Кастрюли, костыли и капитализм

Эмиграция — это когда собираешься в новую жизнь, а в итоге тащишь с собой кастрюли, тюль, энциклопедию, картины, багаж чужих ожиданий и одну сломанную щиколотку.

Их маленькое неврологическое отделение почти в полном составе собиралось эмигрировать в Америку. Говорили, что шанс надо использовать, пока ещё выпускают: экзамены не такие уж страшные, врачам там живётся куда лучше, а уж классным специалистам… А если к тому же иголочки ставить — так вообще золото.

И дело было не только в выгоде: они же клятву Гиппократа давали, они хотят лечить, помогать и спасать. А тут — даже аспирин приходится носить из дома, а чтобы отправить пациента на МРТ, Аграфене пришлось договариваться через папу с директором Института нейрохирургии и оплачивать такси из своего кармана. И это — Москва!

Молодой специалист Аллочка, год назад закончившая ординатуру, уже получила разрешение на выезд, уволилась и целыми днями пропадала на курсах английского вместе с мужем-психиатром. Она по секрету сообщила Аграфене, что у них есть распечатка примерных вопросов медэкзамена, и можно уже начинать готовиться.

Бывшая завотделением Римма Владимировна дорабатывала последние дни и переживала, куда пристроить коллекцию огромных китайских ваз. Вадим Петрович, внезапно ставший её преемником, никак не мог решить — радоваться ли новому статусу или вспомнить про маму-еврейку и нести документы в ОВИР. Старший ординатор Светочка Иванова вздыхала, завистливо поглядывая на Аграфену, и лихорадочно искала еврейского мужа.

Поддавшись общему настроению, Груня обсудила идею с друзьями, которые дружно признали её сумасшедшей.

— Ты хоть понимаешь, что вернуться не сможешь и родителей, может, никогда больше не увидишь? — крутя пальцем у виска, спрашивал однокашник Саша Левин.

Вспоминая все скандалы с мамой, Груня решила, что это не так уж и плохо. Муж, к её удивлению, согласился сразу и на следующий день деловито начал собирать документы.

Через какое-то время решили сообщить родителям.
Свёкор со свекровью пожали плечами: живём не очень, некоторым хуже, хотите — езжайте. Папа Аграфены идею одобрил и пообещал помощь.

А вот мама… Мамуля — доцент кафедры психологии — боялась, что отъезд дочери повредит её репутации, и наотрез отказалась подписывать разрешение. Речь была длинной, пафосной, и сводилась к: «Родина вам всё дала, а вы…»

Это почти дословно повторяло то, что когда-то сказал Груне ректор, пытаясь отправить краснодипломницу вместо престижной ординатуры — в интернатуру. Тогда не впечатлило, а теперь и вовсе звучало как пародия.

— Они поедут, и я поеду. Я тут одна с вами не останусь, — поставила точку бабушка.

Сборами занимались «взрослые» — бабушка и муж. Аграфену особо не трогали, зная её непрактичность. Всё шло удивительно гладко — даже открепление от военкомата. Ну, пообзывали — и подписали. Люди ведь завидуют.

Бабушка бросила все силы на упаковку багажа.
Принцип был простой: Америка богатая страна, но прибыть надо «во всеоружии». Покупались кастрюли, сервизы, упаковывались мельхиоровые ложки. Родственников в Америке будили среди ночи: срочно измерьте окна — сколько нужно тюли? Льняные простыни — те самые, за которыми гонялись все знакомые? Купили! (Правда, Груня так ни разу ими и не воспользовалась.)

Багаж, впрочем, всё равно потерялся и нашёлся через полгода.

Муж заявил, что не поедет без 25 кг собственных картин. Смирился только тогда, когда Министерство культуры запретило их вывезти. Под запрет попали и 30 томов медицинской энциклопедии, которую пытался отправить папа.

Энциклопедия имела чисто эмоциональную ценность — с неё Аграфена списывала школьные и институтские рефераты. Но что могли «узнать» из неё иностранцы — оставалось загадкой.

