Геномное редактирование. Быть или нет?

Появление в публичном пространстве YouTube роликов, визуально имитирующих научную документалистику, но фактически служащих идеологической манипулятивной практике, расцвело буйным цветом с появлением генеративных моделей, способных "слепить из того что было" задушевный правдоподобный контент. Рассмотрим ниже конкретный объект — свежий видеоролик канала «Искры Ума», посвященный скандалу вокруг экспериментов Хэ Цзянькуя 2018 года, раскрывающий приёмы мягкой мобилизации общественного мнения.

Содержательное рассмотрение проблемы начнём с деконструкции пяти взаимосвязанных постулатов, лежащих в основе аргументации сторонников герминального редактирования. Первый постулат декларирует старение не как биологический процесс, программно реализуемый на генетическом уровне, а как патологическое состояние, подлежащее медицинскому вмешательству. Такая редукция не нова: представители трансгуманистского движения, в частности Обри де Грей, выдвигают концепцию «инженерного подхода к старению», рассматривая его как совокупность отдельных повреждений. Однако критика такой метафоры выявляет её несостоятельность: старение, в отличие от патологии, представляет собой универсальный, статистически неизбежный процесс, не имеющий эталонной «нормы», от которой можно отступить. Присваивание ему статуса болезни приводит к тотальной медикализации человеческого существования, преобразуя каждого индивида в потенциального пациента и каждый возрастной этап — в повод для интервенции.

Второй постулат, вытекающий из первого, предполагает, что положительные эффекты генетической модификации могут и должны стать составной частью новой нормы, без которой невозможно достижение значительного продления здоровой жизни. Это предположение использует феномен дрейфа нормативных базисов — процесс, при котором то, что сегодня считается улучшением, завтра становится минимальным требованием, а послезавтра превращается в социальную обязательность. Уже сегодня наблюдается параллель в сфере когнитивных стимуляторов и психофармакологии: диагноз «дефицит внимания» получает десятая часть школьников в развитых странах, а использование ноотропов среди студентов достигло 30% в ведущих университетах. Медикализация перестает быть добровольным выбором и трансформируется в условие социального выживания. Генетический дрейф нормы ускорит эту тенденцию в геометрической прогрессии: отбор генетических вариантов, ассоциированных с повышенными когнитивными способностями, может трансформироваться из привилегии в требование для доступа к высшему образованию. Модификация генов, связанных с иммунным ответом, превратится в необходимое условие для трудоустройства в коллективах с высокими требованиями к здоровью.

Третий постулат утверждает, что значительное продление жизни требует обязательного вмешательства в зародышевую линию, поскольку соматические терапии не способны обеспечить системное обновление организма. Это утверждение противоречит современным данным геронтологии. Исследования механизмов старения показывают, что клеточная сенесценция, эпигенетический дрейф, митохондриальная дисфункция и накопление молекулярных повреждений не устраняются заменой зародышевой линии, так как патологические процессы развиваются постнатально. Более того, синдром ускоренного старения вызывается мутациями в соматических клетках, а не в зародышевой линии, что свидетельствует о локальном характере механизмов старения. Программы по продлению здоровой жизни, поддерживаемые Национальным институтом старения США и аналогичными организациями, фокусируются на соматических интервенциях: сенолитиках, эпигенетических регуляторах, митохондриальных стабилизаторах. Никакая из этих стратегий не требует изменения генома потомства. Таким образом, апелляция к долголетию как аргументу за герминальное редактирование представляет собой категорическую ошибку, приписывающую одному биологическому уровню функции, которые реализуются на совершенно ином.

