Часть 13. Друзья познаются в беде

Двадцать шестого июля Марина проснулась часов в пять утра. Она несколько минут полежала с открытыми глазами. Все спали.

Встав с кровати, подошла к окну и отдернула штору. Небо было еще темным, но восток начинал уже еле заметно светлеть. Ей захотелось выйти на  балкон, но, боясь, что дверь скрипнет, тихонько потянула ее на себя. “Ай, какой молодец у Нины муж!” Дверь открылась, не издав ни единого звука.

Марина вышла на балкон и присела в плетеное кресло.

Москва крепко спала. Окна напротив дома “Дымки” были черными. Вышедшая на балкон женщина знала, как сладок предутренний сон, но ей очень хотелось увидеть, как просыпается город студенческой юности.

Вон промчалось куда-то такси, а чуть позже – машина скорой помощи. И все. Ни звука, ни шороха.

Кажется, даже деревья еще не проснулись: сладко спят  на рассвете резные листочки высоких тополей, лениво шевелятся крупные, размером с ладонь, листья кленов, тихонько баюкает рассветный ветерок ветки одинокой березки, невесть как оказавшейся в московском дворе.

Было прохладно, и Марина вернулась за толстым пледом, небрежно брошенным вчера на стоящую у стены тумбочку.

Устроившись в плетеном кресле, вытянула ноги. “Хорошо!” Она укрылась и лежала, ощущая каждой клеточкой тела волнующую необъяснимую радость.

О, эта Москва! Всего-навсего  город, но как же здорово, что город этот – вот он, тут!

Восток окрасился оранжевым цветом, и скоро  над соседним  высотным домом появился ярко-красный диск солнца. Он был очень похож на нарисованный, он совсем не светился, а просто висел, как забытая декорация на старой сцене.

Незаметно для себя Марина уснула. Ей снилась дальняя дорога, по которой она шагала налегке, шагала очень быстро, торопясь и спотыкаясь о разбросанные вокруг камни.  А дорога поднималась все выше  и выше, и вот за поворотом показалась глубокая, голубая-голубая, как на картинке, речка, к которой и устремилась женщина…

Катя проснулась и села на кровати.  Матери рядом не было. Накинув халатик,  прошла в кухню, но ее не было и там.  Девушка тихонько вошла в комнату к Нине Ивановне, открыла дверь к Глебу, не забыла посмотреть в ванной – никого.

Она испугалась, вспомнив рассказ матери, как ушел из семьи отец. Он просто исчез и больше не появился в их жизни. Все розыски его оказались безрезультатны.

Сейчас дочь московской подруги сидела на табурете кухни, обхватив колени, и не знала, что делать.

Зевая, вошла хозяйка квартиры.

-   О Господи, Катюш, что это ты встала в такую рань?
-  Нина Ивановна, мамы нигде нет, - дрогнувшим голосом сказала девушка, еле сдерживая слезы.
-   Куда же она могла подеваться? – наливая в стакан сок, посмотрела вокруг та. – Ну, что ты так расстроилась? Где-нибудь, небось, с книжкой сидит.
-   Да нет ее нигде! – воскликнула Катя.

Вдвоем они стали обходить комнаты, но Марины не было ни в одной из них.
-  Да что же это такое? – сжав виски руками, проворчала Нина Ивановна. – А штору ты зачем отдернула? Думала, что мать там спряталась? – Она подошла к окну и всплеснула руками. – Иди - ка сюда, девочка моя!

И, открыв балконную дверь, махнула рукой Кате.

Устроившись  на двух креслах, Марина Александровна сладко спала, улыбаясь во сне. Подруга гостьи и ее дочь молча смотрели на спокойно спящую женщину. Короткие, чуть отросшие волосы делали ее лицо совсем молодым. Солнечные лучи скользили по лицу, словно лаская ее.

-   Нина Ивановна, как же отреагировал ваш однокурсник на мамину внешность? - успокоившись, шепотом спросила Катя.
-   Никак. Я думаю, что он даже ничего не заметил. … Но мама твоя сама сказала ему об операции.
-    А он – что?
-   Да на меня набросился, стал ругаться, что не позвонила ему… А я сама только вчера об этом узнала.
-   Так он ничего не заметил? – переспросила девушка, удивленно посмотрев на подругу матери .
-   Думаю, да.
-   Но почему?
-   Все очень просто, девочка, - вздохнула Нина Ивановна. – Для нашего Ивана Марина навсегда останется такой, какой он встретил ее в институте и полюбил. Он однолюб, к несчастью.

