияет результат теста. А значит, ты сам знаешь ответ. И тест был не один. Один – для меня и Блавски, другой ты сделал сам и результат спрятал или выбросил.
Хаус незаметно перевёл дыхание. То, чего он боялся, прозвучало, но, кажется, Уилсон не слишком разозлился – во всяком случае, его голос звучал, скорее, устало,чем зло.
- У тебя буйная фантазия, - осторожно возразил он. – Граничит с паранойей.
- У тебя ничего не выйдет, Хаус, - проговорил Уилсон. – Зря стараешься. Так-то, я тебе даже благодарен, но… не выйдет.

- Ну, и ладно, - с ненатуральной почти весёлой лёгкостью сказал Хаус. – На работу пора. Пошли собираться.
Он даже успел сделать пару шагов к своей двери прежде чем железная рука ухватила его за плечо и остановила.
- Тест? – потребовал Уилсон.
- Что-что? – прикинулся он не то оглохшим, не то непонимающим.
- Какой результат теста на самом деле? И не ври мне!
- Подожди… С чего ты вообще взял, что я…
Уилсон дёрнул его, выводя из равновесия, но упасть не дал – подтащил к себе.
- Не играй в это со мной, - угрожающе прошипел он.
- А то что? – Хаус немного оправился от изумления и к нему вернулась толика самоуверенного нахальства.
-Ничего, - Уилсон отвёл взгляд и разжал пальцы. И сразу сделался потерянным – чёрт его знает, само по себе или нарочно, пытаясь сыграть на чувствах Хауса. Отчасти ему удалось.
- Ну, допустим, я скажу тебе сейчас, - мягко, увещевающе проговорил Хаус. – Ты мне поверишь? Так-то мне врать смысла нет, сам возьмёшь и переделаешь в любое мгновение, но ты всё равно не поверишь… Пойдём на работу, Джимми. Не надо мелодрам – оставь это кабельным каналам.
Но Уилсон, похоже, передумал идти на работу. Вместо этого он вдруг отступил к окну и прочно уселся на подоконник.
- Ну? – Хаус терпеливо прислонился к стене.
- Мне иногда становится тоскливо до тощноты, - проговорил Уилсон, глядя мимо него. – Смотри: я уже прожил всё, что мне отпущено. Осталось так мало, что когда я об этом задумываюсь, у меня сжимается горло и пустеет в голове. И тогда я оглядываюсь на свою жизнь и совсем не вижу ни значительных событий, ни счастливых – по-настоящему счастливых - моментов. Да что там! Просто ярких. Смешно, но мой рак был самым ярким впечатлением моей жизни. А остальное – что? Какая-то бестолковая мышиная возня – больше ничего. Случайные связи, случайные дети, бессмыслица, бессмыслица… В рутине, в этой смене дня и вечера я отвлекаюсь, что-то делаю, что-то, что мне кажется даже важным, и подспудно я думаю, что самое главное у меня пока впереди. А потом просто накрывает пониманием, что впереди никакого «впереди» уже нет. А теперь этот ребёнок. И знаешь, что самое ужасное?
- Знаю, - спокойно сказал Хаус. – На самом деле, в глубине души, ты не хочешь знать, имеешь ли какое-нибудь отношение к этому ребёнку. Не то бы ты давно сделал этот тест сам, но ты тянешь время, а злишься на меня потому, что я мог бы оказать тебе услугу и убедительно наврать, что сделал тест, и он не выявил совпадений. И ты думаешь, я бы так не сделал ради твоего спокойствия? Или я не сделал бы наоборот, если бы не хотел, чтобы ты успокаивался? Или ты серьёзно думаешь, что я сам успокоился бы на ничего не значащих девяноста шести процентах?
Уилсон растерянно заморгал. Вопрос был задан Хаусом, что называется, «в лоб».
- Но ты…
- Ты помнишь, как мои ребята заподозрили у меня рак мозга несколько лет назад, когда ещё был жив Форман? – спросил Хаус.
- Да. Ты выглядел тогда таким кретином…
- Знаю. Но я не имел в виду выглядеть кретином, просто у меня были свои цели, а эти доморощенные Пинкертоны засунули свой длинный нос туда, куда я их не звал.
- Ты… ты хочешь сказать, что…
- Этот результат в моём ноутбуке был предназначен не тебе.
- Но…он же по почте пришёл… - ещё не до конца сообразив, что к чему, пробормотал Уилсон.
- Ах-ах-ах, - издевательски воскликнул Хаус, но глаза его оставались слишком серьёзными для этого кривляния.
- Ты вообще не делал тест? Это – утка? Подделка? И девяносто шесть процентов для достоверности подделки, потому, что никто не поверит, что кто-то станет подделывать сомнительный тест?
Хаус скривил насмешливо губы, но не ответил.
- Сколько лет тебя знаю, и каждый раз ты меня в ступор вводишь… - покачал головой Уилсон. Теперь его глаза были щироко раскрыты, и из карих сделались почти зелёными. - То есть, ты просто кинул Блавски дезу, а теперь наблюдаешь, что она станет делать?
-Ну, вообще-то, за тобой понаблюдать мне тоже интересно, - скромно признался Хаус.
- Ну ты и гад!
- Тем не менее, тест ты так и не сделал.
- С-с-с… - прошипел Уилсон, так и не выбрав, каким эпитетом, относящимся к Хаусу, продолжить это шипение, но у него и так хорошо получилось.
