Камень с Ковшом. Глава 13. Марковы дни

Флавий утром проснулся на постоялом дворе близ Сиракуз — «Архимедова сила поднимет тебя», и сидел в тамошней таверне для гостей. На столе свежий портрет Лу, миниатюрная фреска от римского мастера, заказанный им накануне поездки, перед предстоящим Днем рождения дочери. Гай гладил его пальцем, шептал: «Скоро вернусь, родная». Зосим также сидел рядом, с кружкой местного вина:
— Ой какой красивый портрет, господин. Это дочь?
— Да. Лукреция, или Лу. Скоро десять.
Зосим вздохнул:
- О, слышал это слово, буквально вчера! Мотался по делам в Сиракузы, и видел того мальчика как раз, которого у Эпиктета кажется упоминали. Помнишь, там дети старика и их жены были счастливы, что дети их не у Помпония? А он, увы, у него.
- Да-да, помню, мальчик там у него, в каменоломнях, греческий. Примечателен вроде тем, что более смелый, помогает товарищам, и... молится. - ответил Флавий. - И что хозяин его часто наказывает, да?
Зосим вздохнул:
— Да, так вот, представь себе, на скале опять прикован! Гречонок, лет десяти. «Лу...» твердил, и пытался что-то договорить. Кажется, «лутросис» по-гречески. Я сириец — не разобрал. А стражник добрый, который ему еды и воды все-таки дал, потом сказал: над ним девочка в небе среди звезд явилась, с нимбом. А еще у мальчика какой-то камень был, то ли магический, то ли какой еще, - и тоже тот стражник ему дал. И он, говорят, когда молился, его к звездам обращал. Странный, по правде сказать мальчик, но... добрый, чудесный! Вроде говорят, Афине он так молился, ну а девочка в небе... ну не знаю, может байки какие уже, но может это сама Афина, так ему привиделась, и стражнику тоже. - Зосим мигнул. - Кстати, для нашего ...дельца, ...которое уж без тебя, начальник устроим, вся эта легенда, сгодится, но только ты тссс! - Ты этого не видел и не слышал, понял, господин?
- У Флавия вытянулось лицо: - я в этом ничего не понимаю! Но мальчика... все же вытащить попытаюсь. Он там у нас в Риме многое чего скажет, и это главное!
Рядом рыбак Лаэрт (местный, с мозолистыми руками), подмигнув Зосиму, подхватил:
— Пираты привезли того мальца два-три года назад, - ну я слышал. Продали сюда, на Сицилию. Но на каменоломнях он только недавно, ну может несколько месяцев, а до этого в полях, - но там сущий ад. А пираты здесь частые гости — никто не гнал... ну по крайней мере, до самых последних дней… Слышали про Катанию разговоры?
Флавий насторожился:
— Правду говоришь? Доказательства нужны для Рима.
Лаэрт позвал друга:
— Эй, Нептуний! У тебя кусок паруса с «Весёлой Мурены» есть? Тот, с муреньим хвостом, - помнишь, ты хвастался? Нептуний (бедный матрос, долговязый):
— Дома, Лаэрт. Могу сбегать. Но для кого?
— Вот, для важного человека из Рима, - ответил он и кивнул на Флавия.
— Господин, могу принести, - сказал Нептуний сенатору. Но сколько дадите? Беден я, долги, налоги, ну а вещица на вес золота.
— Двадцать сестерциев, когда принесешь, - ответил Флавий без торга. – И обернувшись к Зосиму: — принесёт он парусину, и живо к Сиракузам — покажи мне скалу и мальчика, — рванём! Нужен он мне. Живой.
Нептуний принес тугой сверток белой ткани, Флавий расплатился с ним, положил сверток вместе с портретом дочери в сумку, попрощался с Нептунием, и они с Зосимом вскочили в карету, где дремали ликторы, и помчались к Сиракузам!
...Приехали они на каменоломни в полдень. Около сотни рабов, - мужчины, женщины, дети, старики долбили камнями известняк, грузили на тележки, и в цепях везли их, изнемогая, к общей куче. Жара стояла невыносимая. Вилла Помпония, трехэтажная, длинная, виднелась на возвышении.
Мальчик лет десяти, исхудалый, со впалыми щеками, в изорванных лохмотьях, чёрные волосы в пыли, лежал на скале, прикованный к ней цепью. И казалось, он то ли спал, то ли уже умер.
Флавий выскочил из кареты. С собой позвал четырех ликторов. Зосим остался на кочо...
