Камень с Ковшом. Глава 10. В Сенате

Пизон открыл заседание:
— Слово имеет сенатор Гай Флавий Лентулл — о делах в провинции Сицилия.
Флавий встал, достал из большой походной кожаной сумки свитки, положил на трибуну:
— Достопочтенные отцы-сенаторы! Сицилия — хлебная корзина Рима. Но сегодня она истекает кровью. Не от войн, не от пиратов — от рук тех, кто должен её охранять. Вот податные списки (он развернул свиток) — завышены втрое. Вот письма декурионов из трёх городов — о незаконных конфискациях земель. Вот денежные отчёты квестора — несоответствия на сотни тысяч сестерциев. Вот образцы статуй и ваз, вывезенных Помпонием якобы «для Рима» — на деле для его виллы. Это не ошибки. Это система! Свободных сикулов и греков обращают в вечное долговое рабство — «контракты» становятся цепями. Суды превращены в фарс. Рабы — в полном аду! Да, рабство — наша система, и рабы были всегда и везде, но Сенека учил нас: «Они рабы? Но они и люди. Они рабы? Нет, они младшие друзья». Но то, что я наблюдал там, абсолютно противно слову богов и духу человеческому! Сицилийские так называемые «отцы» и «наместники» тайно торгуют с киликийскими пиратами! Награбленным хлебом, вином, оливковым маслом, шерстью... и рабами! Представляете, господа: они похищают свободных граждан и подданных Рима — гордых эллинов — и продают их в рабство! Немыслимо! Неслыханно! А Рим недоедает, потому что зерно идёт не в аннону, а в карманы клики. Греция теряет своих лучших сыновей и дочерей. Они манипулируют декумой — занижают урожай, обирают фермеров, чтобы хлеб Рима тёк в их карманы, а не в амбары империи! Они грабят храмы богов — статуи, сокровища, священные дары — вывозят в Рим, оскверняя не только Сицилию, но и волю бессмертных! Это не правление — это разбой под тогой сенатора! Я видел это своими глазами. И привёз не только бумаги — привёз свидетеля. Мальчика Марка из Коринфа! - Флавий произнёс эти последние слова специально громко, и в этот момент, на другом конце портика, Лу достала своё зеркальце-сердечко. -Этот отрок пережил то, что не должен переживать ни один ребёнок Рима. Прошу председателя дать ему слово — коротко, но от сердца. Пусть сенаторы услышат правду из уст того, кто её выстрадал. Солнечный зайчик из глубин Портика Гая и Луция скользнул по лицу Гая — точно по щеке, как ласка дочери. Гай улыбнулся, едва заметно, но тепло. Затем зайчик запрыгал дальше и коснулся лица его брата Луция. Тот машинально заслонился рукой, но потом опустил ладонь и улыбнулся широко: «Откуда он мог взяться? Кто его пустил? …Может быть загадочная племяшка? Да, забавно она эту довольно мрачную атмосферу разряжает», — подумал он. Два брата переглянулись, и в глазах мелькнуло одно: свет дома, свет Лу. Так название портика приобрело своё новое значение и новый смысл. Даже Пизон заметил — и уголки губ дрогнули в улыбке, прежде чем стукнуть жезлом:
— Тишина! Слово предоставляется отроку…Но тут зал зашептался. И вдруг с места встал Гай Валерий Мессала — худощавый, нервный сенатор лет сорока с загорелым лицом, латифундист из окрестностей Сиракуз, клиент Помпония, с южным акцентом и масляной улыбкой, но со злыми глазами:
— Прошу слова, господа сенаторы! - Пизон кивнул. - Мессала произнёс громко, с пафосом:
— Ложь всё! А наша благодатная и трудолюбивая Сицилия, верная традициям братства и благочестия, — надежная опора Рима! Ну а вытаскивать сюда в качестве так называемых «доказательств» какого-то жалкого раба, а тем более малолетнего — это верх бесстыдства, господин Флавий Лентулл!
Зал взорвался выкриками — часть закричала «позор!», часть — «пусть говорит мальчик!». Но тут Флакк, с места, с холодной улыбкой произнес:
— Верно сказано, коллега! Раб — не свидетель.
Аквиний, поддерживая, съязвил:
— «Марк из Коринфа» видите ли!
Корнелий Тулий вскочил:
— Молчите! Сицилия — опора Рима, когда она честна! Но то, что мы услышали, это позор всей империи!
Аплодисменты — громче выкриков.
Пизон застучал жезлом:
— Тишина! Слово предоставляется отроку Марку — как свидетелю.
