Пленник

Воистину, реальность иногда превосходит наши самые смелые ожидания. Например, сегодня Тимофея вроде бы ждал обычный унылый рабочий день, и Тимофей флегматично ждал его в ответ. Но не тут-то было.
В магазине электроники случился настоящий наплыв покупателей, и несчастный продавец-консультант ни то что не пообедал –  даже не присел за день ни разу. Да еще Валера, сменщик, опять заболел, и пришлось пахать полторы смены. С десяти до десяти – полторы смерти в день вместо положенной одной. Нет, Тимофей любил людей – но безответной любовью: он грезил о тихом, молчаливом чувстве, без ответов на их идиотские вопросы.
Но, к счастью, всё когда-нибудь заканчивается. Даже время работы торгового центра. Сытый по горло общением, парень завалился в подсобку, туго обмотался шарфом. Застёгивать пальто поленился, лишь запахнул поплотнее, и двинулся в сторону выхода. Толпа таких же вольноотпущенников подхватила его ещё в коридоре, выплеснулась в стылый декабрьский вечер и, подминая сугробы, понеслась к остановке. Подсознание Тимофея выхватило знакомый номер маршрута, и парень послушно вдавился в плотную массу пассажиров. К усталости добавилась привычная пролетарская ненависть к автобусной буржуазии, успевшей ухватить сидячие места. 
Он даже не сразу вспомнил, что мог бы не стоять статуей, зажатый между этими дебилами. Чуть ли не на носки твоих туфель из пакета этой снулой тетки что-то течёт, а сосед слева так и норовит встряхнуть своей гривой прямо перед твоим носом. Чёрт! И почему он поехал на автобусе, если у него уже неделю как есть машина? Он не только поперся к остановке и прождал там пятнадцать минут под снегом, но и с трудом втиснулся в эту толпу – и все это тупо на автомате.
Назад уже возвращаться глупо и сил нет, и за машину страшно, и завтра придется опять на работу на автобусе тащиться. Отвратительный день! С трудом преодолев усталость, парень героически вылез из автобуса – все-таки проще и быстрее пройти последнюю остановку. С некоторым вялым удовольствием полюбовавшись на пробку, которая растянулась до самого въезда на эстакаду, что чуть дальше его дома, он таки дополз до своего подъезда.
Наверное, он всё же ненормальный: терпеть работу, которая так выматывает, а тем более – радоваться вредной консьержке, бурчащей по любому поводу! Но Тимофей и вправду был рад, когда Бабдаша возмущенно завопила: «Для кого коврики положили!..» Пусть себе верещит: хоть её голос и режет уши после целого дня шума, зато отвечать не надо. И он почти дома!
В ожидании лифта он прислонился к стене. “Не стоит прогибаться под изменчивый мир…”, – крутилась в голове любимая песня. Может, и не стоит, а вот гляди ж ты – приходится.
Ключи, дверь, комната, свет – а, чёрт с ним, со светом, скорее спать. Он даже не стал раскладывать диван, только накрылся пледом и мгновенно отключился, страстно желая одного – никогда больше не шевелиться.