Четвертый постулат предполагает, что достижение широкого консенсуса в научном сообществе и обществе в целом легитимирует применение евгенических практик, прошедших объективную экспертную проверку. Это предположение демонстрирует фундаментальное непонимание природы консенсуса и роли экспертизы в формировании биоэтических норм. Исторический опыт показывает, что научный консенсус не является гарантом моральной или этической правильности. В 1930-х годах значительная часть академических кругов Соединенных Штатов и Западной Европы поддерживала программы евгеники - эти взгляды основывались на тогдашних «научных данных» о наследственности интеллекта, преступности и социальной неприспособленности. Результатом стали законы о принудительной стерилизации, затронувшие десятки тысяч человек! Этот опыт напрямую повлиял на формирование расистской доктрины нацистской Германии. Нюрнбергский кодекс 1947 года, последовавший за разоблачением преступлений нацистских врачей, ввел принцип информированного добровольного согласия как неотъемлемый элемент любого медицинского эксперимента. Герминальное редактирование нарушает этот принцип в корне: будущие поколения, несущие в себе внесенные изменения, не давали согласия и не могут отказаться от эксперимента. Консенсус современных экспертов, заявляющих о безопасности процедуры, не имеет морального веса, поскольку он не может представлять интересы тех, кто еще не рожден. Более того, конфликт интересов в современной биотехнологии настолько очевиден, что объективность экспертного заключения вызывает серьезные сомнения: генетики, получающие финансирование от биотех-компаний, врачи, заинтересованные в престиже первопроходцев, инвесторы, ожидающие сверхприбыли — все они составляют экспертное сообщество, чьи выводы предопределены структурными интересами и "корпоративной этикой".

Пятый постулат заключается в том, что дрейф нормативных представлений, вызванный внедрением генетических улучшений, позволит в будущем рассматривать как медицинское вмешательство коррекцию генома у здоровых индивидуумов, не обладающих определенными желательными функциями. Это предположение уже реализуется в современной медицинской практике, что свидетельствует о глубине медикализации общества. Например пограничные показатели роста становятся показанием для гормонотерапии, вариабельность когнитивных способностей трактуется как нарушение, требующее ноотропного вмешательства. Генетический дрейф нормы поставит эту тенденцию на качественно новый уровень: если отсутствие аллеля, ассоциированного с повышенной устойчивостью к стрессу, будет рассматриваться как «генетический дефицит», то люди с нормальным вариантом гена станут «пациентами», нуждающимися в «коррекции». Это создаст систему, где отказ от генетической модификации будет восприниматься как пренебрежение здоровьем ребенка, аналогично современному отказу от вакцинации, но с необратимыми последствиями для генома человечества.

Проведенный анализ позволяет выявить множество логических ошибок, лежащих в основе аргументации сторонников герминального редактирования. Начиная со спорной метафоры старения как болезни, через необоснованную идентификацию технической возможности с моральным императивом, минуя игнорирование исторических уроков евгеники и завершая релятивизацией риска, данная аргументация демонстрирует пример веры в то, что каждая техническая проблема имеет техническое решение, а социальные и этические барьеры являются лишь препятствиями на пути прогресса. Такое мышление игнорирует фундаментальный принцип: ответственность перед будущими поколениями нельзя делегировать рыночным механизмам и технологиям.

В этой связи озабоченность вызывает механизм влияния на публичное сознание, реализуемый через медиапродукцию, имитирующую научную объективность. Видеоконтент каналов вроде «Искры Ума» не является произведением гражданской журналистики или популяризации науки - это пример идеологической манипуляции — продукта, созданного для подготовки общественного мнения к очередной "идее фикс". Авторы применяют технику критики для усиления доверия, включая в повествование элементы осуждения отдельных действий Хэ Цзянькуя, но при этом систематически релятивизируют его вину, перекладывая ответственность на «медлительную систему» и «бюрократические препятствия». Сравнение с еврейской традицией дискуссий о моральных границах знания, используемое в финальной части ролика, представляет собой циничную манипуляцию: оно создает ложную аналогию между тысячелетней философской практикой коллективной ответственности и индивидуальным актом научного хулиганства, мотивированного личной амбицией. Это сравнение не просто некорректно — оно оскорбительно для памяти жертв системной дискриминации, так как Хэ Цзянькуй не подвергался никаким преследованиям - напротив, он получил все возможности для карьерного роста, включая образование в престижных американских университетах и миллионное финансирование от китайского государства. Его преступление не было протестом против системы, а результатом внутреннего ощущения неограниченной власти над природой.