Отправка багажа стала единственным её поручением. Муж был занят, и Груня поехала с папой. Пока они искали нужный дом в переулке, её кто-то сильно толкнул — и она плюхнулась в лужу, подвернув ногу.

Водитель выскочил:

— Я вас не заметил! Надеюсь, всё в порядке! Давайте я оплачу химчистку…

— Конечно. Я же такая незаметная, — хмыкнула Груня, поправляя огромный, вручную связанный ярко-красный хомут.

Папа — хирург — отогнал горе-водителя, осмотрел ногу и объявил:

— Это шок. И перелом.

Отправку багажа перенесли, а Аграфена весь день скакала на одной ноге по травмпункту — рентген, осмотр, гипс.

Последний месяц сборов прошёл на костылях.
С маленьким ребёнком на руках, с проданной кухней (вместе с мойкой!), с посудой, которую приходилось носить в ванную, она чувствовала себя то балериной, то цирковой акробаткой.

Параллельно стали приходить претенденты на квартиру.

— А зачем вы двери обклеили моющимися обоями? Это надо содрать!
— А балкон зачем плиткой выложили? Скользко же!

Молодые люди отшучивались, обещали вернуть всё «в убогий первозданный вид», но в душе кипели: знали ведь, что другие продавали квартиры хитрыми махинациями.

Особенно «отличился» сосед Василий — местный пьяница. Узнав, что «жиды, наконец, свалят», и надеясь дёшево выкупить чешский гарнитур, он начал ломиться в дверь с криками: «Милиция! Открывайте!»

Перепуганная Груня, державшая на руках малыша, выскочила в коридор — дверь захлопнулась. Пришлось ломать её топором тому же Васе, которому жена успела надавать подзатыльников. Малыш от стресса заикался потом ещё год.

День отъезда приближался.
Подруги приехали попрощаться, поплакали, посмеялись и решили помочь с упаковкой. Подруга Алёнка притаранила огромный родительский чемодан:

— Вот сюда крупы и консервы! Чтобы на чужбине не голодали!

Чемодан вышел неподъёмным — и эта неподъёмность сыграла им на руку: когда пожилой австриец из иммиграционной службы выстроил всех прибывших в шеренгу для отправки в альпийскую деревню, он посмотрел на бабушку, малыша, мужа и жену на костылях, окружённых чудовищными чемоданами, почесал голову — и оставил их в столице.

Прощание в юности даётся легко.
Аграфена ощутила утрату только, выкладывая связку ключей на тумбочку. Но страх быстро сменился предвкушением.

Уезжали поездом через Чоп.
На границе страшные истории не подтвердились — документы проверили и ушли.

«Эх, сколько всего можно было вывезти в гипсе и на костылях…» — вздохнула Груня, вспоминая «Бриллиантовую руку».

Поезд вздрогнул, заскрипел.
И без фанфар началась другая страна.

Агрофена расчистила место у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За ним тянулись аккуратные деревья, мигали чужие огоньки, в купе пахло яблоками, дорожной колбасой и чуть-чуть — страхом.

Будущее было неровным, но оно было.

Пророчества Саши Левина не сбылись.
Вскоре родители и брат тоже уехали на Запад. Железный занавес рухнул, и Аграфена ещё много раз приезжала в Москву — уже другую, но всё равно родную.

Она гуляла по бульварам, ела мороженое у Никитских ворот, встречалась с друзьями и каждый раз думала: хорошо, что уехала — и хорошо, что могу вернуться.

Мир оказался меньше, чем казался.
В Риме они столкнулись с Аллочкой — уже не с иголочками, а со скатертями. Мужья оставили их за прилавком:

— У вас вид жалостливее. И вообще, вы симпатичнее.

А на Римму Владимировну Аграфена наткнулась на пляже в Мексике — та жила в Нью-Йорке и на деньги от продажи китайских ваз открыла маленький магазин сувениров.

Главное — правильно распределить скатерти и чувство юмора.
И всё получится.