Мир груб и прост. Михаил Дудин

Как и многие фронтовые поэты, выдержавшие испытание Великой Отечественной, Дудин не выдержал испытание холодной войной. Эта война уже не давала возможности быть искренним и печатаемым. Ждановские атаки против Ахматовой и Зощенко были как серьезное предупреждение всем другим писателям. Фронтовые поэты, в том числе и Дудин, уходили в официальную риторику или в лучшем случае - в переводы. Было несколько попыток превратить Дудина в бюрократа, в проводника линии партии среди ленинградских писателей, но он если и поддавался, то настолько неохотно, что это было очевидно. Впоследствии, когда пришла гласность, Дудин взял реванш за эти унизительные попытки сделать его идеологическим писательским метрдотелем в Ленинграде. Именно по его инициативе горбачевское ЦК отменило постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград" (Е. Евтушенко).

Снегири
Владимиру Жукову

Это память опять от зари до зари
Беспокойно листает страницы.
И мне снятся всю ночь на снегу снегири,
В белом инее красные птицы.

Белый полдень стоит над Вороньей горой,
Где оглохла зима от обстрела,
Где на рваную землю, на снег голубой,
Снегириная стая слетела.

От переднего края раскаты гремят.
Похоронки доходят до тыла.
Над Вороньей горою погибших солдат
Снегириная стая накрыла.

Мне всё снятся военной поры пустыри,
Где судьба нашей юности спета.
И летят снегири, и летят снегири
Через память мою до рассвета.

***
Не жди никогда завершенья намеченной цели
И в споре рессор и в покое больничных палат.
Мой старший товарищ лежит на казенной постели
И слушает молча, как сердце стучит невпопад.

Стучит его сердце впервые с таким перебоем.
И мысли всплывают и снова сникают во тьму.
Мой старший товарищ не знает, как пахнет покоем
Мир яростной жизни. Покой непонятен ему.

Он красное знамя, как правду высокой святыни,
В двадцатом году целовал, от восторга дрожа.
И мы никогда не прошли б через пекло пустыни,
Не будь у пустыни зовущего вдаль миража.

От солнца лучей выцветают цвета акварели,
И пробует время на старой бумаге пастель.
И цель, как мираж, возникает из призрачной цели,
Уходит в туман и опять появляется цель.

Мой старший товарищ — разведчик особого вида:
Где он проходил, на песках поднимается лес.
Все шло через сердце: восторг высоты и обида,
Энергии сердца хватило б на Братскую ГЭС.

Лежит мой товарищ на белой казенной постели.
Парит его сердце и падает снова в провал.
И цель возникает, как песня из призрачной цели.
Вставай, мой товарищ. Идем. Впереди перевал.

Нам надо еще миражу миражей улыбнуться.
И опытом жизни поспорить с неверья бедой.
И выйти к оазису. Рухнуть в траву. Не из блюдца —
Из чистых глубин захлебнуться живою водой.

Соловьи

О мертвецах поговорим потом.
Смерть на войне обычна и сурова.
И все-таки мы воздух ловим ртом
При гибели товарищей. Ни слова
Не говорим. Не поднимая глаз,
В сырой земле выкапываем яму.
Мир груб и прост. Сердца сгорели. В нас
Осталась только ненависть! Упрямо
Обветренные скулы сведены.