Нина Ивановна подошла к креслу.

-   Нет, вы только посмотрите! Мы тут с ног сбились, разыскивая ее, а она, как последний бомж, спит на улице!
-   Не кричите, вы мне мешаете, - проснувшись, отозвалась Марина. – Что вы так расшумелись? Что случилось? – она по очереди смотрела то на дочь, то на подругу.
-   А то и случилось! Мы тебя по всей квартире ищем, а ты тут дрыхнешь, и совести – ни в одном глазу! Эгоистка ты, мать!
Марина, наконец, огляделась и повернулась к Нине.
-   А что я тут делаю?
-   Здрасьте, я ваша тетя! Откуда же я знаю, что тебе в голову стукнуло! Пойдемте в кухню,  чай пить будем.
-   Господи, я же проспала! Так хотела рассвет встретить и проспала, вот соня! – сокрушалась гостья, идя следом за  Ниной.

Катя осталась на балконе. Она смотрела на раскинувшуюся перед глазами Москву. Город проснулся.  Одна за другой проносились по шоссе машины, по тротуару потянулись люди.

Начинался обычный рабочий день.

-   И что мама так восторгается? Город как город, -  закрыв за собой балконную дверь, повторила некогда уже сказанные слова девушка и пошла пить чай.

  Евгений Иннокентьевич Аксенов прилетел в Питер вечером двадцать шестого. Он никогда еще не возвращался домой с такой радостью.

Завтра он улетит в Москву сразу после экзамена и, наконец-то, встретится с Мариной!

 Выйдя к стоянке, увидел машину Севы. Кивнул ему и остановился, в очередной раз набирая номер телефона Андреева.  Телефон Игоря Моисеевича молчал.

“Что-то тут не ладно, - подумал Евгений, вспомнив, как друг жаловался на боль в боку. – Ах, какой же ты упрямец, Гарик! Ведь я предлагал вызвать врача перед твоим возвращением  - отказался! Хоть бы ничего страшного не случилось!”

-   Здравствуйте, дядя Женя!- приветливо улыбнулся Всеволод, открывая дверь машины. – Надолго к нам?
-   Завтра улечу в Москву, - ответив на приветствие, сказал Аксенов,  набирая номер “Аксандры”. –  Как мать, отец?
-   Все в порядке. Кланяются вам, велели в гости привезти.

-  Обязательно! – согласился Евгений Иннокентьевич.

– Алло! С кем я говорю? Здравствуйте, Маргарита Рудольфовна! Как жизнь? … Что?... Ключом? … И прямо по голове? … Ну, значит, все в порядке… А скажите мне, дорогая, что это мой друг не отвечает на звонки и не звонит сам? Телефон, что ли, потерял?… Нет? А что же тогда?... Когда?… Как он?… Надолго?… А кто оперировал?… Ясно… Маргарита Рудольфовна, у вас лежит Марина Соколова. Как она?… Как “не лежит”?… Когда?… Вчера? … Кто-кто? Дочь и подруга?… А когда они за ней приехали? – и совсем поникшим голосом спросил. – Утром? Спасибо, увидимся... Завтра-послезавтра… Да, и вам – спокойной ночи!

Евгений сел в машину и задумался: понятно, что Марина, очевидно, у Погореловых. Если ее выписали вчера, она еще в Москве. “Ну, что гадать? “
Он опять достал мобильный и набрал номер Нины Ивановны.

Проводив подругу, Нина вошла в подъезд и нажала на кнопку лифта. Зазвонил телефон, когда  кабина остановилась прямо перед женщиной. Войдя внутрь, она достала телефон, продолжавший петь в ее кармане.