Я не буду здесь утомлять читателей живописанием сцены споров, торговли, увещеваний «именем Рима и закона», произносимым нашим благородным сенатором, чтобы воздействовать на этого негодяя Помпония. Скажем только, что это был грузный господин лет 50-и, с маслянистым лицом и седеющими волосами, одетый в белую тунику. Читатели уже получили достаточно ясное представление об этом субъекте - худшем из худших, что представлял собой Рим, и сочетавшем в себе кажется все пороки, мыслимые в человеке! И лишь потрясающая выдержка позволила Гаю Флавию Лентуллу вырвать умирающего 11-летнего ребенка из рук этого знатного и высокопоставленного подонка, за 100 сестерциев.
После акта купли-продажи, от которого самому Флавию было не по себе, и это чувствовалось со стороны, он потребовал, чтобы Мальчика расковали. Ликторы наспех подписали бумаги - на сей раз о передаче «собственности» Помпония Флавию.
Цепи сняли. Флавий дал воды из фляги - минералку из «Архимедовой силы». Мальчик шевельнулся — открыл глаза, огромные, тёмные. Увидел Флавия — и слабым, прерывистым голосом забормотал: сначала на греческом, потом на латыни, слова перемежались. А потом — тихо, почти шёпотом — запел псалом на иврите, голос дрожал, но чистый: «Возвожу очи мои к горам: откуда придет помощь мне?»… а потом, как будто что-то забыв, стал перебирать губами молитвы на разных языках, то на латыни, то на греческим, остановился все, посмотрев сенатору прямо в глаза, прошептал:
— ;;;;;;;;... Или — Флавию так показалось в жаре и пыли — с разрывом:
— «Лу... тросис».
Нет, все-таки, несмотря деда-иудея, к тому же давно умершего, и неплохое знакомство с латынью и немного со стихами Вергилия еще в коринфской школе, ему всё греческое было куда ближе! Но богам он был готов молиться самым разным. Чтобы сохранить себя, - и свою жизнь, и свою совесть и дух! И Афина-Паллада, пришедшая в образе далекой юной девочки, образ которой он представлял себе смутно, оказалась ему ближе всех.
Сердце Флавия остановилось на миг.  … «Лу»! И это не только обрывок от слова «спасение» по-гречески. Обрывки слов и молитв этого умирающего мальчика, его несломленные воля и дух, и то что сенатор услышал даже вкратце о нем по дороге сюда, - всё слилось для Флавия в одно. И он быстро и ясно понял: «да, ЭТОТ»! И сенатор, взяв руку мальчика и пощупав пульс, глянул в его все же мигающие, но почти что не выражающие никаких эмоций глаза, воскликнул:
- Так вот ты какой, котёнок! – как тебя зовут?
- Марк. – тихо, сухими и почти беззвучными губами, ответил тот.
- Откуда ты?
- Из-под Коринфа, - скрипучим, слабым голосом ответил тот
Флавий же, погладив его по жестким, в известковой пыли волосам, повторил тихо:
- Марк из Коринфа. - И ты будешь жить! И будешь счастлив. – Помолчал и добавил: - к тебе вернется наконец, - это счастье.
И Гай, почему-то потрогав место еще не до конца зажившего укуса на руке, вспомнил о часто диковатых, каких-то стальных, с холодным огоньком, и безмерно уставших от одиночества глазах дочери, о ее зачастую требовательном и даже капризном характере, но притом полном какого-то пламенного великодушия, и горячем желании кого-то любить и спасать. Вспомнил вдруг, как она прошлым летом, в Байях наблюдала в зверинце бой зверей, потребовала от раба-смотрителя впустить ее в клетку к раненому рысенку и перевязала тому лапку своим платком! Отец отругал ее за безрассудство, но она, гордо глядя ему в глаза, твердо сказала лишний раз его же любимое: «римская девочка может всё»! И поэтому теперь и сам Флавий, добавил, глядя на Марка:
- И она. Тоже заживёт! Наконец-то оттает, - да помогут этому боги. – Флавий тепло улыбнулся. - Рядом с тобой.
Затем, после короткой паузы продолжился спор с Помпонием за остальных: дети, женщины, старики. Помпоний снова упирался — но три крупных алмаза (из пиратского клада) сломили его. Несчастных расковывали — один за другим. Ликторы писали бумаги наспех — вольные для всех, кто оставался на Сицилии. Флавий смотрел на них — сердце сжалось от радости. «Этим — свобода и дом здесь», - подумал он. Ну а Марку... безвестному сироте, да к тому же умирающему, в чужой для него Сицилии, это было бы бессмысленно и даже опасно. И кстати, серый человек в плаще стоял совсем рядом — всё видел и тщательно наблюдал. Да и Лу... Лу пока хотела «своего». Но и слово «раб» было для неё под внутренним запретом, - просто «мой». Но в душе Марк уже свободен. Но полная свобода — формальная и духовная — придёт к нему позже... и к ней в известном смысле тоже.
