С прошедшим временем. продолжение

Они медленно пошли вдоль набережной.
– Что ты молчишь? – Катя подошла к бетонному ограждению и погладила сидевшую там беспризорную кошку.
– Молчу о чём?
– О своих книгах.
– Ты что-нибудь читала?
– Нет. У меня слишком много работы.
 Фраза прозвучала фальшиво, и Евсей, не обратив на это внимания, продолжил:
– Два сборника уже размещены на Ridero.
– Молодец! Я как-то читала письмо отца к сыну…
– Ларнед. «Раскаяние отца»? – не дал он договорить.
Катя удивленно посмотрела на него:
- Ты тоже его читал? Вот как здорово... Так искренне и так честно звучат эти строки.
- Раскаяние отца привлекло читателей. И каждый задумался о своей семье и детях.
– Евсей, а у Володи есть подруга?
– Да, – оживился он. – Скажу тебе по секрету: они выбирают дату свадьбы.
– Вот как…  Значит, ты будешь шафером?
– Нет. Они распишутся в ЗАГСе и  сразу уедут путешествовать.
–  Впервые такое слышу. Она красивая?
 Катя внимательно посмотрела на  него, стараясь уловить реакцию.
– Красивая, - спокойно, глядя ей в глаза, ответил  Евсей.
– Вот видишь, какой у тебя серьёзный друг...
Провожая взглядом пожилую пару, трогательно поддерживавшую друг друга и о чём-то весело  говорившую, Катя добавила:
– А тебя хватает только на два-три месяца отношений.
– Зато каких! - резко парировал он. – Одно из последних вылилось в написание потрясающего портрета. Это было для меня  полной неожиданностью.
 Вспыхнувшая злость передалась и ей. Не задумываясь, она выпалила:
– Потрясающего? И это ты мне говоришь? Что ты в  этом понимаешь? Да я бы написала твой портрет лучше!
 Она тут же осеклась. Евсей почувствовал, что Катя пожалела о сказанном.
Крепко сжимая кулаки, Евсей ругал себя,  что не сдержался и ляпнул лишнее. Мысли неслись в голове, подбирая тему, чтобы отвлечь её от глупой выходки.

     Старый мост выделялся на фоне золотой осени своей необычной, яркой синевой — цветом, напоминающим о глубине реки. Это не был монолитный гигант; его конструкция состояла из ажурных стальных форм, похожих на гигантское синее кружево, под которым, словно в тоннеле, скрывалась дорога на остров. Каждая балка, каждый болт казались важной частью механизма, ведущего из города в мир тишины, обещая прохладу и покой соснового бора, видневшегося вдали. Идти по нему было сродни медитации: бетонное полотно под ногами гудело от редких машин, а по обе стороны тянулись геометрические синие треугольники, словно огромные руки, оберегающие этот короткий, но важный путь. Старые фонари давно зажглись на мосту.
– Катя, давай забудем прошлое. Я не хотел его касаться...Я....
Она оборвала его:
- Люшневский, заметано! Всё забыли.
-  Хорошо. ...  Я очень хотел,  чтобы  мы прошлись по этому мосту. Меня необъяснимо тянет сюда.
И, возможно ты  не поверишь, но я должен тебе кое- что рассказать…  когда мы дойдем до  середины. А  потом я провожу тебя до гостиницы.
  Она молча кивнула.
 Минут через пять Евсей остановился у разбитого фонаря. Катя  тоже  остановилась, и проследив за его взглядом произнесла:
– Это не ты  его разбил?
     На губах Евсея  застыла загадочная улыбка.
