Не деревня не человеков

Страшная история.

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю.
С краю сва-а-али-и-ишься, пере-пла-а-ачешься.
Придёт серенький волчок и ухватит за бочок...
Тебя схватит за бочок и утащит во лесок.
И утащит во лесок, под ракитовый кусток,
Там, где волки во-о-оют, детям спать-и не дают.
 А-а, а-а, баю-баю-баю а-а-а-а....
Маленький Ромка двух годков от роду лежал на своей кроватке смирно, и не моргая смотрел на бабу-старенькую, как та увлеченно напевала ему колыбельную. Баба-старенькая прабабушка Ромки, поселилась у них недавно. Чтобы Ромка не путался в бабушках, к ней как-то сама собой приклеилась приставка «старенькая». Как-никак ей было уже за восемьдесят и рассказывала она очень необычные старые сказки. Многие Ромка слышал впервые в жизни. Песенка про волчка — не в счёт. Но когда её пела баба-старенькая!.. Ромка глазки закрыть боялся — вдруг и правда волчок явится.
— Бабулечка, ну зачем ты страха на ребёнка нагоняешь, — шепотом, на ухо бабушке сказала Людмила. — Он так вовсе никогда не уснёт.
— А как же?! Деток-то учить нужно. Везде может опасность поджидать: за печкой домовой, в лесу кикимора, да волк — зубами щёлк. Чтоб носу, куды не надо не совали.
— Да нет уже печек, а в лес детей сейчас одних, только сумасшедшие отпускают.
— А газ что, не печка? Не пускають говоришь? То-то слышу по ящику, то утоп кто, то заблудился. Чтоб такого не было, детки бояться должны!
— Они нынче даже Чуковского боятся, а ты бабуля говоришь — леший! То, чем вас в детстве пугали, у теперешних деток вовсе детскую травму может вызвать. Придётся к психологу идти — лечить.
—  Детская травма им! Ишь каки нежные. Лучше уж детская травма, чем то, что я самолично пережила. А ведь тоже, ни мамке, ни бабке не верила. Думала пугають.
Людмила положила Ромке под бочок плюшевого мишку, посидела с ним немножко и к бабушке-старенькой: что же это за история такая с ней приключилась.
— Ась? Что за история? А не забоишься?
— Бабуль, я уже взрослая.
— Взрослая она... Ну, слушай тогда.

Было мне в те времена годков двенадцать. Год, два, да замуж ужо. А была я уж шибко самостоятельная. За братьями и сёстрами ходила. Хозяйство вела без указки. Не нужно напоминать мне было, что корову доить пора, аль обед готовить. Я всё сама. Баба за то называла меня «мамка Дуся».
Времена лихие, голод да разруха. Всяко, бывало. И люди всякие. Деревня вдоль тракта наша стояла, как все деревеньки. Едешь, бывало, на телеге с базара: то по одну сторону, то по другую деревня... Вглубь леса мало деревень было. А ешо текла вдоль дороги река. Не заблудишься. И нам, детям, разрешали вокруг деревни не далеконько за грибами ходить.
Мы с ребятишками соседскими, Фимкой да Параской, тогда по грибы пошли. Кушать-то хотелось. А дома лишь горсть овса. Даже собак, прости, Господи, в деревне нашей не осталось. Страшные времена. Мужики неделями с охоты не возвращались — дичь ушла или съели всю. Мамки да бабки саранки копали да за ягодой ходили. А весной хвою да черемшу ели. Мокрицу в огороде и ту всю подъедали подчистую.
Так вот, не было старших в тот день. Я получается, самая старшая была из тех, кто всё ж пытался еду добыть. Многие ребята со двора не выходили. А кто ходил по грибы и по ягоды, разбредались по сторонам. Фимке-то девять тогда было, а Параске и вовсе лет пять. Шастали мы по окраинам деревни, грибы искали. Тока их там днём с огнем — кажный день ведь шерстили!