Помпоний же, со свитой из человек десяти стражников, поспешил скрыться у себя на вилле.
Флавий расплатился с ликторами — щедро, за услуги и молчание. Освобождённые — десятки — стояли в пыли, не веря. Дети плакали от радости. Женщины обнимали стариков.
— Идите домой. Вы свободны! – крикнул громко Флавий.
Карета тронулась — Флавий, Зосим на кочо, и Марк на подушках. Марк пил минералку, приходил в себя.
…Прошло еще несколько часов. Вечер опустился мягко. Таверна «Архимедова сила поднимет тебя» гудела тихими голосами. Флавий сидел за столом в углу — Марк рядом, на подушках, едва живой, но глаза теперь горели жизнью. Мальчик пил минералку «Пузырек Архимеда» маленькими глотками, жевал тонкие лепёшки лаганум, чтобы не навредить голодному желудку. На столе перед сенатором — портрет дочери. Марк смотрел — слабо, но внимательно. Флавий показал портрет:
— Ты её такой примерно видел?
Марк кивнул. Губы шевельнулись:
— ;;;;;;;;...
Вошли Лаэрт и Нептуний, поздоровались с Зосимом:
– Привет, Эвно-Клеон! – сказал Нептуний. – Ты ведь у нас теперь так зовешься, и это неспроста?
– Да, – подмигнул он всем, и даже Флавию. – Вы только, господин, уезжайте поскорее с вашим мальчиком, ну а мы здесь за дело возьмемся. – Зосим/Эвно-Клеон поклонился низко.
Флавий удивился:
- Так как тебя звать-величать все-таки?
– Для тебя по-прежнему Зосим, или лучше Бар-Зосим. Для них – он обвел взглядом своих друзей, - как слышал. – Но, впрочем, ты и не слышал! – твердо закончил он.
Обратившись теперь к Флавию, Лаэрт воскликнул:
— О, отец-заступник из столицы! Рады вас снова видеть! Давайте мы вон с Нептом, мальчика в повозку к Эвну отнесём? Обессилел совсем.
— Привет и вашей крошке Лу! – добавил Нептуний. - Мы теперь её верные друзья навек. Как и ваши, господин. - Марк улыбнулся слабо и кивнул. – И замолвите все же за нас словечко в Риме, господин… - но только на называйте имен. – тихо и многозначительно добавил Нептуний. – Ну а так, – его голос стал тихим, но жестким, и он сжал кулаки. – Поквитаюсь с ними со всеми!
- «Дура лекс» им, собакам! – гневно вторил Эвно-Зосим. - Мальчонку за хлеб старику чуть не сгноили!
На что Лаэрт тихо ответил им:
— Будьте осторожны, ребята.
Флавий же смотрел на них и… решил промолчать. Хотя противоречивые мысли роились у него в голове. Но, впрочем, и они заглохли от радости, что вот он «котенок», живой и спасенный, и под влиянием выпитого вина «Архимед», которое сенатор заказал в избытке: сказалось напряжение последних дней, всей его адской «командировки». Просто клонило в сон. Ну а сицилийские дела и все тайные и явные конфликты больше не волновали его – до Рима! Он, впрочем, это твердо решил еще даже до таверны и вина, а раньше, - как только карета с ним самим, с полуживым Марком и с возбужденным тогда еще Зосимом, отъехала от наполовину опустевших помпониевских каменоломен.
 Лаэрт и Нептуний бережно подняли мальчика и понесли к повозке Эвно-Зосима, который стал запрягать лошадей.
И как только первые двое вернулись в таверну, чтобы увести следом под немного опьяневшего Флавия, в этот момент в зал буквально вполз человек в сером плаще, и пристально, и злорадно, из-под прикрывающего лицо капюшона стал наблюдать, как того под руки уводят его новые сицилийские друзья.
Карета быстро тронулась в ночь — к Катании, к порту. Litora Italiae ждала под парусами — отплытие было намечено в полночь.
И лишь только та подняла якорь и двинулась к Мессинскому проливу и далее на север, к Риму, по Сицилии позже разнеслось как пароль: «Марковы дни»! И… с именем «Небесной Лу» на устах. Горела усадьба Помпония. Его садистка-жена была сброшена со скалы! Ну а сам Помпоний, судя по всему был просто изрублен в куски вырвавшими из своих сараев и перебившими чем придется стражу оставшимися после приезда Флавия мужчинами.