***

Он сам не понял, когда проснулся. Глаза всё ещё закрыты, но на грудь легла цепкая, холодная лапа ужаса. Тимофей попытался отмахнуться от глупых фантазий, но давящее, непередаваемо вязкое чувство опасности не отпускало. Происходило что-то чудовищное – и он не мог, да и не хотел разбираться, что именно. Пусть это нечто просто немедленно прекратится!
В этот момент диван ушел куда-то вниз, мгновенно обернувшись жёстким деревянным ящиком.
Схватиться за что-то, хоть за стены, лишь бы не упасть! Но стены покрыты раскаленной стеклянной крошкой: тронь ее, и расплавленные куски кожи, слезая с пальцев, останутся на её поверхности.
«Лучше не двигаться», – Тимофей через силу заставил себя лежать спокойно и попытался оглядеться. Боже, что произошло с комнатой? Он и хотел понять, и не мог толком сосредоточиться на этой, казалось бы, простой мысли. Все вокруг было размытым, углы мебели сгладились, предметы потеряли привычные очертания и краски, стали болезненно жёлтыми.
Мутные оконные стекла цвета склизкого, коричневатого яичного желтка. За ними кто-то двигался, но разглядеть его было невозможно. На полке напротив дивана – пыльное, сухое, душное золото книг, рассыпающихся от одного взгляда – нет, лучше не смотреть. А это здесь откуда? Вместо тумбочки с телевизором – песочные часы, и Тимофей скорее угадывал, чем видел, что песок в них окаменел.
Боже, что за чертовщина?! Парень судорожно вздохнул... и вместе с ним вздохнул потолок. Даже не так, потолок принюхался. Он искал Тимофея.
Это уже слишком! Забыв об опасной близости стен, несчастный было дёрнулся, но тело будто облили цементом: пальцем не пошевелишь. Он закричал изо всех сил - не раздалось ни звука. На секунду он решил, что оглох, однако потолок над ним все так же стонал, на полке шелестели книги, а за окном кто-то тихо, на грани звука, переминался с ноги на ногу.
Животный страх, громадной анакондой сжавший разом всё тело парня, постепенно отпустил его, свернувшись в клубок в районе солнечного сплетения. Итак, он нем, вероятно, парализован, и с его комнатой творится какая-то чертовщина!..
“Тише, тише, тише. Думай, Тим, напрягай мозги, пока и они не отказали. Как такое вообще возможно? Да кто на это способен, боже!.. Демоны, правительство, инопланетяне? Эксперименты на людях запрещены Женевской конвенцией, но кого это волнует?! Кому я сдался-то, маленький человечишко, червяк во вселенной, кусок бренной плоти? И чего этим нелюдям надо, душу мою вечную хотят? Так, может, и не существует её, души-то...”
Так, надо собраться. У этого точно есть рациональное объяснение. Должно быть. Наверное, его как-то накачали наркотиками. Вот только что за доза должна быть, чтобы так вштырило с первого раза? А главное, когда они успели? Обеденный сникерс и пропущенный ужин – нет, в еду ничего подсыпать не могли. О, а может, это голодные галлюцинации? Тимофей вспомнил, как бабушка вздыхала, глядя на его торчащие ребра, и сам вздохнул: чего там, он спокойно может голодать днями. Потолок в ответ всхрапнул, будто дикая лошадь, но уже как-то мягче и утешительнее. Мол, не переживай, я тебе не померещился, нет.
Надо успокоиться, сосредоточиться на дыхании: вдох-выдох, вдох… Взгляд скользил с потолка на окно, оттуда – на книги и снова на потолок, и так раз за разом, по кругу, а вдох всё длился, воздух всё наполнял лёгкие и никак не мог наполнить. Почему так долго? Тимофей скосил глаза на песочные часы, всмотрелся в мутную колбу. Ну же, песок! Двигайся! Хоть бы одна песчинка упала, тогда можно было бы прикинуть, сколько прошло времени, пожалуйста, хоть бы одна…
Движения не было. Слёзы подступили к горлу, но он был уверен, что заплакать не получится. Навалилась жуткая, безнадёжная усталость. Тимофей уставился в никуда и дал круговороту обрывочных мыслей, двигавшихся неровными скачками, затянуть себя с головой. Он даже не заметил, как рёбра замерли, и воздух медленно двинулся прочь из тела.

***

Внезапно всё внутри сжалось в тугой комок. Ощущение падения выдернуло Тимофея из вязкого полузабытья. Он не был уверен, но похоже, что комната начала медленно вращаться. Сколько времени прошло с тех пор, как он проснулся среди этой желтизны? Минуты, часы, дни? Не понять: внутренние часы сбоили. Может, сейчас идут последние мгновения его жизни, растянувшиеся в бесконечную петлю... От этой мысли живот и ноги покрылись противным холодным потом. Ладно, к чёрту философию. Надо как-то выбираться из этого затянувшегося кошмара.
Начнем с малого: попробуем вылезти из этой кровати-ловушки. Аккуратно, стараясь не привлекать внимание потолка и не думать о дышащих жаром стеклянных стенах, Тимофей потянулся вправо и вверх. И понял, что слишком долго лежал - потому что больше не может двигаться. Руки и ноги были будто пластилиновые, тяжёлые, бесформенные и абсолютно бессильные.
Отчаяние подползало всё ближе, но Тимофей не хотел сдаваться. Одновременно испуганный, злой и расстроенный, где-то глубоко внутри он нашел ещё горстку смирения и убедил себя, что и это можно перетерпеть. Поистине, возможности человеческого организма безграничны! Что там делала Чёрная Мамба? Парень собрал остатки расплывающегося внимания, чтобы хорошенько прочувствовать свой собственный палец на ноге. Тот самый, большой, с отколовшимся кусочком ногтя. А потом долго и сосредоточенно боролся с собой за то, чтобы пошевелить хотя бы этим пальцем. Сдвинуться хоть немножко – в его положении это подвиг, достойный настоящего мужчины.
На борьбу с собой, немую и бессмысленную, Тимофей потратил последние остатки сил, но не сдвинулся и на миллиметр, только вконец выдохся. Он снова втянул носом воздух и беззвучно истерически рассмеялся: вот тебе и поспал, вот и отдохнул. Проси больше – получишь всё, даже и то, о чём не просил.

