Камень с Ковшом. Глава 9. На каретах за правдой

Ещё вечером 14 мая, когда солнце уже клонилось к закату, Лу зазвала Марка к себе в комнату:
— Поиграем сегодня в ludus curriculorum parvus (или если по-нашему сейчас назвать, то в «каретобол»)! — объявила она с торжественной миной, будто открывала новый праздник. — Кстати, отец заходил, полюбоваться моей каретой — рад, что мы её тогда не разбили. А еще он желает, чтобы завтра ты поехал с ним в Сенат.
- О, в Сенат? А что там такое будет? – изумленно спросил Марк.
- Ну надо ему кое-какие показания представить там. О пиратах, и особенно о Сицилии. Ну примерно все, что рассказал мне. И ему! Он про нарушения местных влиятельных и владетельных персон собирается доклад делать. Ну, подробности я не знаю, он тебе утром все скажет! Сейчас отдыхать пошел к себе, или готовиться к важному выступлению.
Марк изумился: он! Рыбак! Раб! Ребенок – и в Сенат?
- Не шутишь? – спросил он.
- Я? Шучу? По таким серьезным вопросам? – Изумилась Лукреция. – Да никогда! …А еще велел передать тебе через меня... - Она засмущалась, опустила глаза, но потом подняла их, — прямые и честные. — ...Что он не ошибся в своём выборе тебя на Сицилии! И что не нахвалится, как вы с Долием посадили розы, а с Астериксом починили водопровод. И что ему, старику, облегчение в жизни. И что ты не раб, Марк. - Она покраснела ещё сильнее. — И что даже не мой, — велел сказать! И чтоб я с тобой бережно... чтоб не разбился, как зеркало! А ты и вправду моё зеркало, Марк. Но разве что я девочка, а ты мальчик. И да будет так всегда. Она улыбнулась — уже той знакомой лукавой улыбкой. — Ну а то, что ты просто «мой» — это он разрешил. Как мой защитник, мой тыл, мой ученик... и мой поклонник, как богини, для тебя, разумеется. И чтоб глупых поручений тебе не давала — но уж это как я смогу, и я буду решать!
Потом хлопнула в ладоши:
— Пойдём, дорогой! Я тебя сегодня обставлю.
Они расселись на полу её светлой комнаты: кубики — ворота, маленькие деревянные каретки — «колесницы». Лу была в ударе — метала точно, ликовала при каждом голе. Марк старался, но проигрывал. В конце она милостиво указала на свою щеку:
— Проигравший целует. Спокойной ночи!
Марк коснулся губами, легко.
— Как проснёшься утром, приходи, перед дорогой в Сенат.
Утром он проснулся рано. Солнце только-только заливало комнату. Надел свежую зелёную тунику — подарок от Ливии. В кармане лежала монета в пять сестерциев — первая, полученная на Вознаграждении. Он постучался к Лу. Вошёл с поклоном, протянул монету:
— Доброе утро, госпожа. Вот... мой первый дар вам.
— Глупый мой Марк. – ответила она, еще из постели. - Но спасибо. Положи её в мою копилку. И приходи ближе. Она протянула руку — он поцеловал.
- Лу, и еще. Такой вопрос: - у Астерикса в конюшне только белые лошади, или еще какие есть?
- Пара гнедых еще, а что? - спросила Лу.
- Да так, - черный волос нужен. Мы, наверное, на белых в Сенат поедем, а я бы попросил Астерикса отстричь мне немного черных: у твоей Капитолины, куклы волосы вылезают. Надо бы обновить, с конским волосом. После Сената починю, наверное. Я вот снасти чинить умею, ну а это не сложнее думаю. - Он погрустнел. - Это... память... о твоей маме, да?
- Да, Марк, именно такие. - сказала она, погрустнев.
- Извини, меня, Лу! - ответил смущенно Марк. - Если ранил тебя напоминанием. Но просто хочу подарок твоей мамы обновить...
Потом они спустились к завтраку. Бабушка Лутация уже ждала — долма, свежий хлеб, мёд, фрукты:
— Ох, какой ты работящий грек у нас! — всплеснула она руками. — И розы посадил, и водопровод починил, с Астериксом. Садитесь, госпожа, и ты, Марк.
За столом появился и Гай Флавий — в сенаторской тоге. Марк набрался смелости:
— Господин сенатор... я прошу больших извинений. Можно ли... госпоже Лукреции тоже в Сенат с нами? Хотя бы рядом? Чтобы я чувствовал её поддержку. Чтобы видел за спиной сияние её глаз. И хочу, чтобы она почувствовала, что римская девочка тоже может быть рядом с важным.
Флавий посмотрел на Марка, потом на дочь — та уже сияла глазами.