-   Да, алло! Я слушаю.
-   Здравствуй, Ниночка! – услышала голос Аксенова. -  Как дела? Муж? Дети? – это было обычное приветствие Евгения.
-   Привет, Жень! Ты откуда? С “загнивающего” Запада или уже на родной земле стоишь?
-   Я из Питера. Только что прилетел.  Домой вот еду.
-   Понятненько. А мой Погорелов тоже в Питере.  Вы же вместе на экзамене сидите?
-   Не поверишь, но я не знаю. Завтра с утра в деканате все выясню… Но я звоню тебе по другому поводу: скажи мне, дорогая, Марина у тебя?
-   Марина? – переспросила Нина Ивановна. – Нет, она уехала. Вот только что проводила их и поднимаюсь к себе. А что это ты вдруг интересуешься ею? – открывая дверь квартиры,  удивилась она.
-    Как уехала? Куда?
-   Женя, ты понимаешь, о чем спрашиваешь? Марина уехала домой, к себе домой.  Что тебя так удивило? Что человек возвращается после пребывания где бы то ни было в свой город, в свой дом?
-   Я…  не знаю, возможно,  говорю что-то не то… Но мне очень нужна Марина.
-   Правда? Интересно, зачем?

Но Евгений Иннокентьевич  ничего не сказал. Он сразу почувствовал себя уставшим, опустошенным, разбитым. Еще бы! Его почти двухмесячное молчание сыграло на руку не ему, а против него, и сейчас он не знал, что делать.

-   Алло, Женя! Ты меня слышишь? Почему ты молчишь?
-   Все в порядке, Нина, все обойдется…, – Евгений покачал головой, выключая телефон. – Все проходит, все про-хо-дит, - как-то обреченно произнес он.

Сева глянул в зеркало на своего патрона. Тот сидел удрученный и молча смотрел в окно, за которым в сгущавшихся сумерках мелькали деревья, проносящиеся навстречу машины.

Над Петербургом опускалась ночь. Скоро зажгутся на небе россыпи звезд,  которыми так привык любоваться бессонными ночами Евгений, вспыхнут на улицах яркие разноцветные лампочки, призывно засветятся вывески кафе, баров, ночных клубов.

Прекрасное настроение, с которым Евгений ступил на родную землю, бесследно исчезло.

Ему вспомнилась осень, когда он, похоронив жену, продолжал оплакивать ее, опускаясь все ниже и ниже… Потом перестал появляться в квартире, принадлежавшей Лизе, уверенный, что не имеет на эту квартиру никакого права, перестал ходить  на работу, спрятался от друзей, не желая ни с кем делить постигшее его горе…

  Так он стал БОМЖом, но слово это стало встречаться довольно часто и вскоре перешло в слэнг, превратясь в форму – “бомж”.

Он стал скитаться по улицам, ночевать в скверах на скамейках в теплое время года или в заброшенных домах, подвалах. Его часто избивали пьяные, не в меру разгулявшиеся подростки, избивали просто так, от “широты души” или утвердая, что ”чистят” улицы Москвы от подобного рода никому не нужных особей. А он даже не сопротивлялся, ему не хотелось жить. Именно тогда он встретил человека, ставшего для него Ангелом- хранителем.

Как-то вечером  сидел Евгений на скамейке в пустом парке, сидел в очередной раз избитый шайкой малолетних преступников, потерявших (или вовсе не имевших) чувство жалости или сострадания к обиженному судьбой человека. 

Разбитое в кровь лицо, разорванная одежда, отросшие, давно не мытые волосы, борода отталкивали взгляды проходящих мимо людей. Да он никого и не видел.

В такие минуты Женя разговаривал с Лизой. “Родная моя, любимая, - просил умершую жену, - забери меня к себе. Ты же видишь, что мне без тебя нет жизни…”

Около него остановился мужчина в военной форме.

-   Друг, эй, друг, ты меня слышишь? Вставай,  пойдем со мной! – он помог Евгению встать и повел безвольно подчинившегося ему человека в подвал старого пятиэтажого дома, где уже две недели обитал сам.

Бывший офицер советской армии, капитан, танкист, оставшийся без работы, без денег - это был Миша Левинзон.

Длинными ночами рассказывал он Евгению историю своей жизни.

Прижавшись в подвале к теплым трубам, они пили горячую сладковатую воду и жаловались на свою судьбу, люди, выброшенные жизнью на ее обочину и сломленные судьбой.