***

Секунды. Минуты. Дни. Недели… Годы? Время давно потеряло всякий смысл. Здесь не существовало никаких ориентиров. Сбивчивое дыхание потолка, шелест книжной трухи, мелькание теней за окном – всё это скользило по границе сознания. Но едва парень пытался поймать эти звуки, эти движения, сосредоточиться на них, сосчитать, – время тут же растягивалось, будто эспандер, сжималось и растягивалось опять. От этих американских горок болела голова, мысли испарялись, и Тимофей проваливался в забытьё. А когда выныривал обратно, в безумную сюрреальность, каждый раз в голове вспыхивала крошечная надежда, что он откроет глаза и...
Но глаза не открывались. Сквозь веки Тимофей видел всё то же: тени за окном, книги, часы, потолок.
Раз за разом надежда становилась всё невесомее, а терять её было всё больнее. Устав от этой почти физической боли, он приучил себя не концентрироваться ни на чём в комнате. Чтобы оставаться в сознании, нужно было погрузиться внутрь себя, запереться там, думать, вспоминать и не отвлекаться ни на что больше.
Так Тимофей и делал. Бродил по длинным коридорам памяти. Медленно-медленно прохаживался вдоль полок, брал в руки каждую безделушку, вытирал пыль, пристально рассматривал.
Какой же здесь бардак – всё вперемешку! Вот снежный шар, в нём – каток. Последний Новый год, отмечал с друзьями. Россыпь магнитиков на холодильник – в детстве каждое лето ездил на море с мамой и папой. Людка, сестра, совсем маленькая была, болела постоянно, оставалась в Москве с бабушкой. Вот её фотография в дурацкой рамке с приклеенными ракушками. Забытый чулок какой-то девушки, с которой ничего серьёзного не вышло. Бэджик с работы – первый день в качестве консультанта. Стопка чеков – особенно неадекватных и потому запомнившихся клиентов. Сомнительная коллекция, чего уж говорить. Штанга для пирсинга – а это откуда? На ощупь влажная… тьфу, в слюнях, сестрица же язык проколола в шестнадцать!
А это что за тоненькая книжица? Ах, да. Подростком он читал Грина. Знаменитые “Алые паруса” затёрлись, поместились на одну страницу – сопли же сплошные, для девчонок. Зато малоизвестная новелла запала в душу, сохранилась почти целиком.
Такое сложно забыть. Приговорённый к смерти неделями сидит в камере-одиночке, думает о казни. Он всё время представляет в деталях, что будет чувствовать, когда лезвие топора перерубит шею. Как боль затопит сознание, как дёрнутся веки, как не спеша затухнут последние искорки мыслей.
И вот наступает час Х – за приговорённым пришли. Коридор, двор, плаха. А в сознании заключенного снова и снова прокручивается каждая мелочь, которая его ждёт. В последнюю секунду приходит помилование, палач еле успевает остановить топор…  И всё равно по грязным доскам катится отрубленная голова, сама собой отделившаяся от тела.  Живая картина из воображения обречённого стала реальностью.
Или как там было у Эдгара По… Средневековые пытки, муки сознания, люди, похороненные заживо – очень похоже, чтоб его. Настоящая галерея ужаса, и чем дальше заходишь, тем лучше понимаешь персонажей.
Книги.
Искаженные витражи с лицами друзей, папы, мамы – неужели она так постарела?
Карикатурная Бабдаша грозит кулаком: точно обкурился чем-то, наркоман проклятый!
Из чувств остались только жажда и глухая тоска. Всё остальное уже утонуло под золотым песком времени. Он тяжёлым барханом лежит на груди, мешая дышать, а сверху сыплется новый, погребает под собой всего Тимофея. Неподвижное тело будто притягивает песчинки – сверхмассивный объект, деформирующий пространство–время самим своим существованием.