Их разговор оборвал звонок телефона Хауса. Хаус нажал соединение и, ничего ещё не сказав, просто поднеся мобильник, из которого раздавалось какое-то невнятное сбивчвое курлыканье, к уху, вдруг стал стремительно меняться в лице.
На том конце связи продолжали быстро и эмоционально говорить.
- Подожди, - перебил Хаус властно, но при этом явно стараясь не показаться слишком резким. – Кончай реветь – я так половины не пойму. Он умер? Почему к нам? Подпишет, конечно – куда он денется, - и, прикрыв динамик пальцем, тут же Уилсону. – Ты ведь подпишешь?
- Что я подпишу?
Но Хаус отмахнулся от него и снова вернулся к разговору с телефонным собеседником:
- Если там декортикация, не имеет никакого смысла продлевать это состояние. Нужно позволить трансплантологам…
- Да что там случилось? – не выдержал растревоженный Уилсон. – О ком и с кем ты? Включи громкую связь!
Хаус, однако, не послушался и продолжал говорить в микрофон, из которого всё звучала, перебивая его, чья-то быстрая неразборчивая речь, перемежающаяся, как сумел расслышать Уилсон, всхлипами:
- Хорошо, не решай, - быстро сказал Хаус. – Ты же там не одна? Я… мы сейчас будем. Где Чейз?
-  Марта? – ахнул Уилсон и теперь уже силой попытался выхватить у Хауса телефон, но тот сам нажал отбой и повернулся к нему:
- Не Марта. Кэмерон. Лейдинг вскрылся в камере. Его только что привезли к нам в глубокой коме. Подозревают декортикацию, но исследования ещё не проводили. Кэмерон сама сопровождала бригаду – её вызвали из дому, и она успела примчаться туда раньше спасателей. Тебе нужно подписать какие-то бумаги, чтобы его могли поместить в палату.
- Вскрылся? – машинально повторил Уилсон.
- Вскрыл себе вены. Истёк кровью. Самоубийство. Давай, пошли,- он сунул Уилсону в руки его пиджак.
- Подожди! Почему к нам? – спросил Уилсон уже на ходу, стараясь попасть руками в рукава.
- Потому что до нас было ближе, потому что Кэмерон настояла, потому что у нас хороший ОРИТ.

У них, действительно, было хорошее оборудование интенсивной терапии. Пять мест с полным жизнеобеспечением на проточном кислороде и трансформацией в мини-операционную всего тремя кликами пульта.
Три были заняты ещё с вечера послеоперационными, на четвёртое поступил заключённый Джон Мартин Лейдинг, и Чейз как раз налаживал аппаратуру, когда они вошли.
- Вызвали Сё-Мина – он выходной, но он едет, - сообщил Чейз, не отрываясь от дела. - Кровопотеря больше двух литров, полиорганная недостаточность. Ждём энцефалографии, и там уже будем думать, констатировать или попытаться что-то сделать.
- Как он умудрился вскрыться в камере? Ему давали ножи поиграть в самоубийцу?
- Нет, но он сумел это сделать краем листа библиотечного журнала и металлическими скрепками от него же. Резал – вернее, равал - вену вдоль, со знанием дела и с поразительным самообладанием. Никто ничего не услышал, а у него вся рука изодрана в лохмотья. Сейчас под повязкой не видно, но там реально борозда, как от трактора. Кстати, здесь сейчас тот странный рыжий коп – Хиллинг, в кабинете Блавски.
- Интересно, почему он это сделал? – нахмурился Хаус, разглядывая бессознательное тело Лейдинга.
- Ну, мне кажется, причины у него были вполне себе веские, - сказал Уилсон. – За убийство, пусть и в состоянии аффекта, его не планировали гладить по головке. Потом, неудавшаяся семья, умственно-отсталая дочь, несостоявшаяся карьера, бесплодие, бессмысленность…
- Пытаешься примерять ему собственные ценности? Но даже если ты и прав, у него всё это было уже в момент ареста. Что изменилось?
- Может, ему раньше не давали журналов? - довольно зло пошутил Чейз.
- А между прочим, - тут же перестроился Хаус, – это ты его сдал, предварительно накачав. А может, это подстава, чтобы беспрепятственно поиметь его бывшую?
- А санитара я задушил для достоверности? – Чейз и бровью не повёл. – И потом той же струной незаметно попилил Лейдингу ладошки, пока он рассказывал мне анекдот?
- Молодец, - непонятно похвалил Хаус, хлопнув его по плечу. – Растёшь. Что Кэмерон? Успела порыдать у тебя на плече? Воспользовался ситуацией? Имей в виду, если создашь казус белли, Уилсон  тут же подкатит к твоей – он давно мечтает включить её в коллекцию побед во славу Гименея. Или Момуса.
- Бог знает, что ты несёшь! – вздохнул уже ко всему привычный Уилсон.
- Чернильная завеса каракатицы – вот это что, - сказал Чейз серьёзно. – Доктор Хаус выбит из колеи этим происшествием, растерян и не совсем понимает, что произошло, и что теперь делать. Поэтому он мечет иглы, чтобы мы отвлекались и не задавали ему вопросов, на которые у него нет ответов. Кэмерон Хиллинг тоже позвал к Блавски. А о том, что ты к Марте клеишься, я сам знаю. Это безопасно, она не купится.
- Не совсем понимаю, - неожиданно согласился Хаус. – Мы что-то упускаем. Должно было что-то произойти совсем недавно. Мне нужен этот рыжий тип – я хочу у него узнать…
- Мне он тоже нужен, - сказал Уилсон. – Вернее, мне нужны меры безопасности.