Финансовая модель канала также не выдерживает критики с позиций медиаэкономики. При аудитории в двенадцать тысяч подписчиков и средней рентабельности рекламной монетизации, характерной для российского сегмента YouTube, доход от размещения рекламы не превышает нескольких сотен долларов в месяц. Однако качество продакшена, включающее профессиональный монтаж, закадровую озвучку, подбор архивных материалов и систематическую работу с источниками, оценивается минимум в тысячу долларов за эпизод. При двухстах одиннадцати выпусках общие затраты составляют от ста двадцати до трехсот восьмидесяти тысяч долларов — сумма, невозможная для покрытия рекламным доходом. Такая диспропорция указывает на наличие внешнего финансирования, не связанного с рыночной логикой контент-платформы. Вероятный источник — частные фонды, продвигающие идеологию технологического ускорения, или корпоративные структуры биотехнологического сектора, заинтересованные в создании «гражданского общественного мнения», которое можно будет цитировать в политических дебатах в поддержку дерегуляции. В таких случаях контент утрачивает статус независимой журналистики и становится инструментом идеологического влияния. Более того - демонстративная наукообразность не подразумевает каких-либо образовательных функций.

Современная ситуация в регуляторной сфере оставляет мало пространства для оптимизма сторонников герминального редактирования. Всемирная организация здравоохранения в своих экспертных заключениях последних лет последовательно подчеркивает, что герминальное редактирование не должно переходить в клиническую практику до тех пор, пока не будут разрешены технические проблемы off-таргетных мутаций и мозаицизма, а также не достигнуто широкое общественное согласие, основанное на полной информации. При этом, согласно опросам биоэтического сообщества, около шестидесяти пяти процентов экспертов выступают против снятия моратория в обозримом будущем...

Экономические ограничения делают идею не дискриминационного бесплатного доступа к герминальному редактированию утопической фантазией. Стоимость одной процедуры, включающей реагенты CRISPR-Cas9, работу генетиков-эмбриологов, дородовую диагностику и пожизненный мониторинг потомства, оценивается в полтора—два миллиона долларов. Даже если предположить технологический прорыв, снижающий стоимость в десять раз, цена останется неподъёмной для государственных систем здравоохранения. В контексте российского здравоохранения, где бюджет всей системы составляет около восьмидесяти миллиардов долларов, а рождаемость находится на уровне полутора миллионов детей в год, предоставление бесплатного доступа к процедуре для всего одного процента новорожденных потребовало бы трат, превышающих текущие расходы на онкологию и кардиологию вместе взятые... Где деньги, Зин?

При этом существующие проверенные технологии, такие как преимплантационная генетическая диагностика, уже обеспечивают возможность отбора здоровых эмбрионов с точностью, достаточной для предотвращения передачи большинства моногенных заболеваний, при стоимости в пятнадцать—тридцать тысяч долларов — в сто раз меньшей, чем редактирование. Эта процедура частично покрывается страховками в ряде стран, а её доступность может быть расширена гораздо быстрее и эффективнее, чем доступность герминального редактирования. Поэтому апелляция к справедливости и недискриминационности (как аргумент за разработку новой технологии) является ложной дилеммой: решение проблемы генетических заболеваний уже существует и не требует открытия "ящика Пандоры" зародышевой линии.

Социально-этические барьеры к внедрению герминального редактирования даже мощнее экономических и технических. Концепция «скользящего склона» в биоэтике описывает неизбежное расширение применения технологии от строго медицинских показаний к эстетическим и социальным улучшениям. Если сегодня разрешить редактирование для предотвращения муковисцидоза, завтра возникнут аргументы для коррекции аллелей, увеличивающих риск рака, послезавтра — для повышения интеллекта, а в перспективе — для выбора цвета глаз и роста. Это не гипотетический страх: история репродуктивных технологий показывает, что ПГД, изначально предназначенная для выявления тяжелых патологий, сегодня используется для отбора по полу в ряде стран. Генетическое редактирование даст этой тенденции необратимый характер, ведь изменения в зародышевой линии фиксируются в популяции.