— Ладно, — улыбнулся он дочери. — Хотя вовнутрь туда тебе не положено, но после завтрака живо запрыгивай в карету, дорогая. Поехали вместе. Астерикс уже ждёт с экипажем — приглядит.
После завтрака они выехали. Рим просыпался: форумы, колонны, храмы, акведуки вдали. Проехали мимо строившегося Колизея, мимо Цирка Максима, мимо Палатина. Лу показывала Марку пальцем:
— Вон там — храм Весты, где я училась. А вон — Ростра, где отец иногда говорит речи. Карета остановилась у Форума. Курия Юлия — строгий зал с колоннами. Флавий повернулся к дочери:
— Оставайся здесь, дорогая. Садись поудобнее под портиком Базилики Эмилии — там тень, фонтан, лавочка. Книжку почитай. Астерикс будет рядом. Мы скоро.
- Удачи, папа! - сказала Лукреция и поцеловала отца. - Думаю, твоя речь будет блестящая, как у Демосфена.
Она взяла Марка крепко за плечо и сжала, - пристально посмотрев ему в глаза: - Это как в самый первый миг! Когда с балкона спустилась. - и полушепотом Марку: - это вместо поцелуя. Если здесь, на людях, нельзя так... с тобой. - Правда, папа? Я ведь здесь могу с ним вот так... как с ...МОИМ! – Отец заулыбался. - Ну... приличия приличиями, - продолжила она, и наша мораль - моралью, хотя честно говоря, довольно странная мораль, да ты и сам, иногда так говоришь, отец, но... я не могу быть холодна... с ЧЕЛОВЕКОМ! С МОИМ. Независимо от его... статуса. И оставить его совсем без тепла, без ...моральной поддержки, когда он идет на такое тяжелое для него мероприятие. Чтобы он чувствовал мою силу и мои лучи поддержки у себя за спиной, - правда, Марк? – она бросала смущенные взгляды то на него, то на отца.
- Да, верно, - ответили они оба одновременно! - Жесты, как и слова, могут быть любыми! - продолжил Флавий. - Это как разные паруса, которые наполняет один и тот же ветер! И любому человеку, как и кораблю, всегда нужны такие паруса.
Лу, держа Марка за плечо крепко, глядя ему в глаза:
— Марк... ты мой человек. Помни это там, внутри. Даже если голоса громкие, даже если кто-то кричит плохое — ты стой. Ты сильный. Ты добрый. И ты правду носишь в сердце, как тот камень с Ковшом, что у тебя под твоей новой зеленой туникой. – Она тихо улыбнулась. — А я здесь. Со мной солнечный зайчик, который я туда буду запускать в самые важные моменты, - я ведь все слышу и чувствую, и это мой свет. И lutrosis - это для нас. Иди, мой Марк. Я с тобой. – Она сжала плечо сильнее и отпустила.
Гай улыбнулся и погладил её по голове:
— Хорошо сказала, родная. Идем, Марк. Мы гордимся тобой.
И теперь буквально за это же место на его плече взял Флавий и повёл его к дверям:
— Пойдём, сын мой. Сосредоточься. Продумай, что скажешь там. Коротко, ясно, а главное — правду.
Они шли по ступеням. Флавий остановился на миг.
— В Сенате надо говорить правду, Марк. – продолжил Флавий. - Даже про твоего недруга и мучителя Помпония. Не лги даже про него. Не говори, что он пытал тебя калёным железом — если не пытал. Не говори, что никогда не сказал тебе доброго слова — если хотя бы раз говорил. И не говори, что его стражники никогда не давали тебе хлеба — если давали, пусть и грубо. Говори правду! И только правду, сын мой. Понял? - Марк кивнул. Они вошли в Курию.
А за колоннами портика, в тени, на лавочке у фонтана, Лу открыла «Одиссею» — и стала ждать. Но, Лукреция не была бы Лукрецией, если б не взяла с собой зеркало. На этот раз маленькое зеркальце в виде сердечка, которым она будет ловить солнечные зайчики и пускать их через 50-метровую колоннаду, что удивительно, называемую «Портиком Гая и Луция» - внуков императора Августа, но по иронии судьбы, у сенатора Гая Флавия также был брат Луций, дядя Лукреции и тоже сенатор. Он уже там внутри, в Курии Юлия, - в зале заседаний, и братья вот-вот там встретятся.
Но она осталась сидеть здесь, в Базилике, на лавочке.
Астерикс поставил карету, пристегнул лошадей и покормил их овсом. Затем вернулся и спросил:
— Вам удобно, domina minor?