- Он в коме, если ты не заметил.
- Кома – одно из самых загадочных состояний – сам знаешь. Мне бы хотелось быть готовым на случай если что-то изменится. Я уже нападался с эскалатора – спасибо, хватит.

Из-за дверей кабинета Блавски раздавались голоса, но Хаус толкнул дверь без стука и без спроса. Кэмерон – бледная с красными глазами, но спокойная – сидела в кресле, предназначенном для посетителей, Хиллинг – за столом Блавски, на стуле, сама Блавски стояла у окна, повернувшись к ним спиной. Но на звук входной двери она обернулась.
- Хаус? Уилсон? Вы…
- Владелец больницы и её главный врач, - самооанонсировался Хаус. – Хотели узнать, что за чертовщину творят подчинённые за нашими спинами. Опять полиция, опять бардак… Почему помещение заключенного в стационар не согласовано с главным врачом?
- Я же… - подала было голос Кэмерон, но Хаус зыркнул на неё, и она замолчала.
- Вы превышаете полномочия, господин детектив, - проговорил Уилсон – без выражения, как заученный текст. – Вам так не кажется? Это не тюремная больница, и вам следовало сначала всё это согласовать со мной.
- Ваш врач, - сказал Хиллинг, и Хаус почувствовал удовольствие узнавания его отрывистой манеры говорить. Несмотря на чудаковатость, Хиллинг ему нравился, но сейчас «наехать» на него было полезно для дела, и хорошо, что Уилсон подключился – нарочно или на голубом глазу, не так важно.
- Уже нет, - возразил он сейчас на реплику Хиллинга и замер в привычной выжидающей позе: пальцы на бёдрах, голова чуть наклонена к плечу.
- Вы вообще в курсе, что там произошло? Когда и как он это сделал? – спросил Хаус, достаточно небрежно, чтобы не выдать своего особого интереса.
- Утром… Между пятью и шестью… Чаще всего... Час самоубийц…
- А куда смотрел охранник?
- Как раз смена… Журнал не опасен… Краем бумаги – кожу… Потом скрепки… Скрепки из журнала… Не резал – рвал… Мотивация… Увидели на полу без сознания… Минут десять… Жгуты… Тахикардия… Вызвали спасателей… Сообщили жене… Бывшей…- уточнил он.
- Мотивация… - задумчиво повторил Хаус. – Мотивация – это интересно.
- Был адвокат, - неожиданно сказал Хиллинг. – Вечером… Накануне…
- Адвокат? – удивился Хаус. – Кэмерон, это адвокат ,которого ты ему наняла?
Но Кэмерон выглядела не менее удивлённой, чем он сам.
- Нет. Я не знаю, что это за адвокат.
- О чём они говорили? – спросил Хиллинга Хаус. – Разговор записывался?
- Нет…Конфиденциальность… Не положено… Зачем вам? – вдруг подозрительно сощурился он.
- Это очевидно, Уотсон, - вспомнил классику Хаус. – Днём человека навещает адвокат, ночью человек вскрывает себе вены. Почему бы не предположить, что эти два события взаимосвязаны?
- Посещение адвоката с другой целью… - задумчиво, насколько вообще можно применить это слово по отношению к нему, заметил Хиллинг. – Адвокат успокаивает… Не доводит до самоубийства…  Зачем такой?
- Умно подмечено, - согласился Хаус. – Я бы на вашем месте поинтересовался, что это за адвокат, чьи оптимистичные заверения в благополучном исходе дела заставляют подзащитного вскрывать вены, да ещё такими неверными подручными материалами, как журнал и скрепки от него. Ну а мы – врачи, и будем делать то, что полагается врачам – пытаться его спасти, хотя щансы у него… - и он с сомнением покачал головой.

- Температура нормальная, - сказала Тринадцать, вытащив термометр из уха Орли. – Волнуетесь?
- Немного. Но это же не первая операция у меня. И доктор Хаус сказал, в ней ничего особенно сложного.
- Особенно сложного – ничего. Мы поищем очаг патологической пульсации, и если найдём, разрушим.
- А если не найдёте? – немедленно вмешался Харт.
- Тогда не разрушим, - не слишком любезно отрезала Тринадцать. Дотошность Харта во всём, что касается Орли, её раздражала.
- То есть, тогда вы просто зашьёте всё обратно?
- Мы не будем ничего зашивать, потому что не собираемся ничего разрезать. Операция малоинвазивная, эндоскопическим доступом, эндоскоп будет введён в сосуд через бедренную вену, в правое предсердие.
- Разве подключичная не ближе? – не отставал Харт.
Хаус бы сказал: «ты, типа, анатом?», - подумала Тринадцать.
- Подключичные вены периодически имеют отрицательное давление, - терпеливо объяснила она, - что может спровоцировать воздушную эмболию. Кроме того, не смотря на близость, анатомически через них предсердие доступно в меньшей степени из-за калибра и извитости. А там, в предсердии, как раз и находится наша цель – оттуда начинается проводящая система сердца, с которой мы будем снимать потенциалы.
- А я при этом буду в сознании? – слегка улыбнувшись, спросил Орли.
- Сначала да, но когда мы доберёмся до сердца, вас нужно будет отключить, чтобы наши тесты не были мучительными.
- А они… мучительные? – снова встрял Харт с выражением на лице: «да как вы смеете?»
- А вы как думали? Мы будем бить током работающее сердце – думаете. человеку приятно это чувствовать?
- Леон… - с мягкой укоризной проговорил Орли.