Из лабиринта тяжёлых мыслей Тимофея буквально выдернула очередная крупная тень, резко, будто с разбега, врезавшаяся в оконное стекло – если эту хлипкую коричневую дрянь ещё можно так назвать.
Против ожидания, серое нечто вызывало не страх, а радость: боже, есть ведь что-то за этим окном! Пусть не рядом, пусть за сотни километров отсюда, за тысячи, может, в другой галактике – всё ещё живут люди. И там, снаружи, жизнь идёт своим чередом.
Без него. Никто не знает, что с ним. Его, наверное, уже давно хватились. Искали – и не нашли. Нервная судорога прошла по телу, напоминая, что он, Тимофей, ещё не умер. Хотя лежит здесь, как в могиле, уже год,наверное, если не больше. Парень болезненно поморщился: да он и должен быть в могиле, должен давно уже умереть. Что-то не то случилось с ним на пути из жизни в небытие. Если Бог и существует, то это Бог атеистов. Он тоже в нас не верит. То, что Тимофей видит эту неизменную мерзкую обстановку, что всё ещё может думать – это случайность, сбой. Так не должно быть.
Голова раскалывалась. Тимофей попытался вспомнить, как должны ощущаться собственные руки, и не смог. А есть ли у него теперь руки? А-а-а, плевать! Это недоразумение слишком затянулось. Пора заканчивать то, с чем не справилось мироздание. Пора уходить.
“У гриновского смертника тоже не осталось ничего, кроме воли, но ему этого хватило. Значит, и я справлюсь”, – решил Тимофей. Мимоходом горько усмехнулся: не помогла ему попса вроде “Убить Билла”, осталась одна надежда – на классику. Вот как важно быть начитанным человеком!
Смерть вступает в свои права, когда уходит всё остальное, ведь так? Значит, надо прогнать мысли – все до единой и  каждую в отдельности. Вымести поганой метлой, освободить место для привередливой старухи с косой.
Воспоминания и сомнения встрепенулись, почуяв опасность. Скрепя сердце, Тимофей медленно принялся выковыривать их из самых тёмных, самых пыльных углов памяти. Он отрекался от них, отодвигал их всё дальше, прочь, за ту прозрачную черту, где ничего нет – включая  его самого.
Когда мыслей больше не осталось, в образовавшуюся брешь разом хлынули сигналы от всех органов чувств. На то, чтобы избавиться и от них, потребовалось время, но уж его-то здесь было в избытке. Тимофей отпускал ощущения одно за другим, как воздушные шарики. Образы, запахи, звуки взлетали вверх и, достигнув границы сознания, бесшумно растворялись в пустоте.
Назойливые шорохи и шёпоты сопротивлялись до последнего, но в конце концов исчезли и они. Комната опустела – вокруг лишь голые стены. И без этой опостылевшей желтизны! Только чистый белый цвет. Когда пропадёт и он, Тимофей останется один на один с тягучей пустотой безмыслия, и рано или поздно она победит, она поглотит его и сделает частью себя, и он перестанет помнить, думать, чувствовать. И останется там до конца вечности – хочет остаться, хоть желать такого и страшно. Страшно ли?
Этот последний, белый шарик съежился до зыбкого вопросительного знака - и пропал, будто его стерли. Тимофей наконец опустел.
Пронзительная белизна стен становилась всё ярче. Мягкое, тёплое сияние обволакивало измученный разум, обещая забвение и покой. Тимофей из последних сил потянулся навстречу этому свету и не почувствовал никакого сопротивления. Парализованное тело осталось где-то внизу. Больше ничто не сковывало его свободу.