История Миши Левинзона была ничуть не легче Жениной. Став безработным из-за того, что экипаж танка был сокращен до трех человек, а вопросы технической и боевой подготовки экипажей были решены формально, часть офицеров увольнялась в запас.   Офицер-танкист, выпускник высшего военного танкового училища, Миша Левинзон приехал с семьей в Петербург и поселился  в квартире  матери. Он долго искал работу, но ничего приличного по своему профилю найти так и не смог. 

Перебиваясь временными подработками то грузчиком, то дворником, то Бог знает, кем,  он  пристрастился к водке и стал являться  домой пьяным, пропивая заработанные гроши с такими же бедолагами.

Сначала Миша пытался объяснить жене свое поведение, потом махнул на нее рукой: много она понимает! – и продолжал пить.

Зоя, жена Миши Левинзона, работала в школе учителем, и это обеспечивало ей, сыну и даже мужу какое-то существование.

Но однажды утром  Зоя предупредила мужа, что если он еще раз напьется, домой может не возвращаться.

Хлопнув дверью, Миша ушел, ничего не ответив на обидные и, с его точки зрения, незаслуженные слова жены. Ах, как же он был зол!
“Да, это не декабристка! Такая за мужем в Сибирь не поедет!”

В этот день он работал грузчиком на рынке и заработал немного больше обычного.  “Ах, ты стерва! – думал о жене. – Да я сегодня так напьюсь, что ты меня совсем не узнаешь!”

Зря Миша  в этот вечер звонил и стучал в дверь: Зоя ему не открыла.  Спотыкаясь и падая,  спустился вниз, вышел на улицу и улегся на скамейку у дома.

”Тебе же будет стыдно утром, когда соседи увидят, что я сплю на улице, - размахивая руками, грозил он светящемуся в ночи окну. -  Посмотрим, как ты запоешь, когда меня, хозяина квартиры, коренного ленинградца, увидят спящим на скамейке соседи…”

Но соседи  не увидели Мишу Левинзона: его забрал дежурный наряд милиции и больше бывший офицер в семью не вернулся.

Сначала обида затмила рассудок (он оказался в “обезьяннике” вместе со всякой шпаной). Потом решил навсегда уйти из жизни жены.

Войдя в свою квартиру утром, когда Зоя и сын были в школе, забрал свой мундир, кое-что из личных вещей и навсегда покинул родной город, перебравшись в Москву.

Ехал он “зайцем” на электричках, пока не ступил на московскую землю. Так он и стал московским БОМЖом.

С Евгением они не расставались уже никогда. Миша Левинзон очень отличался от своего нового друга, у которого совсем не было интереса к жизни. Женя с каждым днем все слабел, со временем превратившись в ту кучу  барахла,  которое доставили однажды “менты” в наркодиспансер, когда в смене был доктор Андреев.

В последнее время Миша сменил занятие. Теперь он стоял с протянутой рукой то у одной, то у другой церкви.  Его часто били “законные” нищие, для которых просить милостыню стало профессией, и они не хотели никого допускать на свою, поделенную давным-давно территорию.

Его били, а он появлялся опять, объясняя своим обидчикам, что ему много не надо, ему бы только на хлеб и чай для себя и своего товарища, смертельно больного человека.

От него, наконец, отстали, но “своим” местными бомжами  Миша так признан и не был.

В тот день он собрал полную (свою офицерскую) фуражку денег. Там были монетки, рубли, даже доллары.

Накупив полный пакет продуктов, пришел “домой” и, спускаясь в подвал, стал звать Евгения. Но подвал был пуст. Куда пропал товарищ по несчастью, Миша так и не узнал…

Встретились они через три с лишним года, когда Евгений благодаря доктору Андрееву встал на ноги. Получив наследство покойной жены, восстановил свои документы, звание ученого и занялся бизнесом. И вот бизнес стал приносить первые плоды.

Очень часто вспоминал начинающий бизнесмен человека, ставшего ему больше, чем родным, Но найти его не мог.

Однажды ему приснилась жена, которая звала его в Кульминки.

“Приезжай, Женечка, - шептала Лиза, - там тебя ждет сюрприз”.
-   Что это за сон? Почему в Кузьминки? – проснувшись, раздумывал он.

И тут Евгений вспомнил, что они как-то договорились с Мишей, что если кто-то из них выберется из болота нищеты, то обязательно вытащит другого.

“Запомни, Женя, встречаемся у метро “Кульминки”! В Кузьминках! Последний четверг каждого месяца, в семнадцать часов!”

