Диалог с образом собственного величия

Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман...
А.С. Пушкин

Поэты доказали, что высшая реальность — не та, что дана в ощущениях, а та, что рождается на стыке восприятия и творческого преображения.
В этом смысле Елабуга как миф о месте оказался настолько мощным и художественно совершенным, что начал вытеснять саму реальность. Люди приезжают сюда не для того, чтобы просто увидеть город. Они приезжают, чтобы войти в уже готовый, выстроенный поколениями текст, который предъявляет к оригиналу невероятные требования. Сама Елабуга теперь вынуждена жить в тени своего собственного, слишком яркого образа.
СОЗДАНИЕ ОБРАЗА
Иван Шишкин дал городу его бессмертное, идеальное, узнаваемое лицо. Он не просто писал виды родного края — он создал визуальный канон, эталонный образ «елабужского пейзажа», который стал фундаментом и главным украшением местного мифа.
До Шишкина Елабуга была одним из многих провинциальных городов на Каме. После него она стала архетипическим ландшафтом, воплощением русской природы в её эпическом варианте. В массовом сознании образ Елабуги теперь неразрывно связан с мощными, освещёнными солнцем стволами сосен. Он превратил местную флору в национальную икону.
Шишкинский пейзаж лишён камерности. Он монументален. Это влияет на миф: Елабуга мыслится не как уютное гнездо, а как место, причастное к чему-то большему, фундаментальному, «почвенному» и надличностному.
Благодаря массовому тиражированию репродукций Шишкина («Утро в сосновом лесу», «Рожь» и др.), его образ природы вошёл в коллективное бессознательное русских людей как образ «настоящей», «идеальной» России.
Приезжая в Елабугу и видя её пейзажи, люди испытывают эффект «уже виденного», ностальгии по чему-то глубоко родному. Шишкин своим творчеством, можно сказать, архетипизировал этот способ визуальной организации елабужского пространства, отчего город воспринимается не новым, а знакомым, своим, настоящим. Это стало эмоциональной привязкой, своего рода гарантом прочности, который и удерживает все остальные элементы мифа в едином, гармоничном и притягательном целом, включая в себя и купеческие особняки, и цветаевскую тоску.
Так равнодушная к человеческим драмам природа стала частью общего мифа о Елабуге как месте, где вечное и личное вступают в неравный поединок.
Марина Цветаева провела здесь всего 11 дней, но её трагический финал стал абсолютным смысловым ядром. Елабуга превратилась из географической точки в метафору — метафору Края, Последнего Пристанища, Точки Невозврата. И этот образ обладает такой гравитацией, что притягивает и переосмысливает всё вокруг. Любой домик, любая улица в Елабуге, свет, звон, смех, шелест читаются сквозь призму цветаевской судьбы. Город стал  соавтором и наследником её последнего жеста.
СОТВОРЕНИЕ ЕЛАБУГИ
Проект сохранения исторического центра и создания музея-заповедника был не реставрацией, а новым творением. Елабугу не просто отремонтировали — её инсценировали. Купеческие особняки, отреставрированные с безупречной точностью, — это уже не жилые дома, а аутентичные декорации к спектаклю «Золотой век Елабуги». Они кажутся слишком идеальными, слишком тихими, слишком чистыми. Реальная же, шумная, пахнущая жизнью купеческая Елабуга XIX века явно меркнет перед этим безупречным, безмолвным музеем-макетом. Войдя в него, вы не попадаете в XIX век. Вы попадаете в состояние XIX века — в его ритм, его запах воска и яблок, его ощущение некогда прочного и основательного мира. Конечно, все зависит тут от вашего воображения, от желания увидеть этот образ, пережить сопутствующие ему эмоции, ведь каждый камень здесь хранит не даты, а эмоции: настроение купца, выстроившего гостиные ряды, палаты, молитву в тишине собора, шаги по гулким коридорам оставленного здания, шепоты и возгласы, окрик возничего, а порой и случайное прикосновение прохожего ушедшей эпохи, увиденного краем глаза в пустом окне.
Город сознательно культивирует свои легенды. Чёртово городище — уже не просто археологический памятник, а мистический символ, знак, ориентир. Даже образ Надежды Дуровой выстроен и отшлифован до бронзового глянца памятника. Каждый объект здесь оброс таким слоем интерпретаций, ассоциаций и ожиданий, что сам по себе почти невидим.