– Не помню,  откуда  возвращался… На улице давно стемнело. Жара сменилась прохладой. Я шёл по мосту и остановился  здесь.  И вдруг почувствовал тепло –  не понял, откуда оно. В этот момент фонарь заискрился,  раздался треск –  плафон лопнул. Я перевёл взгляд с фонаря и обалдел. Солдат стоял в четырех метрах от меня. В старой военной форме –  неизвестной  мне армии.  Лет тридцати. Он так же  удивленно смотрел на меня, забыв про сигарету в руке. Мы стояли так секунд десять. Потом за моей спиной  завыла  сирена пожарной машины. Я обернулся. А когда  снова взгляд скользнул  на прежнее место –  его уже не было. Я побежал. Сначала  медленно, потом быстрее. Мне казалось, что я вот-вот его  догоню… что он просто спрятался от меня.
– Может быть, тебе всё-таки показалось? –  тихо спросила Катя.
  – Может быть... Это моё прошлое? 
Катя невольно оглянулась, будто кто-то стоял за её спиной.  Никого не увидев, сказала:
– Я бы не стала приближаться  к таким… призракам. А вдруг ты перешёл бы в другое измерение? И как тогда вернуться?
– Пришлось бы искать такой же мост… и такой же разбитый плафон.
- Ну и балда же ты!
   Свернув с моста, через каждые  два метра, светящиеся фигурки оленей, приветствовали их.
По правую руку, на краю обрыва, импровизированная стоянка для лошадей, с тюками свежего сена, вызвала улыбку. Катя остановилась, рассматривая огромную трубу, возвышающуюся рядом с гостиницей. Безупречная кладка красного кирпича, даже спустя века выглядела внушительной. Как некий исполин взирающий с высоты, ревностно охраняющий покой.
  В её глазах застыл вопрос –  и сострадание, непонятно к кому обращённое:  к себе, к нему или ещё  к кому-то. Евсею показалось, что она сдерживает себя,  будто не договаривает самого важного.
– Тебе когда-нибудь было стыдно?
– Перед кем?
– Что за вопрос... Конечно, перед людьми.
– Никогда, - резко ответил он. – У меня не было никогда злого умысла. Если что-то и происходило, люди сами вынуждали меня  к этому. Например, обещали сделать что-то, а потом придумывали веские причины.
– Какая самоуверенность... - прошептала Катя.
– Хотя нет. Один раз мне всё-таки было стыдно.  Перед Вини.
– Винни?-  удивлённо переспросила она.
- Это был щенок. Я нашёл его на дороге. Он сидел и не двигался. Я увидел, как на него мчится легковушка. Я вылетел на дорогу, схватил этот теплый, пушистый комочек и принёс домой. Сначала не понимал, почему временами он так сильно визжит. Присмотрелся – блохи. Жирные,  разноцветные, больно кусающие. Таких я раньше никогда не видел. Пошёл в аптеку, купил всё необходимое. От них удалось избавиться.
Евсей говорил медленно, будто заново проживая то утро.
– Он стал весёлым, вездесущим. Всё время бросался к ногам и вилял дружелюбно хвостиком.  Пил только молоко. Просыпался в пять  утра и скулил, прося  есть. В тот день  всё повторилось…Но молоко было последнее, а я хотел спать. Он, как всегда, бросился ко мне, выбил чашку из рук. Молоко разлилось.  Я подумал, что теперь он не даст  мне уснуть… Я ударил его по морде, и ушёл. В комнате стало тихо. К моему удивлению, больше не было ни звука. Я проснулся,  сходил в магазин за едой, купил молока. Налил его в миску и пошёл к нему. Он не встречал меня. Не бежал. Даже не повернул мордашку. Тогда  я понял, что сделал. Мне стало невыносимо стыдно. Я  взял его на руки, стал извиняться… Он не сопротивлялся. Только слегка косился и будто прислушивался. Потом мы пошли с ним гулять и эта кроха… словно забыла человеческую жестокость.
– А потом, что было?
- Потом я его отдал. Людям с домом  и  курами. Он так забавно бегал за ними, а они – от него.
- Почему же ты его не оставил себе?
Евсей помедлил. По его лицу пробежала еле заметная судорога.
