Ведьмино селище

Была такая история в нашем Понизовье. Пошли муж с женой на дальнее болото за клюквой. Место глухое, заколдованное, Ведьмино Селище. Туда и дороги-то настоящей нет, только тропки звериные, да кочки зыбкие. Работа спорилась. Набрали два мешка и стали домой собираться. День уж на исходе, сумерки сизые на болото садятся... Мужик мешки взвалил на плечи, да и осел на мох. Не дышит и всё.

Баба заплакала, запричитала: «Куды я одна, горькая, впотьмах? Куды я, осиротелая, с этой ношей? Пропаду, в трясину ступлю! Помоги, Господи!» Голосила на всё болото. Голос её, жалобный, по мёртвой воде раскатился, по деревьям чёрным отдался. А в ответ — тишина гробовая. Только пузыри с болота булькают, да невидимая птица раз в полчаса крикнет, как стонет. Ночь глухая, чернее сажи. Туманы встали стеною.

И вдруг — Ваня её вздохнул. Глубоко так, всей грудью. Открыл глаза. Взгляд чужой, пустой, будто туман над трясиной. Говорит бабе, а голос будто из-под земли, глухой: «Встань. Пойдём. Тебя выведу, ягоды вынесу».

Обрадовалась Маня, кинулась к нему, а он руку, как от огня, отвёл. Слова, кровью по сердцу резанули: «Я не муж твой. Через день умру».

Накинул оба мешка на плечи, легко пошёл напрямик, через самое гиблое место . Трясина перед ним расступалась. Месяц бледный за них зацепился и светил, пока деревни не увидели.

Пришли за полночь. Он ягоду по столу раскатил — ручьём алым полилась. Ни слова не молвил, на лавку лёг, к стене лицом. А наутро Маня будит: «Ванюша, встань-ко…». Он встаёт. Смотрит кругом невидяще. Деревенских не узнаёт, имени своего не помнит.

Вечером подошёл он к Мане и сказал тихо: «Прости да помолись». Лёг, спать, отвернулся. К утру остыл.

Собрались старики, гадали. Кто ж это такой был? Не леший — тот бы с пути сбил, а не вывел. Не упырь — днём посветлу ходил. Батюшку в церкви спрашивали. Тот крестился, книгу старую листал, да только промолвил: «Бывает душа, что на пороге застряла. Ни туда, ни сюда. Милость ей на краткий срок подаётся… Чтоб последний долг отдать».