- Я просто беспокоюсь, - с вызовом откликнулся тот.
«Так делай это про себя, идиот!» - снова зазвучал в мозгу Тринадцатой голос Хауса, и она чуть не повторила его реплику вслух.
Ей было не слишком комфортно - три дня назад началось новое экспериментальное лечение, на которое её подписал Кир, и она попросту нервничала, к тому же, отношения с Киром становились всё сложнее и тоже завесили от её успехов в лечении – по сути, повторялась история с Форманам, и Кир тоже был неврологом. Всё это заставляло напрягаться, и дотошность Леона Харта всерьёз раздражала её, но предоперационная подготовка Орли была её задачей, и никто не говорил, что это можно изменить.
- Ещё раз снимем кардиограмму, - сказала она и стала закреплять датчики, но тут в палату как раз и заглянул Кир, которого и больнице-то не должно было быть.
- Доктор Хедли, на одну минуту.
Она вышла в коридор и прикрыла за собой дверь-купе.
- Я расшифровал твои гены, - сказал Кир. – Я уже говорил, что тяжесть прогрессирования хореи определяется количеством повторов тринуклеотидов белка, кодируемого в коротком плече четвёртой хромосомы?
- Кое-что читала об этом, - сдержанно проговорила Тринадцатая.
- Их должно быть тридцать шесть. У тебя сорок девять. Ну, разве это не необычно?
- Что? Что их сорок девять? При гентингтоне их может быть от тридцати семи до ста двадцати, насколько я помню, так что мне ещё повезло – чем больше, тем хуже, ведь так?
- У тебя их ровно на тринадцать больше, чем нужно, - сказал Кир, чуть улыбнувшись. – Я начинаю верить в мистицизм этого числа для тебя. Не так плохо, Реми, у нас в запасе ещё есть довольно приличный кусок жизни, а результаты исследования обнадёживают.
- Рада слышать, но всё ещё не могу понять, почему сообщить об этом надо было так срочно, что ты вызвал меня из палаты.
- Ты знаешь, что к нам из тюрьмы поступил Лейдинг в коме? – резко сменил тему Сё-Мин.
- Видела Кэмерон в слезах. Слышала о попытке самоубийства. Но я не вникала. Я ведь его почти не знала раньше.
- Разве вы с Кэмерон не подруги?
- Во-первых, нет. Во вторых, Кэмерон, понятно, расстроена, но не опечалена, так что вряд ли так уж нуждается в лружеской поддержке. Насколько я знаю, их отношения с Лейдингом были более, чем прохладными, и если она его и навещала в тюрьме, то, скорее, из чувства долга, чем из чувства привязанности.
Сё-Мин кивнул:
- Это согласуется с моей информацией. То есть, бывший у него накануне адвокат нанят не ею?
- Понятия не имею. Ты хочешь,чтобы я спросила у неё об этом, но никто не догадался, что этим интересуешься ты? А вот этот разговор о тринуклеотидах – что-то вроде аванса, чтобы я не отказалась?
- Этот разговор – что-то вроде напоминания о том, что я не забываю о тебе и работаю, надеясь тебе помочь, - слегка обиделся Сё-Мин. - А от Орли я тебя оторвал вот зачем: минут через пять-десять сюда заявится Хиллинг – такой рыжий, из уголовной полиции.
- Зачем?
- Я говорил с ним сейчас. Он не особо прямолинеен, но я думаю, что у него возникли определённые подозрения.
- В отношении кого? И в чём?
- Ты знаешь, как погибла жена Орли? – вместо ответа спросил Сё-Мин.
- Ну… знаю.
- И сразу после её смерти эти двое – Орли и Харт – сошлись короче, так?
- Я за нами не слежу вообще-то… Ну, допустим…
- Зато Хиллинг следит. Смерть жены Орли оказалась очень ярким событием – о ней Хиллингу, видимо, сообщили по каким-то их полицейским каналам. Во всяком случае, он в курсе, как и в курсе того, что сразу после трагедии Харт и Орли сблизились. Исчезло яблоко раздора, так сказать…
- И что? – слегка оторопела Тринадцатая. - Ты думаешь, Хиллинг заподозрил, будто это Харт мог подговорить кого-то подстроить аварию «понтиака»? Бред. Бред, Кир. Там его дети погибли.
- Не так тупо в лоб, - поморщился Сё-Мин. - Хиллинг не идиот, Реми, но он полицейский. Я был практически на его месте, для таких профессий подозревать – необходимость, хлеб. Смерть женщины в машине, взорвавшейся на парковке больницы, повторяет трагедию один в один. Он не мог не обратить на это внимания. Это подозрительное обстоятельство, согласись. Яркое событие может питать вдохновение, провоцировать фантазию. Истории известны маньяки – косплееры. Теперь дальше: у Харта ещё до всей этой истории были здесь какие-то дела с Гедом Россом. Они встречались, их видели вместе. А в Ванкувере, где они раньше тоже пересекались, умер умственно-отсталый брат Харта, оставленный на его попечении. Трудно со стороны предположить, что это всерьёз расстроило Харта – скорее, развязало ему руки. Брат уже был в коме, а его содержание обходилось недёшево.
- Скажи мне только одно: это Хиллинг сказал тебе, что так считает или ты сам так считаешь? – серьёзно спросила Тринадцать – Сё-Мин видел, что разговор становится ей всё более неприятен. Но он должен был закончить начатое.