***

Комната содрогнулась. Сначала едва заметно, потом сильнее, и ещё, и ещё. Тёплый белый свет остыл, отступил к стенам, осел на них безжизненной штукатуркой. Она осыпалась от каждого толчка, всё больше оголяя жёлтые… Снова жёлтый! Только не это, нет!
Вот тряхнуло как следует, и потолок испуганно вздохнул. За ним вздохнула форточка, рама хрустнула, вылетели стекла, и в дыру на месте окна вошёл длиннокрылый ангел с кривым мечом в худощавых руках. Через тонкую медную кожу просвечивали холодные синие жилки. Он вошёл и уставился на пленника своими золотыми глазами. Тонкие брови изогнуты в гневном укоре, между ними залегла глубокая морщина, а золото глаз жжёт так, будто ангел ставит клеймо на душе Тимофея.
Животный страх адреналиновой волной разошёлся по внутренностям, вернув парню способность ощущать. Только что он мечтал умереть, но сейчас - о, сейчас страстно желал дышать, существовать, быть – как придётся, где угодно, только как можно дальше от этого меча и этих глаз.
Бежать! О, нет, он же парализован!.. А может, вовсе лишён тела? И давящая тяжесть на груди – это гнёт его грехов, а судороги – лишь фантом, память об ампутированной плоти? Если так, не будет никакой боли, ангел лёгким взмахом меча просто отсечёт его от вселенной.
Какая лёгкость, на что он ещё надеется, безумец? Совсем не так он представлял свою смерть. Все мысли сжались в одну точку, Тимофей напрягся и беззвучно закричал: “Пошёл вон! Прочь, жёлтый демон! Я уже не хочу! Оставь меня! Я хочу жить!..” И зашёлся истеричными рыданиями: сначала пытки, теперь – ангел смерти! Чем он такое заслужил?!
Но ангел не заметил ни криков, ни рыданий. Он равнодушно отвернулся от Тимофея и, с тихим шорохом волоча крылья по полу – разве тут всё ещё есть пол? – прошёлся по комнате. Развернулся и всё так же медленно двинулся в другую сторону. Туда. И обратно.
Размеренное движение ангела длилось годы, а может, и века. Оно сводило с ума. Комната снова погрузилась в тягучее безвременье. Разве существуют другие люди, другой мир? Нет. Тимофею всё приснилось, и на самом деле существует только медленная, суровая поступь здешнего безмолвного стража.

***

А потом ангел просто ушёл. Бросил Тимофея в его одиночной камере.
Увидев, как крылатый силуэт растворяется на фоне оконного провала, парень вздрогнул: неужели? Неужели в этой вековой рутине что-то может происходить? Но комната оставалась неизменной, и удивление быстро сменилось привычным сонным полусуществованием. Впрочем, время от времени сознание пронзали две острые, почти настоящие мысли.
Тимофей метался между ними, как на качелях у обрыва. Тянулся вперёд, жалея, что не пошел до конца, не умер от рук посланника смерти – и отшатывался в испуге, вспомнив обжигающий взгляд чудовища. Замирал в верхней точке над землей, чтобы снова раскаяться, пожелать большего, качнуться к обрыву и оборвать себя на полуслове.
Нет, он не смел позвать ангела.
Да его и не понадобилось звать. Он приходил сам, раз за разом. Будто лишний  посетитель – в палату безнадежного больного. Глядел золотыми глазами на золотую пыль книг, застывал статуей, изучая песочные часы. Испорченное, растянутое время ковыляло с непонятной скоростью, и с каждым разом Тимофей пугался всё меньше. Он пытался понять смысл этих визитов: может, что-то менялось там, во внешнем мире? Или в нём самом? Не может подобное создание явиться просто так, а уж тем более – ходить сюда, будто на работу. Вдруг он должен передать Тимофею послание? Открыть тайну происходящего?
Но ангел появлялся, снова и снова тревожа шумно дышащий потолок, молча проходил мимо Тимофея, изредка касался длинным указательным пальцем горячих стен. Сверял остановившееся время – и опять исчезал, казалось, на годы.