Трёхсотпятидесятый день войны…

Еще рассвет по листьям не дрожал,
И для острастки били пулеметы.
Вот это место. Здесь он умирал,
Товарищ мой из пулеметной роты.
Тут бесполезно было звать врачей,
Не дотянул бы он и до рассвета.
Он не нуждался в помощи ничьей.
Он умирал. И, понимая это,
Смотрел на нас и молча ждал конца,
И как-то улыбался неумело.
Загар сначала отошел с лица,
Потом оно, бледнея, каменело.
Ну, стой и жди… На месте соловей.
Запри все чувства сразу на защелку.
Вот тут и появился соловей,
Несмело и томительно защелкал.
Потом сильней, входя в горячий пыл,
Как будто настежь вырвавшись из плена,
Как будто сразу обо всем забыл,
Высвистывая тонкие колена.
Мир раскрывался. Набухал росой.
Как будто бы еще едва означась,
Здесь рядом с нами возникал другой
В каком-то новом сочетанье качеств.
Как время, по траншеям тек песок.
К воде тянулись корни у обрыва…
И ландыш, приподнявшись на носок,
Заглядывал в воронку от разрыва.
И колокольцы, выстроившись в ряд,
Блистая желтизной невероятной,
Головками мотают и звенят,
Бегут вперёд и мечутся обратно…
Еще минута — задымит сирень
Клубами фиолетового дыма.
Сирень пришла обескуражить день.
Сирень везде. Она непроходима.
Как будто здесь рыдает сам Шопен,
Роняя с клавиш розовую пену,
В предчувствии великих перемен,
Оплакивая тяжкую измену.
Еще мгновенье. Перекосит рот
От сердце раздирающего крика.
Но успокойся. Посмотри, цветет,
Цветет на минном поле земляника.
Лесная яблонь осыпает цвет.
Пропитан воздух ландышем и мятой.
А соловей свистит. Ему в ответ
Еще — второй, еще — четвертый, пятый…
Звенят стрижи, малиновки поют.
И где-то возле, где-то рядом-рядом
Раскидан настороженный уют
Тяжелым громыхающим снарядом.
А мир гремит. На сотни верст окрест,
Как будто смерти не бывало места,
Шумит неумолкающий оркестр,
И нет преград для этого оркестра.
Весь этот лес, листом и корнем каждым,
Ни капли не сочувствуя беде,
С невероятной, жизненною жаждой
Тянулся к жизни, к солнцу и к воде.
Да, это жизнь. Ее живые звенья,
Ее крутой, бурлящий водоем.

Мы, кажется, забыли на мгновенье
О друге умирающем своем.
Горячий луч последнего рассвета
Едва коснулся острого лица.
Он умирал… И, понимая это,
Смотрел на нас и молча ждал конца…
Смерть не вмещается в мозгу. Тем боле,
Когда он, руки разбросав свои,
Сказал: «Ребята, передайте Поле —
У нас сегодня пели соловьи…».
И сразу канул в омут тишины.

Трёхсотпятидесятый день войны.

Он не дожил, не долюбил, не допил,
Не доучился, книг не дочитал.
Я был с ним рядом. Я в одном окопе,
Как он о Поле, о тебе мечтал.
А, может быть, в песке, в размытой глине,
Захлебываясь в собственной крови,
Скажу: «Ребята, дайте знать Ирине —
У нас сегодня пели соловьи».
И полетит письмо из этих мест
Туда, в Москву, на Зубовский проезд.
Пусть даже так. Потом просохнут слезы,
И не со мной, а с кем-нибудь вдвоем,
У той поджигородовской березы
Ты всмотришься в зеленый водоем.
Пусть даже так. Потом родятся дети
Для подвигов, для песен, для любви.
Пусть их разбудят рано на рассвете
Томительные птицы — соловьи.
Пусть им навстречу солнце зноем брызнет
И облака потянутся гуртом…
Сейчас я славлю смерть во имя жизни.
О мертвецах поговорим потом.

Памяти Твардовского

Он был на первом рубеже
Той полковой разведки боем,
Где нет возможности уже
Для отступления героям.

Поэзия особняком
Его прозрением дарила.
Его свободным языком
Стихия Жизни говорила.

Сочувствием обременен
И в песне верный своеволью,
Он сердцем принял боль времен
И сделал собственною болью.

Пусть память, словно сон, во сне
Хранит для чести и укора
Всю глубину в голубизне
Его младенческого взора.


Письмо Смелякову


А лжи недолго править миром.
Пусть правда ложь бросает в дрожь.
Пусть только временным кумирам
На их погибель служит ложь.

И Пушкин знал, как при Пилате,-
Ему за все держать ответ.
Знал, что за слово правды платит
Своим изгнанием поэт.

Словесный мусор гонит в Лету
Волна упрямого стиха.
…Сейчас в Михайловском лето,
И зноен день, и ночь тиха.

И я не вижу святотатства
В том, что на пушкинском лугу
По старому закону братства
Тебя не вспомнить не могу.