- Подожди, это ещё не всё. Во время гибели Куки и Лоры Орли фактически присутствовал за стеной, но показаний не дал. Сказал, что спал мёртвым сном, хотя был напуган и явно что-то скрывал. Он вполне мог бы вести себя так, покрывая кого-то – согласись.
- Я не знаю, - снова повторила Тринадцать. – Но то, что ты говоришь, может быть просто рядом совпадений, стечением обстоятельств.
- Конечно, это даже в сто раз вероятнее, чем то, что, может быть, сварилось в рыжей башке Хиллинга.
- Кир, ведь он не говорил тебе ничего этого, правда? Это ты сам подозреваешь.
- Нет, Реми, нет. Я примерно догадываюсь, где, что и почему сложилось. Просто я знаю, как мыслят копы, а Хиллинг коп, и должен мыслить тоже, как коп. Но с актёрами он раньше дела не имел, а актёры – это такая психологическая западня: они могут поймать посыл партнёра и начать подыгрывать. У них это на подсознании. И может получиться так, что они сами натолкнут Хиллинга на логический сценарий. И всё пойдёт цепляться одно за другое, а есть один человек, который от этого выиграет. А выигрывать ему никак нельзя. И я не могу вмешиваться, потому что, кроме этой голливудской парочки, у нас тут тусуется ещё парочка детективов. Активных, но безмозглых. И я ни в коем случае не хочу, чтобы хоть кто-то хоть как-то меня с ними связал, тем более, Хиллинг.
- Почему? – слегка удивилась Тринадцать.
- Потому что если он потянет за кончик, он намотает такую пряжу, что, как минимум,  три жизни окажутся на кону. Потому что на парковке во время взрыва произошло кое-что, из-за чего я хочу оказаться как можно дальше от этого дуэта. А тебе говорю, потому что ты – я знаю – умеешь держать язык за зубами лучше всех на свете. Предупреди Харта, чтобы тоже постарался освоить эту премудрость и не называл имён и ни в коем случае не воображал себя мафиози на допросе или особо важным свидетелем. Лучше пусть сыграет в трёх обезьянок. Только не волнуйте Орли перед операцией. Если сумеешь вообще не подпустить к ним Хиллинга, будет ещё лучше. А Лейдинг умрёт, это я тебе, как невролог, говорю…

Тринадцать вернулась в палату, сбитая с толку, но натянув привычную маску замкнутости и равнодушия.
- Этот доктор на вас запал, - бесцеремонно заметил Харт, наблюдавший за их с Сё-Мином разговором через прозрачные двери. – У меня глаз намётанный. Почему вы не скажете ему, что вы не интересуетесь мужчинами? Нехорошо водить такого за нос – он уже не первой молодости, и, наверное, имеет на вас виды.
Тринадцатая уже немного привыкла к его привычке эпатировать собеседника и даже стала подозревать, что за вызовом ему просто удобно прятать неуверенность или тревогу, или даже эмпатию, проявления которых он стеснялся, но всё равно такая манера раздражала.
- Леон! – укоризненно воскликнул Орли, и опять Тринадцатая вспомнила, как Уилсон раньше восклицал почти с той же интонацией: «Хаус!». Она снова подумала, что эти двое очень похожи на Хауса с Уилсоном, только каким-то фантастическим образом обменявшихся внешностью друг с другом. «Вот что их притягивает, - сообразила она, - и вот почему эти двое то и дело оказываются здесь. Им тоже забавно наблюдать свои зеркала». И если внешнее сходство Харта и Уилсона было приблизительным – тип лица, цвет волос, мимика, выражение глаз, то Орли на Хауса походил разительно, словно близнец. Не зная хорошо, их можно было спутать.
- С чего вы это взяли, что я не интересуюсь? – сделала вид, будто рассердилась, Тринадцать, но Харт только улыбнулся и повторил про свой намётанный глаз. У него была очень хорошая улыбка – добрая и озорная, тоже чем-то напоминавшая улыбку Джеймса Уилсона  - до всей этой истории с его тимомой и депрессией. И Тринадцать не удержалась – улыбнулась в ответ и надерзила тоже в тон:
- Так вы же очки носите. Может, где-то ваш глаз вас и подводит, а? Мне нравятся мужчины, чтобы вы знали, и, определённо, мне нравится этот мужчина, так что не переживайте так за него... Значит так, мистер Орли, сейчас, после поворота тумблера, вы должны дышать медленно и ровно, а когда я скажу, задержать дыхание. Вы готовы?
- Да, - сказал Орли и прикрыл глаза, стараясь сосредоточиться на дыхании. Пользуясь этим, Тринадцать пристально посмотрела Харту в глаза и кивнула на дверь.
Пока она снимала кардиограмму, понятливый Харт выскользнул из палаты и остановился, поджидая её,
Тринадцатая появилась через пару минут.
- Отойдём вон туда, в эркер. Эти эркеры просто специально спроектированы для конфиденциальных разговоров – нарочно, что ли, Уилсон так задумал?
- А это здание Уилсон проектировал? – живо заинтересовался Харт.
- Говорят, он принимал живейшее участие.
- А, ну, тогда понятно: он любит секретничать, - сказа Харт. – А я – нет. Зачем вы меня вызвали из палаты? С Джимом что-то не так? Со мной?
- Нет, дело немного в другом, - покачала головой Тринадцать. – Вы же знаете, что у нас тут не так давно произошло убийство – вы свидетелем были. Я говорю о задушенном санитаре.
- Это вот хорошо, что вы уточнили,- сказал Харт. – Потому что, строго говоря, у вас тут недавно произошло третье убийство, но при первом, двойном, я даже в том крыле не присутствовал и, уж точно, свидетелем не был.