Так вот, шаг вправо, два влево и оказались мы в чаще. Чернича да костяничка заманили, животы наши пустые. А как дома деревенские с глаз пропали, даже гриб пошёл. Один-два. Обабки да масляки, но всё больше синявки. Обрадовались, что еда будет и давай корзинки наполнять. А как наполнили, встали посередь поляны, оглянулись и испужались. В одну сторону пойдем — лес, в другую — лес. Так и ходили несколько часов кряду. Устали, да и на болото забрели. Ни туды, ни сюды! Параска ныла… Пришлось на руки её взять. Так и кружили, пока сквозь лес да коряги голые болотные деревню не увидали. Да деревня-та оказалась и не наша совсем. Не Поро;сино.
А Фимка и говорит тогда:
— Нужно дорогу спросить. Люди добрые помогут.
И пошли мы в ету деревню, где от силы пять-шесть изб-то и было. Бредём вдоль околотка, а нас ужо и приметили: две бабы да мужик. А там и из другого двора вышли, да из третьего... Стоят как вурдалаки: глаза мёртвые, руки плетьми весят, а одёжа всё больше отрёпками висит. Меня аж оторопь взяла. Если б не Фимка, я тут же дёру дала бы. Держу Параску за руку, а она вся дрожит, как листок осиновый. Я храбрости набралась, да и спрашиваю:
— Хорошего дня, люди добрые. А не подскажите, как нам из леса на дорогу выбраться? Заплутали мы...
Та женшщина, что первая нас заметила, с ребёнком на руках, вышла наперёд и недобро так говорит, притворно:
— Айда в дом, отдохните. Умаялись поди... Чаю попейте, а там и в путь-дорожку...
Мужик лишь из-под бровей зыркал. Упырь-упырем. Переглянулись мы. Захолодели. Вторая баба бочком да бочком — обошла нас и давай подталкивать. Подталкивает, до двора своево да беззубым ртом улыбается, говорит: — Заходите, — мол, — гости дорогие, заходите... Детишечки...
С одного боку дед с топором объявился откуда не весть, морду корчит, а с другой — мужик етот, что бабе, по всему муж. Хош не хош — иди.
Вошли во двор, а там полынь, да крапива, да рухлядь всякая валяется: колесо от телеги, юхонка разбитая, хомут, ведро железное с погнутыми ушками, ремки всякие да тряпьё... А из-под тряпья кости торчат! Параска, как вздохнула, так и выдохнуть боится, зажмурилась, плечи к ушам подтянула и вижу — ноги задеревенели уже и идти не может.
А чуть поодаль, за домом — яма. И дымок из её тянется прямиком в небо. Вонючий. Голову кружит, тошноту к горлу катит.
Тут и Фима неладное почуял и тоже Параску за руку схватил. Вместе-то надёжнее. Губы кусает, на меня косится: что делать?.. А я, хоть и «мамка Дуся», что делать тоже не уразумею. Усадили нас за стол, чаю поставили, ягод сушеных. Скудно, да и то в горло не лезет. На битой печке в большом котле варево бурлит — запах идёт сладковатый, мясной. Да тошно от него. Может, от воображения, а может, и вправду там варилось то, что мы себе напредставляли.
Та баба, что во двор нас подталкивала, скрипучим таким голосом говорит:
— Поздно уже. Ночь скоро. Переночуете, а утром мы вас на дорогу и выведем.
Неприятная баба. И возраст-то определить сложно. Но не старая. Другая, что младенца на руках качала улыбнулась на ето криво. А мужик тока брови хмурит да, лениво так, золу из печи выгребает. Или делает вид, что выгребает, а сам приглядывал за нами через плечо. Народу полно. Ещо кроме их в той избе, пацанёнок бойкий ютился, одним глазком выглядывал из-за занавеси, что кровать загораживала. Да старуха горбатая ещо…
— Нее, благодарствуем, — говорю, — нам ити нужно. Родители заволнуются, искать начнут.
Да Параску за руку к выходу потащила. Фима следом. Идём да на хозяев поглядываем боязно.
Старуха подскочила вдруг и руку Параскину из моей вырвала.
— Вернее будет, если переночуете. В лесу волки рыщут! — говорит.
А женшщина с ребёнком, уже тут как тут, опять стала подталкивать нас. Да всё к занавеси. К занавеси.
Мужик-то не вмешивался, но видно — наготове был.