- Я не люблю, когда прикасаются к моим вещам. Всё должно быть на своих местах. С собакой - это невозможно по мере её взросления, но это ещё можно было бы пережить. Самым тяжким стал запах - запах псины. Я столько раз его мыл своим шампунем. Я надеялся ослабить эту собачью вонь. Стоило мне вытащить щенка и обтереть полотенцем, как запах возвращался. Я устал мыть руки после него, царапая их до красноты. Мне казалось, что запах въелся в меня. Казалось, что я не смогу от него отмыться. Приступы тошноты стали учащаться. Мне пришлось это сделать.
- Какой же ты неженка. Надо было давно мне об этом сказать.
Евсей окинул её взглядом. Всё в ней было прелестно - её милое, хорошенькое личико, цветущая молодость, завораживающая женственность, её вверх поднятые васильковые сияющие глаза, и даже джинсовый костюм,  на котором Евсей с обаянием чувствовал аромат нанесённых тончайших духов.
   Шагая прочь от гигантской трубы, до Кати долетела возмущённая речь Евсея:
  - Знаешь, когда впервые моя нога ступила возле этой гостиницы,  я не смог сообразить, как войти. Я к одной стеклянной узкой двери, к другой, но всё тщетно, хотя и имелись соответствующие дверные ручки. Внутри мелькали люди, не обращая внимания на моё возрастающее недоумение. Моё терпение испытывалось не более пяти минут. И вдруг, широчайшая стеклянная стена,  как мне до этого казалось, бесшумно приоткрылась, и из неё выскользнул посетитель. Я тут же последовал появившийся возможности проникнуть внутрь.
- Она такая тяжёлая! - воскликнула Катя, зацепившись за дверную ручку.
- Ещё бы! Армированное стекло. - помогая ей открыть дверь, пробормотал Евсей.
 После очередного хлопания гигантских дверей, ведущих в кафе, не сговариваясь, они направились в довольно уютное и просторное помещение. Аромат, исходящий из кофейни, не дал им пройти мимо.
Евсей бросил взгляд на столик для двоих, размещённый возле окна и гудевшего рядом камина. Катя будто бы прочла его мысли, устремившись к намеченной цели.
- Что закажем? - спросила она, снимая с себя джинсовую куртку, и вешая на спинку стула.
- Мне только чай, желательно зелёный.  А ты всё, что угодно.- его голос охрип и заскрипел. Он попытался прокашляться.
- Боишься  растолстеть и полысеть? -  усмехнулась она.
- Представь себе, что я даже не боюсь умереть. Мне столько пришлось увидеть и пережить. Я встречал людей, и некоторых понял лишь после того, как расстался с ними. Но самое восхитительное, что они все были одарёнными людьми. И все преподали урок. Я теперь понимаю, почему люди выбирают осознанно одиночество. Для тренировки ума, где весь мыслительный процесс состоит из вереницы слов и развернувшегося сюжета, необходимо полное погружение в события, дабы не упустить и не представить что - то неправдоподобным. Кстати, о неправдоподобном... Я недавно прочёл <Загадки древних святынь> под редакцией Войцеховского. Там, среди прочих, описывается момент, привлёкший моё внимание. Австралийская экспедиция на острове Пасхи раскапывала небольшое болото. Каково же было их изумление, когда они обнаружили останки средневекового рыцаря сидевшего на коне! Благодаря консервирующим свойствам торфа всадник и конь отлично сохранились. Изучив всадника, экспедиция пришла к выводу, что он принадлежал к Ливонскому ордену. В карманах нашли золотые венгерские дукаты чеканки 1326 года. И знаешь, что они предположили? Будучи в Европе, рыцарь попал в стрессовую ситуацию, грозившую ему смертью. Его нервное напряжение достигло кризисной величины. Сработал механизм защитной реакции и вынес рыцаря из опасного места. Но попал он в болото, да ещё за десятки тысяч километров.








Продолжение следует.