- Сегодня человек, который обвиняется в этом убийстве, был доставлен сюда из тюрьмы в коматозном состоянии, - продолжала Тринадцать, не обращая внимания на язвительность собеседника. - Вскрыл себе вены. Полицейский, который ведёт расследование, может захотеть с вами поговорить. С вами обоими. Просто тут получился странный ряд совпадений, и вы всё время где-то поблизости…
- Зачем вы мне это сейчас говорите? – спросил Харт. – Мне особо нечего скрывать, даже от полицейских.
- Нет, я думаю, вам есть, что скрывать, - живо возразила Тринадцать. – Я знаю, что у вас были какие-то дела с убитым, с Гедом Россом, что вас видели вместе, что вы ещё в Ванкувере общались, что он работал в больнице, где умер ваш брат…
- Что я подбил его убить моего брата, чтобы прекратить траты и развязать себе руки, а заплатил, памятуя о его патологической жадности и мелочности, по минимуму... – с бесстрастной физиономией продолжил Харт. – Не пойму, вас-то это каким образом затрагивает? Зачем вы мне всё это говорите? – повторил он уже заданный вопрос.
- Просто чтобы вы были осмотрительнее. Поверьте мне, мистер Харт, я была под следствием, была в тюрьме, я знаю, о чём говорю. Полицейские – отличные психологи, и вот уже, не успев оглянуться, вы рассказываете ему всё и даже сверх того, а ведь и не собирались. А слова – они могут быть, как паутина, в них можно запутать, вынудить оговорить кого-то – не намеренно, случайно. Без всякой лжи –просто искажая правду. И особенно легко на это попадаются люди позитивные, открытые, вербальные. Такие, как…
- Орли?
Тринадцать выдохнула:
- Я рада, что мы прекрасно понимаем друг друга.
- Ну, не подпускайте к нему этого копа – вы же лечащие врачи, вы можете придумать тысячу медицинских причин не допустить допроса пациента.
- Я постараюсь. Но и вас предупредить я была должна. Совсем не призываю вас лгать полиции – просто будьте осмотрительнее и подозрительнее.
- А вы сами думаете, что мне есть, что скрывать, да?
Тринадцать посмотрела ему в глаза:
- Я не думаю, что у вас на душе что-то стыдное или преступное, - сказала он, медленно, подбирая слова. – Но я думаю, вам есть, что скрывать. Например, о чём вы говорили здесь с Россом или почему Орли не рассказал, что именно видел или слышал во время первого убийства.
- Он ничего не видел и не слышал.
- Извините, но в это не только я не верю.
Она чувствовала себя довольно глупо в этом разговоре- с одной стороны, не могла отказать Сё-Мину, с другой, сама как раз не очень понимала, о чём ведёт речь. Но, оставаясь Тринадцатой, она умела вести разговор, даже чувствуя себя глупо. И Харт ощутил опасность – что и требовалось доказать.
- Возвращайтесь к вашему другу, - сказала она. – Сейчас придёт Сабини.
Сабини должен был продумать план адекватного обезболивания, ещё раз уточнить всё об аллергии, давлении и тому подобных вещах. Харт кивнул и вернулся в палату Орли.
- Что она от тебя хотела? – спросил Орли.
- Просила воздержаться от общения с тобой в ближайшие три часа после операции. Я обещал, так что не обижайся.
- Шутник…
Харт засмеялся.

Лейдинг умер во время операции Орли. Смерть констатировал Буллит, потому что Чейз как раз проводил операцию.
- Шесть, - сказал Хаус, узнав об этой смерти. – Как пальцев на руке при полидактилии.
Он как раз торчал в кабинете Уилсона и мешал тому работать с документами, потому что от возбуждения и по поводу Лейдинга, и по поводу Орли не мог работать сам, а сознаться в том, что переживает, тоже не мог – это противоречило его натуре.
- Что это ты за бухгалтерию ведёшь? – поднял голову Уилсон. – Мертвецов считаешь?
- Ну, должны же мы будем в конце предъявить счёт. Лора, Куки, Надвацента, Селина Спилтинг и теперь вот Лейдинг.
-Ну, насчёт Селины Спилтинг вопрос спорный, сальдо это или бульдо. Насчёт Лейдинга – тоже пока непонятно... Шестой- кто?
- Сам Спилтинг.
- Если говорить о Надвацента, можно и ещё приплюсовать.
- Я говорю о тех смертях, которые комплементарно сцеплены. Ты начало Библии видел? Авраам убил Исаака, Исаак убил Иакова…
- Не богохульствуй.
-  Ну, или почти то же самое, только с обратным знаком. Вот и у нас получается: Куки и Лору убил Росс, Росса убил Лейдинг, Лейдинга, судя по всему, убил словом некий адвокат. Кончится тем,что они все взаимоуничтожатся, а самый главный Вандемар просто выплюнет косточки.
- И под Вандемаром ты понимаешь Воглера? А по-моему, он больше на Крупа похож. По замашкам, я имею в виду – не внешне.
- Как раз по замашкам… Ну, что ты там пишешь, а? Брось.
- Посмертный эпикриз и направление на вскрытие... Ты, кстати, не говорил с Хартом о его гистологии?
- Конечно, нет. Зачем посвящать пациента в нашу кухню, особенно если в кухне что-то пригорело? Да и когда бы я успел? Мы же с тобой всё утро, как диоскуры.