Миша повторял это весь вечер накануне “пропажи” Евгения.

Словно вспышка молнии озарила забывчивую память! И Аксенов поехал туда в первый же четверг месяца. Никого он там, конечно же, не встретил.

Потом стал ездить туда в указанное время, как на работу.  Напрасно.

И тут на помощь ему пришло в голову, что Миша мог просто потерять счет времени, перепутать дни. Жизнь бомжа – это не лукошко со спелой ягодой…

Однажды он приехал в Кузьминки в воскресенье. Выйдя из теплого салона машины, почувствовал, что на улице заметно похолодало.

На прохожих набрасывался резкий ветер, норовя сорвать одежду, как сорвал последние листья с деревьев, и теперь гуляет меж ветвями, свистя и покачиваясь  на голых ветках Соловьем-разбойником.

Редкие лужи, оставленные последним дождем, затянулись тонким стеклом первых заморозков.

Евгений спустился в метро и огляделся по сторонам. Мимо спешили люди, кутаясь в воротники пальто и курток. У стенки, выложенной блестящей белой плиткой, сидел старик, сидел прямо на ступеньке, подтянув к подбородку колени.  Голова в вязаной шапке неопределенного цвета покоилась на согнутых коленях. Издали сидящий человек показался Евгению  мертвым. “Надо милицию вызвать!” – подумал он и пошел к старику.

Худые, давно не мытые руки последнего мелко дрожали от холода. “Живой!”

-   Друг, эй, друг! – позвал Евгений. – Ты что же сидишь на морозе?
Сидящий человек даже не пошевелился в ответ.
-   Ты слышишь меня? – опять позвал Аксенов, прикоснувшись к лохмотьям на плечах скорчившегося от холода старика.

Проходящие мимо люди бросали удивленные взгляды на стильно одетого мужчину, не побрезговавшего грязным вонючим бомжом.

-   Дайте …  умереть…  спокойно, - не открывая глаз, с трудом произнес старик, шепелявя и заикаясь.
-   Миша, Миша! – тряс Евгений старика, услышав знакомый голос. – Ведь тебя Мишей зовут?

Старик открыл глаза и поднял их на стоящего перед ним человека: хорошие кожаные сапоги на ногах, дорогие брюки, черное длинное пальто… Нет, он не знает этого господина!  Он закрыл глаза.

-   Отойди… Я не делаю … ничего противо...законного. – прошептал, не меняя позы.
-   Миша! – тряс его за плечи присевший на корточки Евгений. – Ведь ты же – Левинзон?
-   Ну… Левинзон… и что..., - не сказал, не прошептал, а просипел сидящий на голой ступеньке человек.
-   Миша!  Да посмотири же на меня! Это же я, Женя Аксенов!

Зашевелились лохмотья, дернувшись, приподнялась голова старика, и в Евгения уперся взгляд Миши Левинзона. Аксенов даже отшатнулся: такой смертной стужей потянуло от этого взгляда.
-   Тебя Мишей зовут? – прерывающимся голосом вопрошал он.

И по слезам, запутавшимся в грязной растительности на лице давнего приятеля, понял: Миша узнал его.

-   Встать сможешь? – а сам уже поднимал легкое, почти невесомое тело старого приятеля. Помогая идти, почти неся его на руках, добрался Евгений до своей машины, твердя одну и ту же фразу: “Успел! Я все-таки успел!”

 Больше они с Мишей не расставались никогда.

Через три месяца после встречи с Мишей Евгений Иннокентьевич открывал новую косметическую клинику в Питере. Справившись с делами фирмы, отправился на поиски Мишиной семьи. 

Поднявшись на второй этаж, позвонил в квартиру № 62 и прислушался.  Раздались осторожные шаги, и дверь открылась.  Мальчик лет тринадцати внимательно смотрел на высокого человека с шапкой белых волос.

-   Здравствуйте! Вам кого? – не выпуская ручки двери, спросил он.
-   Здравствуй, - кивнул Евгений. – Я ищу семью Левинзонов. Она тут проживает?
-   Она тут проживает, - кивнул мальчик. – Но мамы дома нет, а мне не велено  пускать домой чужих людей.
-   Даже, если чужие люди – друзья твоего отца?