Давно со мной живет твой голос,
Еще с мальчишества. Не раз,
Ликуя, веруя, кололась
Моя душа о твой рассказ.

И строй твоей высокой речи
Как бы на новую ступень
Над чередой противоречий
Благословлял идущий день.

И он был строгим до предела,
Ложился лугом под косу.
И мгла ненастная редела,
И пела иволга в лесу.

А что касается изгнанья,
То лучше многих знаешь ты:
Изгнанье Пушкина — признанье
Его чистейшей правоты.

***
Венеция уходит. Не тревожь
Венеции дождей и старых дожей,
Смущавшей оборванцев и вельмож
Осанкою и золотистой кожей.

Венеция уходит в глубину,
Венеция скрывается из виду,
Перечеркнув старинную вину
И позабыв последнюю обиду.

Венеция уходит навсегда.
Уходят тротуары и подмостки.
И куполом смыкается вода
Над рыжим завихрением прически.

Там в изумрудном забытьи воды
Ее кольцо колышется неярко,
И медленно смываются следы
Моей любви с камней святого Марка.

Венеция! Уходит страсть и стать.
Сестра моя, а мне куда податься!
Венеции положено блистать,
Венеция устала торговаться.

Венеция уходит. На канал
От железнодорожного вокзала
Оплакивать последний карнавал
Последняя гондола опоздала.

Парада нет, и пушки не палят.
Обманутая временем жестоко,
Венеция уходит в Китеж-град,
Как женщина, легко и одиноко.

Горит ее пленительная прядь,
Прочесанная солнцем над волною.
…О чем ты призадумалась? Присядь.
Когда мы снова встретимся с тобою?


«Памяти Михаила Луконина».

«Прощайте! Уходим с порога,
Над старой судьбой не вольны.
Кончается наша дорога –
Дорога пришедших с войны.

Прощайте! Со временем вместе
Накатом последней волны
Уходим дорогою чести,
Дорогой , пришедших с войны.

Уходим… Над хлебом насущным –
Великой Победы венец.
Идём, салютуя живущим
Разрывами наших сердец».

     «Стихи о необходимости».

«На тихих клумбах Трептов-парка
Могил в торжественном покое
Давно горят светло и ярко
Пионы, астры и левкои.

И за судьбу земли спокоен:
Её простор обозревая,
Стоит под солнцем русский воин,
Ребёнка к сердцу прижимая.

Он родом из Орла иль Вятки,
А вся земля его тревожит,
Его в России ждут солдатки,
А он с поста сойти не может».

       «Солдатская песня».
               Из кинофильма «Максим Перепелица».

«Путь далёк у нас с тобою,
Веселей, солдат, гляди!
Вьётся знамя полковое,
Командиры впереди.

Солдаты, в путь, в путь, в путь!
А для тебя, родная,
Есть почта полевая.
Прощай! Труба зовёт,
Солдаты – в поход!

Каждый воин, парень бравый,
Смотрит соколом в строю,
Породнились мы со славой,
Славу добыли в бою.

Пусть враги запомнят это:
Не грозим, а говорим.
Мы прошли с тобой полсвета.
Если надо – повторим.

Солдаты, в путь, в путь, в путь!
А для тебя родная,
Есть почта полевая.
Прощай! Труба зовёт,
Солдаты – в поход!»

       «Добавление к указателю на перекрёстке».

«Иди дорогою любви
По жизненному кругу
И не назло врагу живи –
Живи на радость другу!».

       ***

«Стареют ясные слова
От комнатного климата,
А я люблю, когда трава
Дождём весенним вымыта.

А я люблю хрустящий наст,
Когда он лыжей взрежется,
Когда всего тебя обдаст
Невыдуманной свежестью.

А я люблю, как милых рук,
Ветров прикосновение,
Когда войдёт тоска разлук
Огнём в стихотворение.

А я люблю, когда пути
Курятся в снежной замяти,
А я один люблю брести
По тёмным тропам памяти.

За тем, что выдумать не мог,
О чём душа не грезила,
И если есть на свете Бог,
То это ты – Поэзия».