ПОБЕДА ОБРАЗА НАД РЕАЛЬНОСТЬЮ
Во-первых, реальность сложна и неоднозначна, а образ — точен и ярок. Нам легче верить в Елабугу как в «Город Цветаевой и Шишкина» или «Купеческую столицу», чем в обычный районный центр Татарстана с его бытовыми проблемами.
Во-вторых, реальность требует усилий: чтобы почувствовать подлинную жизнь старой Елабуги, нужно абстрагироваться от асфальта, проводов, машин, магазинов. Образ же сразу предлагает готовую эстетику: покой, гармонию, «другую эпоху». Турист покупает именно это — иллюзию путешествия во времени.
В-третьих, реальность может разочаровывать, а образ — всегда идеален. Приезжий подсознательно ищет подтверждения мифу. И находит его в специально созданных для этого «точках доступа»: музеях, отреставрированных улицах. Бытовые детали отфильтровываются как помехи. Специально обученный экскурсовод (сталкер обязателен - во избежание неприятных впечатлений) проведет вас по проверенным тропам и мостам, переброшенным через неведомые, культурно-малоосвоенные территории, где прячется от света и ваших глаз всякая нежить.
То же самое происходит и с Петербургом - мифом Пушкина, Блока и Мандельштама. Туристы разочаровываются, когда вдруг видят реальный город — грязный, сырой, с пробками, они ведь искали образ, созданный поэзией, а не оригинал — обычный мегаполис.
Образ оказывается в куда более выгодной ситуации, - он влечет и обманывает, потому что он совершеннее. Всё живое и несовершенное - смертно. Образ выигрывает - в состязании за душу читателей, за вечную жизнь, оригинал – проигрывает и погибает.
Ярчайший пример такого триумфа — Марина Цветаева. Её живая, сложная, порой невыносимая личность («оригинал») была полна противоречий. Но она сама создала из себя поэтический образ — образ Амазонки, бунтарки, последней Поэзии в мире, которая «пишет кровью». Её письма, стихи, поступки — всё работало на создание этого Образа. После её гибели именно этот образ, а не живая женщина, стал главным. Мы читаем её стихи сквозь призму созданного ею мифа. Образ (Поэт-Жертва) почти полностью вытеснил оригинал (человека с бытовыми проблемами и слабостями).
«Все слабости человека прощаю я актеру, - писал Гете, - и ни одной слабости актёра не прощаю человеку».
Образ Цветаевой был реальнее и влиятельнее женщины, Марины Ивановны: современники восхищались филигранной отточенностью её стихов и накалом страстей. И упрекали за "сделанность" и надуманность. Жалели за неустроенный быт, и осуждали за эгоизм и презрительное отношение к окружающим, за то, что, сочиняя стихи, кипятит молоко и варит суп… Отношение к Цветаевой было откровенно неприязненным. Многих она раздражала. Восхищались её стихами, а её не любили, забывая о том, что оригинал и образ неразделимы. И сегодня эта ситуация мало изменилась, хотя прошло много лет: даже отмечая её безусловный талант, многие откровенно признаются в том, что не любят Цветаеву и даже ненавидят. Подозреваю, что даже те, кто признается ей сегодня в любви, вряд ли согласились бы непосредственно общаться с нею, – их «любовь» спасается только физической невозможностью такой встречи. Цветаева-человек так и остается одинокой в мире людей.
То же самое произошло и с Пушкиным, и Лермонтовым, и Мережковским… - список можно продолжить. Да и с каждым из нас, неловко прячущим свой неоформленный поток сознания, смутные желания, тревоги, страхи и сомнения за более удачливый образ, выдавая желаемое за действительное, выпуская в свет вместо себя кого-то другого, чтобы приняли и полюбили, сами оставаясь при этом в тени, – в одиночестве, в нелюбви. Спрятанные за ширмой своего образа, мы изнемогаем от необходимости порционно и очень осторожно выдавать себя даже самым близким, понимая при этом, что и они, как и мы – не такие, какими кажутся.
И влюбляемся мы не в человека, а в образ, который на него проецируем, идеальный, загадочный. Период влюблённости — триумф этого образа. Затем начинается мучительный поединок: оригинал (со своими привычками, недостатками, другой волей) сопротивляется нашим фантазиям. Великие отношения — это не победа одного над другим, а договор, где образ (идеал) служит компасом, а оригинал (реальность) — почвой для роста. Трагедии случаются, когда мы отказываемся видеть оригинал, требуя от него соответствия нашему образу.
Воспоминание, автобиография, история, - эти базовые представления о себе и мире вокруг нас — тоже не оригиналы, а отредактированные образы, из которых мы бессознательно вычёркиваем болезненное и, напротив, приукрашиваем успехи, создавая связный и приемлемый нарратив о себе. В этом состязании образ почти всегда побеждает. Оригинал прошлого (со всей его болью, стыдом и хаосом) слишком опасен для психики. Мы живём не с тем, что было, а с тем, что мы решили помнить и как решили это интерпретировать.
Таким образом, идя по тихим улочкам старой Елабуги, заезжий гость предпочитает воспринимать лишь образ города, лучшую его версию, ту, ради которой он приехал, за которую заплатил.
Как всякий образ, он стоит на страже нашей индивидуальности, защищая наш внутренний мир от внешнего произвола и внешний мир от нашего. И как бы втайне не мечталось нам о вторжении в наше зазеркалье («Помешай мне, попробуй. Приди, покусись потушить Этот приступ печали, гремящей сегодня, как ртуть в пустоте Торричелли.»), мы должны воздать должное политике нашей психики, которая заботясь о своей целостности, заботится о нашем душевном здоровье и независимости.
Вот так благодаря образу и Елабуга обрела свою, если и не независимость, то уж неуязвимость точно. Город нельзя теперь безболезненно разрушить, потому что он уже существует как культурный код, как строчка в стихах, как репродукция Шишкина. А ведь когда-то, в 80-е, ему грозила такая опасность: тогда в чью-то «мудрую» голову приходила шальная мысль снести всю старую часть города и на её месте построить современные здания. Представьте только на месте своего родного дома или дома дорогих вам людей другие здания, площади и парки, даже очень красивые и комфортные, но… другие.
Можно, конечно, спорить, насколько сегодняшняя Елабуга «настоящая», но нельзя отрицать, что она — цельный, продуманный художественный образ.
Жить в таком городе — значит вести постоянный, изнурительный и прекрасный диалог с призраком собственного величия. Нужно каждый день доказывать, что ты достоин того образа, который уже написан о тебе великими поэтами, художниками и реставраторами.
Образ Елабуги соперничает с оригиналом и побеждает. Но, может быть, в этом и есть её современное предназначение — быть не просто городом, а зеркалом, в котором наша культура видит свои самые возвышенные и самые трагические мифы о самой себе. И в этом качестве она бесценна. Мы приезжаем сюда не за правдой, а за красотой вымысла, которая оказалась прочнее и долговечнее камня.