Алиса

Мы сидели буквально на краю Вселенной, свесив ноги.

Алиса, белокожая, белокурая, синеглазая, завёрнутая в моё чёрное сатиновое покрывало, смотрела мне в глаза и видела в них всё. Весь мир. Так я думал — я ведь считал, что знал этот мир, что знал всё.

Я смотрел в глаза Алисы и не видел ничего, кроме самого себя. Позже оказалось, что новая, свежая влюблённость — она именно такая: есть ты сам и есть твоё отражение в другом. Но, глядя в Алису в ту минуту, я этого ещё не знал.

— Вот это и есть любовь, — уверенно сказал я.

— Точно, — смело кивнула она.

Я взял её пальцами за подбородок, притянул к себе и поцеловал. Долгим, приятным поцелуем.

Нашим краем Вселенной сегодня был карниз моей крыши. Я жил на девятом, последнем этаже, и у меня был ключ от самого последнего. Сейчас их уже ни у кого нет, все отбирает ТСЖ. Но тогда я мог щеголять своим преимуществом перед кем хотел. И не хотел ни перед кем, кроме неё.

Когда поцелуй кончился — где у него вообще конец? — Алиса вдруг посмотрела на меня серьёзно.

— Это же навсегда? — спросила она.

Я аж ноздри надул — так меня это возмутило.

— Конечно, да.

И поцеловал её ещё раз. Теперь — крепче, впечатывая в губы значение слов.

Я знал Алису четыре дня, но был уверен, что всю жизнь. Мы познакомились в субботу на вечеринке у моего друга, который собирал своих одногруппников. Она пришла с каким-то парнем под руку, но, когда наши с ней взгляды встретились, с парнем ей пришлось попрощаться. Я пересекался с ним пару раз за ночь у входа в туалет — кажется, отшитый кавалер был не в форме. Но меня это особо не волновало. Я переживал только о том, что если сейчас не буду максимально искромётен, то не увижу её больше никогда.

Очень быстро я понял, что это невозможно: Алису пронзила та же стрела, что и меня. Она влюбилась в меня так быстро и так сильно, что сама бы искала встречи со мной. Делать этого ей, к счастью, не пришлось — с самого момента знакомства мы ещё не расставались.

Вы спросите, как это? Я ведь жил один, поэтому в ту ночь она осталась у меня. Ну, и в остальные ночи тоже.

Во все, кроме сегодняшней. Но в ту минуту я ещё этого не знал — мы сидели буквально на краю Вселенной, свесив ноги.

Было тёплое, полное солнца летнее утро, около десяти часов. Мы проснулись час назад. Я сварил кофе в турке на газовой плите. Алиса пила чёрный. Я — с молоком. Мы взяли чашки с собой — на краю Вселенной кофе пьётся отлично. Особенно в будний день в десять часов, когда все уже доехали до учёбы и работы и утренний гул осел на дорогах.

Перед нами открывался любопытный вид — на центральную улицу города и на вуз, в котором я учился. Сейчас, когда я не ходил на учёбу уже второй день, студенчество казалось мне чем-то маленьким, незначительным, какой-то соринкой на карте жизни. Особенно с высоты самого последнего этажа.

Мне было двадцать. Я был достаточно взрослым, чтобы верить в своё всемогущество. Но недостаточно взрослым, чтобы обнаружить, что оно было неправдой.

В то мгновение я не знал, что через минуту все летние краски смажутся перед глазами, потому что откуда-то начнёт задувать сильный ветер. Что Алиса выронит чашку на чёрное покрывало, в которое была завёрнута. Что горячий кофе ошпарит её, от боли она дёрнется — и полетит с крыши вниз. Что Вселенная схлопнется, не оставив больше ни времени, ни пространства.

Что все четыре секунды её падения я буду думать только о том, как же она, белокожая, белокурая, синеглазая, сложенная тонко, даже точёно, окутываемая волнами чёрного покрывала, пронзительно красива.

Что всю оставшуюся жизнь я буду видеть перед внутренним взором её лицо, отдаляющееся от меня, исполненное оцепеняющего ужаса, который на самом деле был отражением моего, и корить себя — за то, что ничего не успел сделать, чтобы её спасти.

Что через много лет боли, истязаний, сожаления и принятия я назову свою дочь Алисой — и только тогда Вселенная начнёт отстраиваться заново.