Марк встал, ноги его задрожали, лицо было бледное, но зайчик Лу, пробежав по колоннаде, отплясывая по мрамору пола и потолка, играя бликами по полированной бронзе на венцах колонн портика и по витражам в окнах, влетел в зал и заскользил по щекам и носу Марка, лаская и его глаза. Он почувствовал тепло и понял: она здесь, рядом с ним!
— Достопочтенные сенаторы! — начал Марк несмело. — Я Марк из Коринфа. Мне было десять лет, когда меня взяли в рабство. Я был простым рыбаком, как отец и брат. Мать чинила снасти, готовила для деревни и пела песни на праздниках. Младшая сестра помогала ей и играла на пляже. Мы жили мирно, своим трудом, радовались жизни — даже небогатой — и не делали людям зла! – Он сделал паузу и сглотнул. - Но однажды ночью на деревню напали пираты! Огонь, крики, стоны, боль... Отец дрался рыболовным ножом и погиб, защищая семью. Мать пыталась заслонить сестру — её сбили с ног и уволокли. Больше я их не видел. Запомнил только последний взгляд матери...Я побежал в горы — меня поймали, заковали, посадили на судно «Весёлая Мурена». В трюме много людей в цепях. Хлеба почти не давали — соленую рыбу, от которой жажда, воды — мало. Несколько умерло — бросили за борт. Потом — Сицилия. Нас распродавали в скалистой деревушке. Важный господин — чиновник наместника, Гай Помпоний — купил меня. Каменоломни! От зари до зари! Спали в сараях на соломе. Кормили сырым ржаным хлебом, вода — бутыль на тридцать человек в день. За хлеб или товарищу — наказание. За кусок старику Аэцию — меня приковали к скале. Три дня без еды, без воды! – Зайчик меж тем ярче на его лице, и голос Марка отвердел. – Стражник, - продолжил он, - сказал: «Дура лекс сед лекс» — жёсткий закон, но закон. Но закон не должен убивать ребёнка за добро! Разве есть такой закон? Или Помпоний придумал, чтобы держать в страхе? Я не лгу. Стражники били — да. Но один дал воды и хлеба — спасибо ему. Помпоний не пытал железом — но голод и жажда пытали. – Голос Марка усилился. - Тогда я стал молиться всем богам. Долго — Марсу, своему покровителю. Но показалось, что Марс оставил меня. – фламен Николаус Флакк на скамье заёрзал и бросил недовольный взгляд. – Тогда, - продолжил Марк, — Афине-Палладе, сильной и мудрой. Думал, она даст силы выжить. Ночью являлись видения — может, её. Потом забытьё... А потом господин Гай Флавий Лентулл спас меня, когда я был почти мёртв. Он — как отец. Лукреция — как свет. Она весёлая, добрая... она будет великой — она уже великая! – Он засмущался, зайчик ярче заиграл по глазам. - Они научили: Рим может быть добрым. Прошу правды. И свободы — для себя и для тех, кто ещё на Сицилии. Особенно для детей. – И продолжил тише, смущённо. - Ой, я ничего не нарушил? Я стараюсь ничего не нарушать... Если это только не «дура лекс» — так я слышал у Помпония! – Он выпрямился и произнес громче, с надеждой: - Спасибо за слово! Да благословят вас боги на добрые и мудрые дела! - Марк сел.
На несколько секунд в зале воцарилась тишина. Затем — взрыв. Несколько голосов с мест, по-видимому, сторонники Мессалы, Аквиния и Флакка:
— Мелкий раб слишком много позволяет себе!
— Дерзость! Раб поучает сенаторов?!
— Позор — гречонок из Коринфа в священных стенах!
- Вот плоды либерализма. – тихо, сквозь зубы процедил Флакк с холодной усмешкой. – Раб судит законы Рима! - Но при этом внимательно оглядел зал, стараясь разглядеть каждое лицо, как будто пытаясь вычислить что-то.
Сицилиец Мессала вскочил, с багровым лицом и гремящим голосом:
— Эй, мальчик, послушай! Что ты мелешь?! Какой еще хлеб для старика? Как ты смеешь клеветать на уважаемого Гая Помпония, который вам, рабскому отродью, как отец был?! Тебя за лень наказали — и за воровство хлеба у товарищей! - Он повернулся к Флавию и затряс указательным пальцем: — Господин Флавий Лентулл!!! Вы кого это здесь притащили? Такая провокация и такое шельмование нашей славной Сицилии вам даром не пройдёт, так и знайте!
Зал взорвался выкриками:
— Позор!