Евгений заметил, как блеснул взгляд Мишиного сынишки, как загорелась и погасла  улыбка на его губах.

-   Вы, наверное, не знаете, что папа давно погиб, - по-взрослому вздохнув, тихо произнес он.
-   Не знаю, - улыбнулся гость. – Ну, что, пустишь меня в дом?
Поколебавшись, мальчик посторонился.
-   Входите, - и пошел вперед, заметно прихрамывая. – Дверь только закройте, пожалуйста.

Снимая сапоги в прихожей, гость огляделся. Дверь в зал была открыта, и он отметил  чистоту и порядок в комнате. Повесив пальто, пошел вслед за  мальчиком в кухню.

-   Чаю хотите? – предложил маленький хозяин.
-   Спасибо, Сева! – ответил гость, заметно озадачив хозяина.
-   Откуда вы знаете мое имя?
-   А ты как думаешь?
-   Наверное, папа вам обо мне рассказывал?
-   Наверное. А почему ты хромаешь?
-   Да, - махнул рукой Сева, - папин велосипед осваиваю. Неудачно упал. А вообще – хорошо. В школу не хожу!
-   А что это ты в такой холод решил велосипед освоить?
-   Да, - опять махнул рукой мальчик.
-   Не любишь школу?
-   Почему? Люблю, но учиться надоело. Разве у вас такого не было?
-  Было, - засмеялся Евгений и отметил, как ловко и быстро наливает чай Сева. – Самостоятельный ты.
- Угу, - согласился мальчик. – Я же теперь единственный мужчина в семье. Обстоятельства требуют, - солидно закончил он. – А вы что, служили вместе с папой?
-   Нет, - покачал головой гость. – Служили мы не вместе, более того, я вообще не служил в армии, так случилось.
-   Тогда откуда же вы его знаете?
-   Расскажу и об этом. А скажи мне, Сева, почему ты решил, что твой отец умер?
-   Конечно, умер. Утонул, наверное, в Неве или в Мойке… Четыре года назад.
 
Мальчик пил чай с ложечки, по-детски  дуя на горячий напиток. Евгений не знал, как сказать ребенку, что отец его не утонул в реке, что он жив, может быть, не совсем здоров, но это теперь уже явление временное.

Он смотрел на стены, увешанные вьющимися растениями. Цветы стояли  на окнах в горшках, на полках в маленьких розетках. Кухня была похожа на миниатюрный зимний сад.
-   Твоя мама, наверное, биолог?
-   Да. А как вы догадались?
-   Цветов очень много.
-   Разве цветов может быть много? – удивился сын Миши, и Евгений не нашелся, что ответить.
-   Послушай, мальчик, коль ты уже взрослый человек,  то должен знать, что чудеса случаются. И твой отец жив, жив и, практически, здоров.

Маленький хозяин квартиры встал и как-то боком подошел к гостю.

-   Что вы только что сказали? – тихо-тихо спросил он, с надеждой глядя на незнакомого человека.
-   Зачем вы забиваете голову ребенка неправдой? – услышал Евгений Иннокентьевич и повернулся к двери. Невысокая полноватая женщина молча смотрела на незнакомца, сидящего на табурете в ее кухне.
-   Здравствуйте, Зоя Михайловна! Я думаю, нам с вами надо поговорить, так сказать, с глазу на глаз.  Я хочу, чтоб вы знали, что я никогда не вру. Такой у меня принцип.
-   Что? Миша… Миша … жив?

Аксенов кивнул головой, вставая, чтоб пойти вслед за Мишиной женой в другую комнату.

-   Да ладно, сидите. Я уйду, - обиженно сказал Всеволод и вышел.

Долго разговаривал Евгений Иннокентьевич с хозяйкой квартиры, показавая фотографии ее “воскресшего” мужа, рассказывая о состоянии здоровья на сегодняшний день.

-   О финансовом положении вы не беспокойтесь. Миша будет работать охранником в моей клинике, - и добавил, - пока – охранником.

Зоя Михайловна молчала.

-   Ну, что же, пора и честь знать, - встал Евгений Иннокентьевич. – Вам решать, Зоя Михайловна. Только вам.

Застегивая пальто, услышал Евгений сдерживаемое рыдание жены Миши Левинзона.