Обычай - царь всего

Обычай — это не просто привычка, выработанная предками, а истинный оплот, за которым вся наша жизнь, словно улитка в раковине, укрывается от бурь и вольностей. Обычай словно старая, но крепкая мантия, которую дед наш носил, отец перекинул на плечи, а теперь и вы в него кутаетесь, — и тепло от него, и от дождя спасает, и на вид красив.
И кладезь мудрости давно заведённое: копни — и потечёт, как вода из акведука, — советы, правила, заповеди, от "ничего сверх меры" до "избегай обещаний". А если всё общество ему следует, от низа до верха, то и вовсе он становится милым сердцу. Как ячменная каша, что изо дня в день на столе дымится: вчера ели, сегодня едим и завтра — тоже будем, — и ни разу не приелась, потому что отцы и деды так кушали, и мы так питаться будем. Не разум здесь царит, разум — это для умников, для тех, кто в книгах ковыряется и ветры в поле ловит.
Поддерживаем обычай мы не потому, что головой своей постигли его глубину, а просто повелось так в стародавние времена, как река по руслу течёт: куда повернула — туда и плывёт, не спрашивая, куда и зачем. И если вдруг какой-нибудь глупец с идеями в голове, любитель задавать вопросы, осмелится обычай под сомнение поставить, дескать: а зачем, а почему, а не лучше ли иначе? — вот тогда и увидите, как оберегает народ свои староотеческие традиции. Мигом его заклюют, как ту сороку, что в павлинье гнездо сунулась. Куда, скажут ему, прёшь, ворона? Не тронь перья! Мы так жили, и ты так живи! Вы ведь помните как закончил свои дни великий Сократ, усомнившийся в старых богах и выдумавший новых. И не помогла ему ни слава мудреца, ни ученики, ни почитатели. Большинство всегда право, господа, даже если упёрлось лбом в стену, как тот самый куманский осёл. И осёл, в таком случае, мудр: зачем стену ломать, если можно лбом её подпирать.
Не страшен даже самый тяжёлый, самый угрюмый обычай. Он, как тёплая хламида в ветреный день, — обнимет, укроет, от сквозняков убережёт, и в ней мы себя евпатридом чувствуем, а не оборванцами. Скажем, наложен обычай тяжёлый, платить налог невозможный или кланяться до земли аристократу, или молчать, когда очевидное хочется крикнуть. А мы его даже не замечаем. Потому что это традиция, и в этой гире — наша опора, наша уверенность, что мы не одни. Все молчат и я молчу. И тепло от неё, как от очага в хижине: потрескивает и греет. А если и дымит в глаза — ну, что ж, потерпи, привыкнешь.
А если новизна постучится в двери, со свободой или просвещением каким? Гнать её прочь как бродячую собаку, как опасный соблазн. Нет, нам наш обычай мил, он проверен, он надёжен. Новизна — лукавая змея: шепнёт, оближет — и пропал. Поэтому запрём двери на все засовы и будем сидеть в темноте, бормоча, что лучше так, чем иначе. Иначе — это хаос, это бездна, это когда каждый сам за себя, а мы-то, слава богам, в обществе.
А общее страдание — это и вовсе жемчужина в нашей короне. Как же приятно, как упоительно оно, это страдание общее, когда миряне все разом соберутся, вздохнут хором и в том вздохе единение, в той муке — сладость нечаянная, как мёд в полыни. Терпеть в одиночку — тоска смертная, как в лесу без топора: воешь, стонешь, а эхо только и отвечает. А вместе — почти пир, почти веселье. Скажет один, что тяжко ему,  а другие подхватят, что и им жмёт.  И добавят, что и у отцов и дедов так было. И вот уже слёзы на глазах. Но не горечь в них, умиление. Вместе-то как легко. Нет ни ропота, ни бунта. Только уют, только согласие, как в хоре трагедийном: бас гудит, тенор тянет, и всякий знает своё место. Не выскочишь, не заорёшь против лада, а поёшь, поёшь, и душа ликует с тобой. И в этой песне страдания — наша правда, наша радость. Мы страдаем, но все вместе, и оттого мы правы, мы сильны, мы вечны. И разойдёмся по хижинам с сердцем лёгким, с улыбкой тихой. А завтра опять соберёмся, опять вздохнём, и опять это будет почти праздник народный. Оттого и живём в обычае своём, в страдании общем. И слава предкам, что не иначе!