Глубинный уровень проблемы связан с фундаментальным нарушением прав человека. Статья 12 Международного пакта о гражданских и политических правах гарантирует право на здоровье, но не право на идеальных детей. Конвенция ООН о правах ребенка закрепляет право на жизнь, выживание и развитие, но не право быть генетически модифицированным. Исторический контекст добавляет категоричность возражениям. Опыт евгенических движений первой половины XX века показывает, что «научный консенсус» не является защитой от преступлений. Более того, после Второй мировой войны мировое сообщество специально создало правовые механизмы, чтобы предотвратить повторение экспериментов над человечеством. Нюрнбергский кодекс, Декларация Хельсинки, Конвенция Овьедо — все эти документы основаны на понимании того, что наука без этики превращается в инструмент тирании. Современные попытки «переосмыслить» евгенику через призму «объективной экспертизы» и «добровольного выбора» игнорируют главный урок истории: евгеника была опасна не потому, что была принудительной, а потому, что создавала систему деления человечества на «ценных» и «неценных». Любая программа генетического улучшения, даже добровольная, приведет к тому же результату, только различия будут не только социальными, но и биологическими, закрепленными в геноме. Человеческая история изначально строилась на делении де-факто на подобные социальные группы - рабы и рабовладельцы, законопослушные и преступники, миллиардеры и нищие, здоровые и больные. Прогресс цивилизации (не только технический) последние десятилетия даёт надежду, что расслоение постепенно исчезнет, но в случае, если его не закрепят биологически, создав новые виды sapiens.

Дрейф нормативных представлений также является аргументом против евгеники. Если сегодня IQ 100 считается нормой, а IQ 130 — исключительным показателем, то в мире, где технология позволяет искусственно повысить когнитивные способности, IQ 130 станет средним, а IQ 100 — индикатором социального неблагополучия или родительской халатности. В Южной Корее, где доступ к репетиторству и образовательным технологиям превратил высший балл экзамена в необходимый минимум для поступления в престижный вуз, уже наблюдается эпидемия суицидов среди подростков, не способных выдержать конкуренцию. Генетическое доведение «нормы» до уровня, недостижимого без интервенции, создаст общество, где отказ от редактирования будет расцениваться аналогично сегодняшнему отказу от вакцинации, но с неотменимыми последствиями.

Итак, аргументация в пользу герминального редактирования, даже в «смягченной» версии, ориентированной на здоровое долголетие, содержит в себе неисправимые логические и моральные дефекты. Технические барьеры (off-target эффекты, мозаицизм, плейотропия) не решаемы на горизонте десятилетий. Экономические ограничения делают технологию доступной только для касты сверхбогатых. Попытки переключить дискурс с «должны ли мы делать это» на «как сделать это справедливо» являются классическим приемом мягкой мобилизации, подготавливающей публичное мнение к принятию неизбежности технологии, которую можно и нужно запретить, пока за ней не выстроились ажиотажные очереди желающих.

Перспективы развития ситуации складываются следующим образом. В краткосрочной перспективе (5-10 лет) ожидается усиление попыток биотех-индустрии продвинуть концепцию «ответственного использования» под лозунгом «лучше регулировать, чем запрещать». Эта кампания будет включать финансирование «независимых» медиа, создание фондов для «общественных дискуссий» и лоббирование изменений в законодательстве под прикрытием борьбы с редкими наследственными заболеваниями. Среднесрочная перспектива (10-25 лет) может включать попытки локализованного разрешения клинических применений в юрисдикциях с слабым регулированием (как это произошло с экспериментом Хэ Цзянькуя в Китае), что приведет к созданию «генетических туристических зон» и черному рынку. Долгосрочная перспектива (25-50 лет) зависит от способности международного сообщества укрепить и расширить мораторий, превратив его в безусловный запрет, подкрепленный санкциями для нарушителей.

В заключение следует подчеркнуть, что борьба за запрет герминального редактирования — это не борьба против прогресса, а борьба за правильное его понимание. Прогресс в биомедицине должен измеряться умением лечить болезни без риска для будущих поколений. Здоровое долголетие достижимо через соматические терапии, препараты сенолитики, эпигенетические регуляторы и социальные меры снижения неравенства — все эти пути не требуют нарушения фундаментальных биоэтических принципов. Технология CRISPR остается мощным инструментом для лечения живых пациентов, страдающих от генетических заболеваний - именно в этом направлении должны концентрироваться ресурсы.