- А Кастор тоже мешал Полидевку писать эпикриз?
Хаус хмыкнул и потянулся за ноутбуком Уилсона.
- Оставь в покое, - ровным голосом проговорил Уилсон, не поднимая головы, - Я купил тебе точно такую же модель, какая у тебя была, и очень надеюсь, что полицейские так и не знают о судьбе предыдущей. Возьми в шкафу, в ящике.
- О! - восхитился Хаус, осматривая новый ноутбук. - Да он просто клон моего старичка. Ты становишься конспиратором, круче Сё-Мина.
- Просто не хочу, чтобы ты был седьмым. Честно говоря, ждал, что ты всё уже сегодня расскажешь Хиллингу.
- Лучше я напишу ему обстоятельный отчёт. Но сначала… - говоря, Хаус, включил ноутбук и зашёл в свою почту, а тут вдруг замолчал, прицельно сощурившись на текст одного из писем.
- Что там? – поднял голову Уилсон.
- Пришёл ответ на мой запрос по поводу личности Селины Спилтинг. Уилсон, это бомба. Селина Спилтинг – юная вдова умершего во Франклине Спилтинга. Она унаследовала его долю в бизнесе и через год после его смерти официально вышла замуж за… Ну?
- Воглера? – ахнул Уилсон.
- Доктора Вуда. С Воглером они оставались просто партнёрами, только в силу своего незнания бизнеса Селина передала ему все бразды правления и только получала дивиденды от деятельности компании. Ну, как тебе информация?
Уилсон молча обхватил голову руками. Казалось, он в трансе. Хаус не мешал ему переваривать новость – он снова стал перечитывать ответ на свой  запрос.
- За стеной сканерной с Надвацента говорил Воглер, - слабым голосом пробормотал Уилсон.
- Если это не ложная память, и ты не принял за Воглера просто что-то большое и чёрное с низким голосом.
- Я теперь уже и сам не поклянусь. Подожди… Дочка Кэмерон на фотографии показала Вуда, а мы подумали…
- Смерть Спилтинга была выгодна Воглеру – это лежало на поверхности. Плюс c наша с тобой собственная предвзятость.
- Чёрт! Да он может вообще теперь оказаться ни при чём!
- Наши основные улики – твои воспоминания о разговорах за стенкой. А теперь ты не хочешь за них отвечать. Какой у нас выход?
- Какой у нас выход? – с интересом переспросил Уилсон, почувствовавший недосказанность.
- Самое простое –снова попросить Корвина залезть тебе в голову и при помощи гипноза покопаться в мозгах.
Уилсон похолодел и побледнел лицом:
- Думаешь, это приятно?
- Приятнее выжигания по мозгу, - жёстко сказал Хаус.

Пейджеры у обоих запищали одновременно, но первым свой прочитал Хаус:
- Орли пришёл в себя, его вывели пока в ОРИТ, скоро переведут в палату. Надо бы взглянуть, как он. Тебе. А меня ждёт Кадди.
- Где она тебя ждёт? – удивился Уилсон. – Вы что, опять поменяли расписание?
- На этот раз она меня ждёт с официальным визитом – как администратор исследовательской программы.
- Тогда почему тебя, а не меня?
- Хочешь – позвони и спроси, - пожал плечами Хаус.
- И что, ты послушно поедешь в Пристон-Плейнсборо?
- Нет, я послушно спущусь на парковку – она там сидит в машине.
- Сама приехала? – удивился Уилсон.
- Вот именно. Поэтому, чует моё сердце, разговор у нас пойдёт не об исследовании.
Он не ошибся, потому что едва эскалатор вынес его на парковку, Кадди нетерпеливо нажала на клаксон, привлекая его внимание. Выражение лица её было угрожающим – настолько, что Хаус малодушно ощутил ностальгический мандраж, как когда-то, когда она грозным голосом призывала главного диагноста на ковёр в свой кабинет декана учебного госпиталя «Принстон- Плейнсборо»
 Он и спросил её привычно, наклоняясь к водительскому окошку:
- Приехала на меня орать?
- Что это был за фокус с тестом ДНК? Ты зачем это всё затеял? Кого тестируешь? Говори сейчас же!
Хаус про себя перевёл дыхание – ситуация прояснилась. Но вслух он спросил, делая вид, что не понимает:
- Поясни, о чём ты, а то я себя чувствую в пьесе абсурда.
- Ты прекрасно знаешь, о чём я. Зачем ты дал понять Ядвиге, будто отец ребёнка Малера – Уилсон?
- Я? – оскорбился Хаус. – Я с ней вообще об этом не говорил.
- Но ты заказал тест.
- И что? Я к кому-то приставал с этим тестом? Шептал на ушко? Плёл интриги? Я сделал его по своему почину и для своего желания.
- Ты его вообще не делал, - с обличающим видом Кадди ткнула его указательным пальцем в грудь. – Ты подстроил себе это письмо с якобы результатом, да таким, что у людей более-менее в этом разбирающихся, глаза на лоб полезли, и засел, как рыбак, с удочкой, смотреть, кто клюнет.
- Значит, мне взломали почту, а я же ещё и виноват?
- Не захотел бы ты, не взломали. Сам всё подстроил. Уилсон-то хотя бы догадался? – спросила она чуть более мирно.
Хаус улыбнулся:
- Догадается. Ему остался один шаг до полного понимания – главное он уже раскусил.
- А не боишься, что Блавски тоже раскусит? – сощурилась Кадди.
