Исповедь о селин дион

ИСПОВЕДЬ О СЕЛИН ДИОН
Размышление метамонаха Владимира Ангелблазера.
Ораторий Святого Иосифа (фр. Oratoire Saint-Joseph du Mont-Royal) Монреаль,
2026-01-17

Сегодня я подумал о Селин Дион. Когда впервые, в 1995 году, я приехал в Монреаль, то услышал её песни по радио в машине. Голос был очаровывающий всеми нотами, которые она рассыпала как принцесса из сказки...

Мысли о ней пришли не по зову новостей, а по зову тишины — той тишины, что наступает после последней высокой ноты, когда публика ещё не решилась аплодировать, потому что боится нарушить нечто святое.

Её выступление на Эйфелевой башне в 2024 году — L’hymne а l’amour — было не Олимпийским концертом. Это был знак. Это и был Олимп. Камертон, приложенный к эпохе. Доминантный аккорд — да. Но не победный. Скорее — удержанный.

Я смотрел, как она стоит. Не поёт — держится. Тело уже не принадлежит ей полностью. Оно сопротивляется, как ветхий храм, где каждый шаг отзывается болью. Но голос — ещё повинуется. Потому что голос — это не мышцы. Это память души.

Бог дал ей голос, способный перекрывать оркестры и судьбы. А дьявол? Дьявол, как всегда, не даёт — он оформляет. Контракт, подписанный не кровью, а расписанием. Не обещанием ада, а графиком гастролей. Не грехом, а истощением. И человек подписывает его не в юности, а каждый день заново, выходя на сцену. Однако болезнь Селин — аутоиммунное заболевание, а не прямое следствие её карьеры.

Сейчас она угасает — медленно, мучительно, на глазах мира. И первый вопрос, который задаёт толпа: за что? Второй — была ли любовь?

Да, была.

Любовь не из романов, а из долгого труда вдвоём. Импрессарио Рене Анжелил не был принцем. Он был стеной. Он держал её карьеру, как держат плотину: зная, что однажды вода прорвёт. Когда он умер, она осталась не вдовой — эхом. И каждое её пение после — это разговор с тем, кого больше нет.

Вы не заметили одного в том парижском выступлении. В моменте перед последним куплетом она не смотрит на небо, не смотрит в зал. Она смотрит внутрь. Туда, где любовь уже не радует и не ранит — а просто есть. Как крест, который не снимают даже во сне.

Это было замыкание круга. Гимн любви — вечная классика Эдит Пиаф, голос которой стал голосом Франции для всего мира. Селин, Квебекская певица, достигшая мировой славы, как бы принимает эту эстафету и возвращает песню на её духовную родину.  L’hymne a l’amour в её устах — это не песня о счастье. Это клятва, которую продолжают произносить, даже когда адресат не может ответить.

Почему судьба так поступила? Потому что судьба не различает чистоту и величие. Она не судья. Она — механизм. Она может вложить в одного человека голос ангела и затем сломать ему тело без объяснений. И всё, что остаётся человеку, — это ответ.

Ответ Селин Дион — не проклятие, не мольба и не бунт. Это выход на сцену тогда, когда каждое дыхание — усилие. Это удержанная нота, спетая не ради триумфа, а ради памяти. Это любовь, не отменённая смертью.

Я думаю, тот парижский вечер был не финалом карьеры. Это была литургия. И она — её и совершившая, и причастившаяся.

A CONFESSION ABOUT CЕLINE DION
A contemplation by the methamonk Vladimir Angelblazer.
Oratoire Saint-Joseph du Mont-Royal, Montreal.
2026-01-17

Today, I thought of Celine Dion. When I first came to Montreal in 1995, I heard her songs on the car radio. A voice enchanting with every note she scattered like a princess from a fairy tale...

Thoughts of her came not at the summons of news, but at the summons of silence — that silence which descends after the final high note, when the audience has not yet dared to applaud, for fear of violating something holy.

Her performance at the Eiffel Tower in 2024 — L’hymne а l’amour — was not an Olympic concert. It was a sign. It was Olympus. A tuning fork held against an epoch. A dominant chord — yes. But not a triumphant one. Rather — a sustained one.

I watched how she stood. She was not singing — she was holding on. Her body no longer fully belonged to her. It resisted, like a crumbling temple where every step echoes with pain. But her voice — still obeyed. Because a voice is not muscles. It is the memory of the soul.

God gave her a voice capable of overpowering orchestras and destinies. And the devil? The devil, as always, does not give — he formalizes. A contract signed not in blood, but in schedules. Not with a promise of hell, but with a tour itinerary. Not in sin, but in exhaustion. And a person signs it not in youth, but anew each day, stepping onto the stage. Yet Cеline's illness is an autoimmune disease, not a direct consequence of her career.

Now she is fading — slowly, agonizingly, before the eyes of the world. And the first question the crowd asks is: why? The second — was there love?

Yes, there was.

A love not from romance novels, but from long labor shared by two. The impresario Renе Angеlil was not a prince. He was a wall. He held her career the way one holds back a dam: knowing that one day the water will break through. When he died, she was left not a widow — but an echo. And every song she has sung since is a conversation with the one who is no longer there.

You missed one thing in that Parisian performance. In the moment before the final verse, she does not look at the sky, nor at the hall. She looks inward. To where love no longer delights nor wounds — but simply is. Like a cross one does not remove, even in sleep.

It was the closing of a circle. A Hymn to Love — the eternal classic of Еdith Piaf, whose voice became the voice of France for the whole world. Cеline, a Quеbеcoise who achieved global fame, as if accepting this baton and returning the song to its spiritual homeland. L’hymne а l’amour in her mouth is not a song about happiness. It is a vow one continues to recite even when the addressee cannot answer.

Why did fate treat her this way? Because fate does not distinguish purity from grandeur. It is not a judge. It is a mechanism. It can place an angel's voice within one person and then break their body without explanation. And all that remains for the person is the response.

Cеline Dion's response is not a curse, nor a plea, nor a rebellion. It is walking onto a stage when every breath is a labor. It is a sustained note, sung not for triumph, but for memory. It is love, not revoked by death.

I believe that Parisian evening was not the finale of a career. It was a liturgy. And she was both the one who performed it, and the one who partook of it.