***

Однажды вместе с ангелом ушла и грусть. На целую толику стало легче дышать. Чем не повод для оптимизма? Тимофей мысленно едко усмехнулся. О, да он стал оптимистом! Довольствуется малым, наслаждается мгновением отдыха. Как и завещала реклама, ловит момент – хотя, пожалуй, это момент поймал его. Момент... истины? Скорее клей. Уж влип так влип – в свою кровать, три “ха”. Пошло бы ты, мгновение, ты ужасно.
И все-таки, какими бы плоскими не были юмор и кровать-ящик вместе взятые, Тимофей действительно оживился. Как ни крути, а раньше ни терпением, ни волей, ни концентрацией он не отличался: даже двадцатиминутную серию ситкома не мог посмотреть, пару раз не проверив папку “Входящие”. А теперь –  сколько он уже вытерпел, какое существование просуществовал в своей голове, что повидал! Многие ли могут похвастаться, что вручную навели порядок в собственной памяти? Что провели вечность без пищи и сна, можно сказать, в медитации? Что в живую видели смерть? А вдруг ему, единственному на всё человечество, выпала уникальная возможность развить свой разум до сверхразума?!
Конечно, он пытался убить себя силой мысли и не смог. Не ахти результат для новой ступени эволюции. С другой стороны... он думал о себе, а вдруг надо было не себя менять, а Вселенную?
Решено, следующую вечность он потратит на внешний мир. За что бы взяться-то? Книги, ангел, окно? Как мелко. Надо мыслить шире. Он потянулся вовне – что бы там ни было, чёрные звёзды на фоне белого неба, геенна огненная или ледяная, хоровод пленных душ в мёртвых телах или (Тимофей содрогнулся, но продолжил) несметное войско ангелов, выкашивающих землю под апокалипсис, – пора.
Он обстоятельно, не спеша собрал все ниточки воли в один тугой канат, внутренне напрягся  и вложил всего себя в попытку повернуть мир, хоть на один градус.
Ничего не вышло? Ещё разок. От всей души и от всего бреда, обуявшего усталый разум. И ещё.
И...
Песочные часы дрогнули первыми, с металлическим звоном разлетевшись вдребезги. Так им и надо! Вот только какого черта эти осколки так шумят? И почему нельзя зажмурить уши?..
Но осколки зависли в воздухе, не прекращая трезвонить. Звук был болезненно громким, и оставаться в сознании становилось всё труднее. Тимофей краем глаза заметил, как слева что-то пошевелилось, всмотрелся и с удивлением обнаружил, что движется его собственная рука. Это было невозможно, но это происходило: безумно длинная конечность вытянулась из его родного ящика в сторону часов, пальцы коснулись мутных стекляшек, и песок ожил.