- Ну, если ты ей меня прямо сейчас не сольёшь, это уже не будет иметь значения. Исследование закончится, и на выводы её злость уже никак не повлияет, - он помолчал, всё ещё стоя пригнувшись у водительского окошка. - Так, значит, она тебя попросила переделать этот тест, да? И что, ты сделала уже?
Кадди уловила в его голосе настороженность – и вдруг рассмеялась:
- А я сразу недооценила комизма ситуации. Ну, точно! Ты-то ведь результата не знаешь я сейчас могу, что угодно, сказать, и ты сам в свою ловушку и попадёшь.
- Ты же понимаешь, что я всё равно перепроверю? – удручённо пробормотал он.
- Не-а, - снова рассмеялась Кадди. – Это скучно и неспортивно. Ты не будешь.
- Хорошо. Ты мне скажешь результат, а я тебе расскажу дизайн эксперимента.
- А я и так знаю твой дизайн. Хочешь проверить, откажется ли Блавски от усыновления, если узнает, что ребёнок не Уилсона.
- Куда интереснее, что она настояла на усыновлении, причём темнокожего ребёнка, только заподозрив, что Уилсон мог иметь к нему… Стой-стой! А кошка? Ты подбросила ему кошку, значит…
- Ничего это не значит. Я её подбросила ещё до того, как получила результат.
- Между прочим, она его здорово поцарапала.
- Так ему и надо. Если мужчина настолько не следит за своими сперматозоидами, пусть хоть за кошкой присматривает.
- Когда ты успела сделать тест? Экспресс? У экспресс-теста точность…
- У-у, как тебя забрало-то! – перебила Кадди, продолжая веселиться. – А когда до Уилсона тоже дойдёт твой «дизайн», он тебя уничтожит – так и знай.
Но Хаус вдруг сделался серьёзным.
- Лишь бы он перестал себя уничтожать изо дня в день. После операции само выздоровление, конечно, впрыснуло ему эндорфинов, но новизна этого состояния с каждым днём притупляется, а когда уйдёт эйфория, что у него останется в сухом остатке? Ты же врач. Давай смотреть трезво.
- То есть… ты хочешь, чтобы я сообщила Блавски, что ребёнок – Уилсона?
- Нет, конечно! Во-первых, она тоже перепроверит, а во-вторых…
- Что «во-вторых»?
- Ничего.
- Подожди! – Кадди цапнула его за руку так, что он пошатнулся, чуть не потеряв равновесие – потому что всё это время так и стоял, нагнувшись к водительской дверце.
- Садись, - спохватилась Кадди, дотянувшись и распахивая пассажирскую. – Иди, сядь со мной.
- Ещё о чём-то хочешь поговорить? – изобразил удивление он.
- Я всё поняла, - сказала Кадди, едва он обошёл машину и, морщась и придерживая больную ногу рукой, устроился на пассажирском сидении. – Ты не хочешь, чтобы я сообщила, что ребёнок Уилсона. Ты хочешь, чтобы я сообщила, что ребёнок не Уилсона, потому что ты хочешь, чтобы она отказалась от усыновления, когда узнает, что ребёнок – не Уилсона? Потому что это будет означать, что ей важно не усыновление, а Уилсон, и ты Уилсона на эту мысль наведёшь, если он сам её как-нибудь упустит… - она помолчала, вглядываясь в его лицо в поисках подтверждения и, видимо, нашла его, потому что в следующий момент воскликнула – резко, как плюнула:
- Ну ты и гад. Хаус! А о самом ребёнке ты подумал?
Хаус фыркнул, как конь.
- Самому ребёнку на текущий момент плевать, кто его усыновит, Блавски или, скажем, Рагмара. Или вообще некая Сара-Мэри-Джейн из Стоунхауза.
Кадди только головой покачала, не находя слов для выражения своего возмущения.
- Блавски – это копия Уилсона, - продолжал Хаус, - Только симпатичнее, и ноги стройнее. Но суть та же. Она, как и он, не способна на выбор. Из двух мужчин, из двух чувств, из двух поступков она просто неспособна выбрать что-то одно, только в отличие от Уилсона, который избегает необратимых телодвижений, она ими, наоборот, грешит. Сжигает мосты, а потом выясняется, что в итоге она на крохотном клочке суши посреди штормового океана.
- И ты думаешь, что делаешь им одолжение своей аферой с ДНК-тестом? Кому конкретно? Ему? Ей?
- Я не делаю одолжений, я же сказал, что ставлю эксперимент.
Кадди снова покачала головой, только на этот раз с усмешкой:
- Не боишься, что они тебя отлупят?
Хаус промолчал, угрюмо глядя в сторону и машинально потирая бедро.
- А твоя нога всё болит… - с каким-то странным задумчивым выражением проговорила Кадди. – Мы успели сойтись и расстаться, и снова сойтись – на других условиях, твоя Стейси умерла, наши с тобой родители, родители Уилсона, Уилсон получил радикальную операцию и донорское сердце, у Кэмерон растёт дочь, у меня растёт дочь, у Чейза их даже две... А твоя нога всё болит…
- Тут по сценарию я, видимо, должен запрокинуть голову к луне и издать прочувствованный вой? - спросил Хаус, но в его тоне не было даже тени шутливости. – Твои слова напоминают приговор к двум пожизненным заключениям – вернее, констатацию приговора, если быть точным.
- ДНК не совпало, - сказала вдруг Кадди. – Можешь ставить свой эксперимент, я позвоню сегодня Блавски и скажу, что ДНК не совпало. И, так уж и быть, не солью ей тебя.