— Да, милый Астерикс, спасибо. Тут уютно и прохладно. Не мог бы ты сходить в попину «У Сената» и принести мне пирожок, любой, и поску с водой? Вот десять сестерциев.
— Как вам будет угодно, госпожа. Я мигом! За вами и за лошадками потом послежу. И себе перекусить возьму.
Зал Курии Юлия встретил Гая Флавия Лентулла громом аплодисментов — сенаторы встали. Это дань его репутации честного человека и возвращению с Сицилии. Аплодисменты косвенно достались и Марку — мальчику в простой тунике, идущему рядом с приёмным отцом. В зале было около 280 сенаторов — не полный состав, но много для важного дела. Председательствовал консул Гней Кальпурний Пизон — строгий, седеющий, в тоге с пурпурной каймой.
Флавий попросил место для Марка:
— Уважаемый председатель, достопочтенные отцы-сенаторы! Позвольте моему подопечному, а ныне и свидетелю, занять место рядом. Да, он пока числится рабом, но я вырвал его из куда худшего рабства. Прошу обращаться с ним как со свободным свидетелем — он ребёнок, столько выстрадал, и с первых дней приучен говорить одну лишь правду. Я лишь укрепил в нём этот дар, достойный истинного римлянина! - Пизон кивнул — разрешает. Марка посадили на скамью для свидетелей.
Первым к Гаю подошел его брат — Луций Флавий Лентулл, чуть младше, с седеющими висками, в сенаторской тоге. Обнял крепко:
— Приветствую тебя, братец! Как съездил?
Гай тяжело вздохнул:
— Тяжело, брат мой... очень тяжело всё... очень запущено. - Кивнул на Марка:
— Вот мальчика оттуда еле вырвал. Ужас, что там творится!
Луций смотрит на Марка — внимательно, но доброжелательно:
— И кем он теперь будет?
Гай понизил голос:
— Дочь вообще просила привести. Скучно ей одной. Девчонки... и то редкие вокруг неё! Ливия её... совсем, но похоже плохо ладит с нею. Вымещает иногда! А парень будет — как-то уравновесят друг друга. Она любит выше других себя считать, брат мой, и слабаков-раскисляев терпеть не может. Но Марк — явно не из таких. А она... научится управлять тем, кто посильнее, но и в норму придёт. Не из тех Лу, кто влюбляться до потери своего лица будет — скорее научится ценить достойного. Расти может и как женщина будет, ну а там посмотрим.
Луций слегка нахмурился:
— А ты не боишься, Гай, последствий? И что подумают?
Гай улыбнулся устало, но твёрдо:
— Нет, пока всё под контролем. Мальчик доказал свою силу — защитил меня по дороге от разбойников. И обещал мне клятвенно дочь защищать. И притом — «не позволять себе лишнего с ней, но верно служить». Тронут я был, братец. На качелях её первый вечер качал, розу подарил и посадил! … Грек всё-таки, в рабство по недоразумению попал. Надеюсь, жив буду — свободу дам. А может и усыновлю даже... не знаю.
— Ну и как он ей? – спросил брат.
Гай понизил голос, с усталой улыбкой:
— Ты знаешь, рабом его даже не считает. Но она умеет… Она здесь даже, Луций, рядом в портике. Напросилась взять её тоже. Переживает за меня! И за него. — кивнул на Марка. — Но и цену себе знает. Знает, что можно, а чего нельзя. Но говорит: он МОЙ человек — так и подчеркнула, — а значит нуждается в моральной поддержке. И он оценил! А если что не то с его стороны, — ну ты ж её знаешь, братец, она просто ВЗГЛЯДОМ убьёт! - Оба рассмеялись тихо.
— Да уж знаю, братец Гай! Твоя Лу — лед и огонь одновременно!
— И ещё зеркалами своими всякими, и всеми её весталочьими штучками. – добавил Гай. - Да я и сам её боюсь иногда! Эта милая девочка, братец, эта юная Венера из Петра-ту-Ромиу, представляешь, мне чуть руку не прокусила из-за разбитого зеркала!
- Даже так? – спросил изумленно Луций.
- Она на Ливию, когда та убиралась и случайно разбила, просто озверела, замахнулась, чтобы бить. – Но я перехватил и схватил за руку! Сказал «в моем доме человек не смеет ударить человека, поняла?» - вот она мне и в руку и вцепилась! – усмехнулся Гай. – но тут же добавил с грустью:
- Звереет она одна, боюсь. Вокруг либо пожилые слуги и бабушка Лутация. – души в ней не чают, но… скучно ей. Ливия… ну вот сказал. Подруги и друзья из так сказать благородных семейств? – Ну увидишь ты сейчас, братец, отцов этих семейств. Дети, увы, часто недалеко ушли. Но самых лучших все же приглашу на ее День! Дружит, но так себе… Не ее, как правило. Дикарка! А вот Марк – огонь, ее так ее! – усмехнулся снова Гай. - Вот шрам ещё не прошёл. — рассмеялся тихо, показывая руку. — Даже от остийских разбойников лишь царапина была.