Флавий встал — холодно, голос стальной, но громкий:
— Умерьте свой пыл и гнев, господин Мессала. Мальчик же подчеркнул, что Помпоний, не пытал его железом. Ну и про доброго стражника упомянул, что дал ему хлеб и воду. Хотел бы всех очернить, такого бы не упоминал. Марк приучен ещё с... нашей братской Эллады, между прочим, господин Мессала, и из своих рыбацких традиций, помнить добро. А я лишь укрепил его в этом. Ну а обвинить бывшего рыбака в лени и тем более в краже у товарищей — это знаете ли... за гранями додэкаэдра, камня познания! И кстати, он грек, как подчёркиваю. - Не варвар! – возвысил голос сенатор Флавий. — А как вы посмотрите, уважаемый сенатор Мессала, - продолжил он, - что так называемые отцы вашей благодатной Сицилии... нелегально торгуют с киликийскими пиратами!!! – крикнул Флавий на весь зал. – Злейшими врагами Рима! И в том числе и рабами! – взмахнул он кулаком над головой. - Неслыханный позор! – он повернулся к Марку и продолжил уже мягче: — правда, Марк? Ну такое ж ты б не стал выдумывать про похищение тебя пиратами из-под Коринфа и про гибель отца, рыбака. — Флавий склонил голову. — Да пребудут с ним всеблагие боги Олимпа. - У Марка по щеке потекла слеза. - Зайчик Лу засиял ярче на его лице. – Марк, я обещал тебе это, ну ты помнишь. – подмигнул Флавий ему. - И здесь лучшее место! – Зал ахнул. – Можно ли попросить всех встать, господин председатель? – обратился Флавий к Пизону.
Тот кивнул и встал первый. За ним – быстро и Флакк. Оглядываясь на него, и Аквиний. Остальные более охотно. И даже Мессала, нехотя, встал.
Но затем последний попытался продолжить атаку:
- Ну хорошо. – процедил он. – Наш великий сенат настолько впал в сентиментальность, что устраивает этот слезливый цирк с вставанием из-за каждого сопляка-раба, но какая связь?! Какая связь между разбоем пиратов где-то в Греции и их присутствием в нашей славной Сицилии? Где доказательства, господин Флавий?
- Это клевета и провокация! – вскричал Аквиний. – Пираты пиратами. И мои термы на коринфском побережье тоже пострадали от их набегов. Но причем тут славная Сицилия? Не много ли вы, господин Флавий, позволяете этому вашему… «как равному» - съязвил он
 Корнелий Тулий встал, голос загремел:
—Этот ребёнок говорит правду, которую вы боитесь услышать! Рим ценит честь, от кого бы она ни исходила!
В зале продолжился шум.
- Тишина в зале! – закричал Пизон. – Господин Флавий Лентулл, у вас имеются доказательства присутствия пиратов на Сицилии?
- Доказательства? – ответил Флавий. – Вот они! – и Флавий достал из своей походной кожаной сумки какую-то ткань, и поднял ее над головой, и затряс ею.
Все пригляделись: это был обрывок белой ткани с нарисованным на ней черным хвостом какой-то рыбы. Это был хвост мурены.
- Вот это! – вскричал Гай Флавий. – Это с «Весёлой Мурены» - пиратского судна, пришвартованного в тайной самодельной верфи, в бухте между Катанией и Сиракузами, - видимо потрепавшийся и порванный кусок паруса, который пираты выбросили там, заменив на новый, и который мне любезно предоставил один из местных жителей, - он просил не называть его имени. И это как раз тот корабль, на котором они незаконно привезли в рабство на Сицилию как раз моего …подопечного Марка, похищенного из Коринфа!
Зал ахнул. Воцарилась тишина. Сенатор Мессала развернулся ссутуленной спиной и со взглядом, устремленным в пол, поспешил поскорее покинуть зал курии.
Корнелий Тулий встал первым:
— Вот правда, господа! Сицилия — опора Рима, когда честна. А когда торгует с пиратами — позор!
Брат Флавия, Луций, встал рядом:
— Брат мой прав. Мы не против Сицилии — мы за Рим!
Другие сенаторы, и их было большинство, прокричали:
— Расследование!
Кто-то продолжал выкрикивать: «зачем?»
Но аплодисменты перекрыли выкрики!
Пизон застучал жезлом по полу:
— Тишина в зале! Стены священного Сената запомнят твои слова, отрок. – обратился он к Марку. - Рим ценит правду, смелость и честь — кто бы их ни проявил. Садись на своё место. И пусть ему принесут воды!
Служитель принес Марку кубок — он стал пить и глаза засияли. Зайчик Лу на его лице — как поцелуй.
Пизон:
— Кто имеет что сказать? Тут прозвучали очень серьезные обвинения, и подкрепленные весомыми доказательствами.