Мы попятились, да на койку-то и свалились в тряпьё вонючее. Старуха нас накрыла одеялом до ушей, да рядышком села.
Тут Фимка голосом не своим как закричит:
— Мне во двор нужно!
 Бабы в переглянулись. Да на хозяина зыркают. Мужик не сразу, но дал добро. Головой кивнул. Фима на нас оглянулся, словно знак какой подал, да из избушки пошёл. Я тоже приподнялась было, да старуха, откеда только силы взяла — придавила меня к койке, да больно так. И песенку запела. Колыбельную. Про волчка. Про волчка-то про волчка. Да только слова в ей, не те. Ешо больше страху нагнала:
— Баю баюшки-баю, не ложися на краю,
Придет серенький волчок и укусит за бочок!
А потом придёт медведь и отхватит ножки треть.
Ручку вынесет лиса, зайчик высосет глаза!
Черви заползут под ногти, рысь запустит в сердце когти!
А какой-то рыжий кот горло вмиг перегрызёт!
Кишки рогом вспорет бык, лоси вырвут твой язык,
А собака со двора сгложет косточку бедра...
Параска сперва мелко дрожала, а опосля вовсе тихо так, протяжно заныла. Чую, рядом со мной под одеялом растекается лужа. Как молоко парное из кринки.
А во дворе тут крики послышались! «Неужели Фима бросил нас и утёк?» — подумала я, и глаза слезами заволокло. И без того плохо было, хреновенько, а тут ещё и Фимка… Не ожидала удара-то.
Тут два выстрела прогремело. И Фимка в дом ворвался. Баб распихал, да к нам с Параской кинулся.
— Бежим, — кричит, — скорее!
Я подскочила, Параску из-под одеял выдернула. А она вовсе расклеилась, неваляшка. Еле ноги волочит. У Фимки кол толстый в руках, как из забора. Размахивает он им с остервенением, рычит как пёс дворовый, да баб от нас отгоняет.
Я уж особых надежд на спасение не питала. Удастся управиться с одним мужиком, а другие как же? Их, нелюдей, в этой деревне, может, с десяток? Дак, попытка не пытка. Пропадать, так с музыкой. Схватила по дороге кочергу, к печке прислоненную и к двери.
Через порог переступила и вспомнила про грибы да корзинки. Вспомнила да оглянулась. Грибы уже замочили в шайке, а корзинки я увидела апосля, на дворе... Лежали на груде тряпья. Той, из которой кости торчали...
Даже приблизиться к ним не посмела.
Когда ж на дорогу выскочили, ешо один выстрел прогремел. Да из тех нелюдей, что из домов повыскакивали, кто-то мешком на землю так и осел. Смотрю, напротив их, недалече мужики с ружьями наизготовку. Трое наших, поро;синских. Охотники. Они, как и мы, сюда случайно забрели, удачу на болотах пытали, где, может, утка или выдра какая попадётся. А один так и вовсе Фимкиным батькой оказался. Такая удача вот случилась! Сказочная, стало быть, удача. Схватил он на руки Параску и в лес. Мы за ним, а двое других с ружьями сзади.
Фимкин отец нас по дороге костерил. Вот костерил:
— Ироды Царя Небесного, чо вы тут делали-то, окаянные? Как вас занесло в глушь к людоедам? Их со всех мест гонют, этих извергов, что продали душу свою диаволу. Вот они здесь, в глуши и попрятались. Народ собрать нужно и выкурить их отсюда. Нечо нашу землю поганить.
Мужики с ружьями нагнали нас и пошли мы дале уже молча.
В Поросино на закате вернулись. Солнце уж катилось по макушкам старых ёлок, но мужики взяли ружья, вилы и толпой из деревни вышли. Утром к деревне принесло гарь вонючую — спалили поросинские мужики змеиное гнездо. Но я навсегда запомнила, что везде, куда нам не нать — таится зло. И более на рожон не лезла...

— Бабуль, не дай бог такое повидать. Да уж. Жить мы стали по-другому, и страхи у нас иные. Одно верно, что от войны и от людей, которые и не люди вовсе, во все времена только горе. Ещё хуже лишь, когда эти две беды под руку идут.