В этот момент солнечный зайчик запрыгал по лицу Гая — и скользнул по руке, точно по шраму. - Гай улыбнулся:
— Ну вот, братец. При парне не посмеет! А с ним тем более. Он не раб по духу! Да и оттает её горячее, но замёрзшее после смерти матери сердце. – сказал он и легонько хлопнул брата по плечу. — В общем приходи тоже 20-го на день рождения её — с твоим Антонием, моим племянничком. Посмотришь на них обоих. Любо-дорого!
Луций кивнул и улыбнулся:
— Ты грамотно и ловко придумал, братец! Ты врачуешь души двоих детей! И боги возблагодарят тебя за это.
Затем Гай обнялся по-братски и с Корнелием Тулием — старым другом, отцом Квинта. Тот прошептал:
— Рад тебя видеть живым, Гай. И подтверди: на день рождения Лукреции — мы с Квинтом будем? Мальчик уже считает дни.
— Конечно, брат мой. И ты, и Квинт — почётные гости. Лу будет сиять.
Зал заседаний Курии Юлии постепенно заполнялся сенаторами и другими важными лицами.
Появился Гней Аквиний — полноватый темноволосый господин, ровесник Гая, с бегающими глазками и маслянистым лицом. Он отличался тем, что произносил в Сенате патриотические или нравоучительные речи — любил много говорить о религии, о нравах, проявляя живой интерес к различным внебрачным связям других, к «воспитанию молодёжи» — особенно по части всевозможных запретов: на алкоголь, на «чуждую» литературу и философию, на «либеральничанье», как он говорил, с рабами. Но при этом не поддерживал особые жестокости и садизм, но подчёркивал: «это, конечно, прискорбно, и всё дело в нравственном воспитании римлянина, но в конечном итоге — дело хозяев».
При этом он проявлял неуёмную деловую активность, а других часто корил: «кто не рискует, тот не пьёт фалернского», — говорил он, упорно пытаясь вовлечь собеседников в различные рискованные авантюры, в которых почему-то выигрывал только он один. И про него среди сенаторов появилась шутка: «все рискуют, а фалернское пьет только Гней». Любил ввязываться в долги, а потом обвинял кредиторов в «неприличии» и «навязчивости».
При этом про него поговаривали, что он мастер строить сооружения немыслимых размеров, особенно термы и бани там, где для них совершенно нет условий: в глухих альпийских деревушках на склонах гор, в египетской пустыне. А про его планы о застройке этими термами греческого побережья, и особенно древнего Коринфа, да так, что некоторые из этих «недостроев» даже заслоняли путешественникам виды на великолепные древние сооружения, или мешали окрестным рыбакам, ходило много разговоров. Впрочем, к «коринфским делишкам» и вообще к этому «банно-речевому водолею», как его прозвали, мы ещё вернёмся — и он сыграет одну из самых роковых ролей в жизни наших героев.
Аквиний подошел с масляной улыбкой:
— Дорогой Гай! Как Сицилия? Надеюсь, мои патриотические проекты там тебе понравились? А долг я тебе скоро верну — на богоугодные дела нужны средства.
Флавий ответил холодно:
— Проекты твои, Гней, мы ещё обсудим. А долг... да, не мешало бы.
Николаус Флакк (фламен Марциалис, ~50 лет, высокий, жилистый, орлиное лицо, светло-голубые глаза, седеющие волосы, пышные усы) уселся на почётное место. Просверливает Флавия взглядом, потом Марка — губы сжаты. Привстаёт, говорит негромко, но чеканно:
— Приветствую вас, сенатор Гай Флавий Лентулл. Да воссияет всемогущий Марс над вами в знак поддержки ваших богоугодных дел для великого Рима!
Потом бросил беглый взгляд на Марка — насмешливый, но с покровительственной теплотой. Марк «услышал» невысказанное: «Не бойся, парнишка, не съем я тебя». Но почувствовал — мысли холодные.
— Прошу извинения за инцидент у таверны на Via Ostiensis. – сказал Флакк Флавию. - Мои люди перестарались. Но они ревностно блюли закон — в том числе и вами, уважаемый Гай.
— Приветствую вас, достопочтенный фламен Марциалис. – ответил тот. - Да пребудут с вами и вашими собратьями все боги Рима, и да уберегут от ошибок.
Флакк уселя на свое место с холодной улыбкой.