 Все замолчали.
Первым встал Флакк, медленно, как филин. Чеканным, звенящим басом он произнес:
— Во-первых, отрок очень смел! И может даже слишком смел. Но... в нём говорит голос богов! Голос его древней Эллады. Голос Ареса — или нашего Марса! И наше дело — дело Рима — лишь направить мысли и душу этого смелого отрока в правильное русло. Как в такое, в каком течёт Тибр после бурных Апеннин! Господин Флавий, я, в присутствии всего Сената, прошу вас после заседания предоставить мне этого вашего отрока для прохождения с ним, прямо здесь, в приделе, обряда посвящения великому Марсу. – Флавий тяжело вздохнул и опустил голову. Марк тоже.
- А во-вторых, - продолжил Флакк, надо провести расследование в Сицилии! Похоже, в ней зародилась и созрела язва измены! – зловещим голосом произнес он. – Что думаете, господин председатель? Что думаете, господа сенаторы?
Гней Пизон встал:
 - Итак, на повестке у нас вопросы:
- об отправке судебных представителей с должным сопровождением из когорты легионеров в наиболее проблемные сицилийские города — господин Флавий Лентулл, передайте мне их список, пожалуйста;
- проведение тщательного расследования в первую очередь дел в хозяйстве Гая Помпония;
- проведение процедуры освящения этого зала во имя Марса — да, господин фламен? – посмотрел он на Флакка. — Ну а что касается посвящения этого отрока, то это уже конечно ваша, господин Марциалис, прерогатива, не сенатская.
Вбежал запыхавшийся гонец, упал на колени, еле поднялся:
— Сицилия! Там засуха! Пожары! И... мятежи! - И упал с этими словами на пол. Сенаторы помогли ему встать.
Встал снова Флакк. И вдруг на него упал солнечный зайчик (Лу случайно направила — до этого он мирно блуждал по колоннам и витражам). Флакк не заметил, или принял за «знак». Он воздел руки к небу, а глаза стали как оловянные:
— Я вижу! Великий Марс видит! Юпитер видит! И блистательная, непобедимая Минерва видит. Да, Сицилия в огне! ...И вилла Помпония в огне. Сам Помпоний... кажется вообще пропал. Видимо, высший суд свершился по воле богов. И нам остаётся лишь смиренно принять это. - Зал притих.
...А во внезапно возникшей, мертвенной тишине, эхом длинного портика раздалось тихое хлопанье в ладоши, будто детские. Марк, бледный, как мрамор, поднял глаза к потолку зала — к расписному небу, где боги смотрят вниз. Потом перевел взгляд в колоннаду. Зайчик снова коснулся его лица — тёплый, живой, как …Её рука. Губы Марка едва зашевелились. И по ним можно было прочитать: «Lu-trosis» (освобождение, искупление).
Пизон встал, голос твёрдый:
— Боги говорят ясно. Но Рим говорит законом. Поэтому вношу поправку: на Сицилию придётся прислать не только когорту для охраны наших представителей, но, по-видимому, три легиона — для усмирения мятежей! Но законная римская справедливость и воздаяние за злые дела коснутся как мятежников, так и злокозненных мздоимцев, расхитителей и высокопоставленных изменников. Голосуем по всем трём пунктам.
Голосование прошло почти единогласно. Флакк, Аквиний и ещё несколько сенаторов... благоразумно воздержались по первым двум. Заседание закочилось. Сенаторы стали расходиться.
Флавий Лентулл подтолкнул Марка к выходу. Но дорогу им перегородил Флакк — высокий, с холодной и хитрой улыбкой:
— Господин Флавий, вы обещали. Отрока — на освящение. Ну а вы, господин сенатор, также можете проследовать в Священный Придел.
Флавий тяжело вздохнул, но кивнул. Марк побледнел, но поплелся вслед за Флакком. Но сердце тихо пропело: ;;;;;;;;.
Тем временем, совсем рядом, Лу на лавочке отложила свитки «Одиссеи». Она захлопала, а затем показала пальцами знак V! Астерикс, возвращавшийся с поской и пирожком, сказал:
— Скоро всё закончится, моя юная госпожа. Я вижу, вы чему-то радуетесь? И даже знак V показали?
— Да так, Астерикс. – улыбнулась Лу. - по-моему, это Справедливость! - Lutrosis! -  почему-то повторила она тоже. А потом... побледнела, будто что-то почувствовала, и прошептала:
— Держись, Марк! Я всё равно с тобой. Даже если «зайчик» не достанет. И не только Марс, но и Минерва с тобой! А она по рангу всё-таки выше...