***

Мир несколько раз перевернулся – парня чуть не стошнило – и он резко замер. Дребезжание не затихало. Едва осознавая, что делает, Тимофей схватил с подлокотника мобильный, привычным, механическим движением снял блокировку и дрожащими пальцами отключил оглушающий перезвон будильника. Зажмурился. Вдох. Вы-ы-ыдох. Пересиливая страх, взглянул на дату. Девятое декабря. Две тысячи пятнадцатый.
И тогда он закричал – восторженно, что есть мочи. Орал и всё не мог остановиться, не мог сдержать ликования: он в безопасности, это был просто сон.
– Доброе утро! – раздалось над ухом.
Парень вздрогнул, оборачиваясь. Из горла вырвался очередной крик.
– Что орём-то? Проспал, что ли? Ой. Ты что, покрасился?
Это была Люда. Настоящая, живая, родная Люда. Как же он соскучился!
– Люда! Людочка! Как же я тебя люблю! – он может двигаться. Моргать. Слёзы покатились из глаз. Он может плакать! Тимофей вскочил с дивана и стиснул сестрёнку в отчаянных, судорожных объятиях. Люда вздрогнула от неожиданности, но покорно замерла.
Стояли они долго, Тимофей даже начал замерзать. Он вообще мёрз постоянно, зимой не проветривал, батареи выкручивал на максимум, но откуда-то ощутимо дуло. Он обернулся Он обернулся – окно было открыто. Сердце упало. Значит… значит, ангел действительно приходил. Тимофей отстранился, схватил сестру за плечи:
– Как ты тут оказалась? Ты трогала окно?
– Тимофей, ты точно в порядке? Да, окно я открыла, тут было жутко душно ночью. И мы с Вадимом загулялись допоздна, и к родителям уже далеко было ехать. У меня же запасные ключи твои, помнишь?
– Да, точно. – Он с трудом сглотнул слюну. – Я не в порядке. Мне сегодня такое снилось, такое! – дыхание снова сбилось, сердце зашлось в бешеном ритме. Ноги подкосились, он рухнул обратно на диван. Сестра смотрела на него с испугом.
– Слушай, иди умойся, я пока завтрак организую. А там всё расскажешь.
Тимофей послушно двинулся в ванную, минут пять плескал в лицо ледяной водой и только после этого осмелился взглянуть в зеркало. Так и есть, поседел. И ладно бы благородная сплошная седина, а то какими-то куцыми проплешинами. На кухне сестра уже вскипятила чайник, настрогала бутербродов. Механически болтая в чашке своим чайным пакетиком, Тимофей выдавил из себя всю историю – всё, что вспомнил.
– О-бал-деть. Ну ты даёшь! – Люда шумно отхлебнула из чашки, задумалась на минуту, – А ты знаешь… это не похоже на обычный сон.
Тимофей закатил глаза, губы непроизвольно расползлись в улыбке. Опять эти околонаучные мистические Людкины бредни. Сейчас скажет ещё, что его похитили инопланетяне! Девушка это заметила и силой толкнула его в плечо – да так, что чай выплеснулся на голые ноги.
– Бл-л-л... ин! – Тимофей вскочил, бросился к раковине – Что ты творишь? Ради историй про барабашку готова покалечить родного брата?
– Да ты дослушай сначала! – в её голосе надтреснуто звякнула обида, и Тимофею стало стыдно. Она-то не обозвала его психом, услышав про сон. Отвернулся, помахал рукой – мол, ладно, продолжай. Люда надулась, но секунд через десять желание поделиться догадкой пересилило:
– Ты на спине, небось, заснул, а? – спросила она и, дождавшись утвердительного кивка, торжествующе вскричала: – Вот! Это был сонный паралич!
– А это что? Типа вуду, что ли? – Тимофей вернулся к недопитому чаю.
– Это не “типа вуду”, это реальное медицинское состояние, хотя вуду-практики тоже совершенно реальны, но сейчас не об этом речь. Смотри, во сне твой мозг работает отдельно от тела – чтобы ты не свалился с кровати, когда как бы от кого-то убегаешь. Сонный паралич – это когда твоё тело спит, а вот мозг уже проснулся. Поэтому ты всё чувствуешь, но неправильно, и не можешь пошевелиться, – сигналы от мозга не доходят до рук и ног. И пара минут воспринимается как пара часов, а ты, по ходу, всю ночь так провёл. Тимофей, это… это круто! Это просто сенсация. Такое бывает раз в жизни! Тебе нужно каким-нибудь сомнологам рассказать!
– Да перестань! И слава богу, что раз в жизни. Если даже твой спящий паралич и существует…
– Сонный. И – да, он существует.
– Ладно-ладно. Даже если так, вряд ли мой случай – особенный. – Тимофей предостерегающе поднял ладони, сдерживая лавину возражений. – И у меня всё равно нет времени на этих… как их там…
Он мельком взглянул на часы и вдруг вспомнил – машину-то он оставил у работы. Надо ехать на автобусе, и он опаздывает! Парень пулей рванул в комнату и начал спешно натягивать на себя первые попавшиеся шмотки.
– Хорошо... – Люда проводила его печальным взглядом, допила чай и нехотя поплелась за братом. Она явно была разочарована, – А на работе что скажешь?
– Скажу, что... покрасился. На спор. С надоедливой младшей сестрой! Вечером побреюсь налысо. А-а-а, где второй носок? Так, всё, отставить разговоры! Пошли.
– Ну можно, я хоть Вадиму расскажу? Ну Тимофей, ну пожалуйста! Ну почему нет? Ну он не будет над тобой ржать! – упрашивала Людка уже на лестничной клетке, натягивая пушистую шапку.

Тимофей взглянул вверх, сквозь потолок лифта, на ползущие стальные тросы, а потом ещё выше, на чердак, на провода, на морозное зимнее небо. Рядом что-то говорила Люда, но он не слушал. Золотые глаза следили за вихрем снежинок.
Бойся, скучный, глупый, изменчивый мир людей.
Лестница, дверь, силуэты деревьев.
Грядут настоящие перемены. Я – пустота Космоса, и тьма выползает из меня. Пора, настал момент залезть в прогнивший монастырь человечества и перевернуть всё вверх дном. И скоро мир прогнётся под нас, Тимофей.
Снег скрипит под подошвами.
Взгляд скользит по стене дома, добирается до седьмого этажа, закрывает окно. Пусть сегодня он не успел. Очнулся. Вернулся. Проснулся. Прогнулся… Ничего, это только начало.
Тимофей глянул на пробку чуть дальше остановки - наверное, опять у перекрестка авария… И почесал на работу пешком, напевая себе под нос “Мне триста лет, я выполз из тьмы”.
Будут ещё ночи.