Летняя история. Старуха

В день, в котором произошла эта история, стояла чудесная погода середины лета, в доме тепло, но без духоты, лениво плавали пылинки в воздухе, жалобно и настойчиво билась в оконное стекло муха.
Во дворе, между кустов чёрной смородины и пионов, между деревьев ирги и вишни, весело чирикая, носились воробьи, ласточки и дрозды-рябинники. Через открытую настежь дверь летней веранды залетела крупная, бархатная, оранжево-коричневая, с ярко-синими пятнами на краях крыльев бабочка, сделав несколько кругов, она уселась на окно, махнув пару раз и сложив в тонкую полоску крылья.
На столе, стоящем посреди веранды, гончаровский «Обрыв», раскрытый, перевёрнутый жёсткой обложкой с тиснением вверх, оранжевая кружка с чаем рядом.
Невидимая с веранды сквозь густую зелень деревьев всхлипнула поросшими ржавчиной петлями калитка, зашуршала под неведомыми ногами трава.

Из-за вишнёвых деревьев показалась соседская старуха, при каждом движении тяжело и грузно качаясь, как пожилая утка, не отрывая от земли распухших ног, которые были одеты в шерстяные носки и помещены в калоши с обрезанными задами.
Шурша травой, шла она, заложив за спину руки и подавшись вперёд тучным телом, на старухе был застиранный и выцветший серый жилет на крупных, с пятак величиной, костяных пуговицах, надетый поверх ситцевого пёстрого, почти до самых пят платья, голова её была туго затянута в такой же пёстрый, что и платье, платок.
Шаркая по траве ногами и покряхтывая, старуха добралась до крыльца, ведущего на веранду, и со вздохом, бормоча себе под нос что-то, чего было не разобрать, грузно и со скрипом опустилась на него.
Пришедшая была явлением примечательным, была она чрезвычайно стара, такой старости, даже ветхости, что никто толком не мог определить ей возраст. Старухино лицо имело цвет тёмного дерева, вдоль и поперёк иссечённое глубокими впадинами морщин, в их глубине блестели озерки пота, над верхней губой, под носом, на подбородке росли длинные светлые волосы, заговоривши, обозначался почти совершенно беззубый рот, представленный только в виде горчичного цвета парой клыков снизу, когда же она говорила, пришепетывая, изо рта без конца высовывался язык.
Говорила старуха по-старинному, что было диковинным, веяло древностью. «Мыколка, а Мыколка, — спрашивала она, — а чегось Нинку не видать?» Нинка — это моя бабушка Нина Александровна.

В погожие, не слишком жаркие летние дни старуха ходила к нам с бабушкой потешить скуку, поскольку жила она одна в большом доме и к которой даже летом почти не заглядывали жившие далеко её дети. В этот раз пришла она не с пустыми руками, она принесла с собою необыкновенно старую и затрёпанную до крайности, ставшую ващеной от времени Библию с картинками.
Старуха шепелявила, сидя всегда на крыльце веранды, но, приходя, разговор заводила не сразу, а несколько погодя, перед тем пожевав, облизнув губы и поворочав нижней челюстью, бабушка, терпевшая её из уважения к возрасту, большею частью молчала и откликалась коротко и односложно.
Впрочем, иногда мне нравились её рассказы, особенно о старых, как она говаривала, временах, о том, как немец стоял в сорок первом годе, как старшего её сына определили без его ведома в старосты и что после того, как немца прогнали, наши едва его не расстреляли, но свои, деревенские, его отстояли и не дали безвинно ему пропасть.
Библию старуха приносила часто, но почему-то ни разу не давала посмотреть, хотя мне страсть как хотелось глянуть, чего я и не таил, она всегда держала её на коленях, водрузив на неё руки со скрюченными пальцами.
Библия была и сегодня, но каково же было моё удивление, когда старуха вдруг окликнула: «Мыколка, чем на лесопеде гонять, иди, и протянула книгу: глянь, тут картинки есть».
Совершенным контрастом была моя бабушка, выросшая в многодетной семье, воспитанная в такой традиции, где родителям говорят «Вы», знавшая как ни наизусть всего Толстого, Пушкина и Тургенева, у последнего с жаром порицая Виардо, а у Пушкина гневно осуждавшая Натали, благоговевшая от русской классической литературы, страстная поклонница оперы, знавшая их всех наизусть.
Моя бабушка, человек чрезвычайно деликатный, всё же с некоторым превосходством и долей сочувствия смотрела на старуху.