Рабы, крестьяне, мелкие ремесленники захватывали склады с оружием организовывали отряды, нападали на легионеров, поджигали виллы, хозяйственные постройки и здания, где хранились списки налогов и податей. Восстание разгоралось подобно степному или лесному пожару по иссушенной к тому же засухой Сицилии!
Пираты, во главе с «неустрашимым» Ксерксом-Стервятником, …куда-то подевались. Хотя среди повстанцев распространялось его воззвание, что он-де придет к ним на помощь дня через три, ну а сейчас он вроде где-то на Мальте. Однако, по прошествии этих трех дней, ни о нем, ни о его головорезах не было и слышно. «Стервятник» как будто улетел… быстрее, чем если бы со страха научилась летать живая мурена! Ну либо тот решил не конфликтовать не просто с деморализованным Сатурнином, но и с могущественным Римом, все же стоявшим у того за спиной.
Ну а пока, - пока, как будет описано в одной из будущих глав, ничего не подозревавший и стремящийся забыть Сицилию как страшный сон Марк, будет качать Лу до звёзд на ее Дне рождения, и даже в первый раз при всех назовет ее не «госпожа», а именно «Лу» - полушепотом, несмотря на фырканье некоторых надменных римских детей-гостей, - и пока сама Лу будет визжать от восторга, …в этот вечер, 20 мая, под теми же звёздами, но в далёкой Сицилии под ударами восставших во главе с Неос-Эвно-Ахеем, бывшим Бар-Зосимом, падёт портовая крепость Siracusa, а потом и ряд других. И всё под крики «Марк, Спасённый!» или «Лу, Небесная!».
Римский гарнизон проснулся поздно — стража спала или пила. Бой был яростным, но коротким. Нептуний первым взобрался на стену — крича «за крошку Лу!» — и зарубил центуриона. Лаэрт, осторожный, но верный, повёл группу к воротам — тараном вышиб их. Крепость пала за час. Римляне бежали или сдавались. Повстанцы ворвались в порт — жгли склады, освобождали бараки. Эвн стоял на башне — ветер трепал знамя. Он воздел руки к небу — к Большой Медведице: — Лу! Твой свет дошёл до нас! Тысячи голосов эхом:— Лу! — Лутросис! Звёзды сияли — те же, что над Римом, над качелями, над «Лу!» Марка. Но свобода была короткой. Легионы пришли позже — кровь пролилась рекой. Лаэрт пал в бою под Мессаной. Эвн — распят в Палермо. Добрый стражник (тот самый, что дал Марку хлеб и воду) милосердно проткнул его копьём. Эвн умер, обратив глаза к северу, к Ковшу: «Лу»! Патрокл и Аякс также пали в боях на морском побережье, близ той самой Эркты. Но Эпиктет, жены, дети — выжили. Нептуний — тоже, и он потом нам встретится, ближе к концу этой саги.
Ну а в Риме меж тем все будут радостны, счастливы, легкий майский вечерний и прохладный ветерок будет будить дремавший днем запах жасминов и акаций и бодрить гостей, и никому не будет дела жаркой от засушливого стоячего, даже ночного воздуха Сицилии и от полыхающего там во тьме зарева пожаров. Кроме… может быть трех немолодых людей, уединенно переговаривающихся между собой на лавочке в саду, а именно, трех сенаторов: Корнелия Тулия, Луция Флавия и брата последнего, - самого Гая Флавия, хозяина дома.
Флавий тяжело вздохнул:
— Пришлось проголосовать. Как велит долг и Рим. Сицилию надо лечить. И от мятежа тоже! Хотя болезнь запущена давно, и мятеж лишь следствие. Люди не могли больше это терпеть.
Луций кивнул:
— Ты сделал правильно, брат.
Корнелий вторил ему:
— Ты вскрыл гной. С помощью вот этого отрока. — Он кивнул на Марка.
Флавий посмотрел на качели, на Лу и Марка под звёздами. Глаза увлажнились:
— Помолитесь тихо, друзья мои… чтобы те, кто помог мне… остались живы. Хотя бы Зосим, Лаэрт, Нептуний, Эпиктет и его сыновья - братья Патрокл и Аякс, - хоть бы кто-то. Ибо только благодаря им я вернул к свободе десяток человек. А главное — он не умер на скале. Он здесь. Рядом с моей отрадой. Он встал и бросил взгляд в сторону качелей, и далее, к статуе Минервы, сложил ладони перед грудью и замолчал.
…А в небе над Римом и над Сицилией сияли те же звёзды.