Мгла Революции

Закатный вечер был мрачен во мгле ушедшей революции. Красное солнце, словно кровавое пятно, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Ветхая избушка деда Спиридона и Никифора, приютившаяся среди березовой рощи в уральской глубинке, казалась одиноким островком в бушующем море перемен.

Дед Спиридон, кряжистый старик с проседью в бороде и глубокими морщинами на лице, и его сын Никифор, красноармеец, с печатью войны на лице, сидели на лавке у стола. Оба израненные, измотанные, они только что вернулись с войны, где сражались в партизанском отряде на стороне красных. Им казалось, что теперь, когда красные полностью захватили власть в России, наступят перемены, долгожданная свобода от гнета царизма и барщины. Но пока что, кроме усталости и горечи, они ничего не чувствовали.

На столе стояла початая бутылка самогона и две граненые стопки. Осушив чарку, дед Спиридон закурил трубку, выпуская клубы едкого дыма.

— Никифор, и как тебе было стрелять в белых? — спросил он, глядя на сына.

Никифор, тоже закурив трубку, глубоко затянулся, прежде чем ответить.

— Да как, отец… Не мы их, то они нас бы.

— А как война же, — прокряхтел дед.

— Вон сколько наших они в партизанском отряде перестреляли, а сколько повесили еще… — голос Никифора дрогнул.

— И мы их порядком перестреляли, белую контру, — с горечью произнес дед Спиридон.

Наступило молчание, прерываемое лишь потрескиванием дров в печи и далеким криком ночной птицы.

— Никифор, а сын твой Архипка, считаешь, погиб? — спросил дед, нарушая тишину.

Никифор опустил голову.

— Не знаю… Но предал он и тебя, и меня. Как мог на сторону колчаковцев перейти-то, в первые же дни, как заняли белые село. Не знаю, стыдно перед тобой, что у тебя внук такой.

Дед Спиридон покачал головой.

— А что, Никифор, что его судить, что бранными словами называть? Это выбор его. Может, белые ему предложили: либо с нами, либо расстреляем, повесим, как в плен к ним попал. Господь с ним…

Никифор резко поднял голову, его глаза вспыхнули.

— Да какой Господь! Не упоминай религию! Даже товарищ Ленин против всей религии! Религия будет запрещена в государстве, созданном нами, красноармейцами и большевиками!

Дед Спиридон со злостью глядел на сына. Он видел в его глазах не только усталость и горечь, но и фанатичную веру в новые идеалы, которые большевики им обещали. Но пожилой дед уже не верил в легкие перемены. Он знал, что за каждой революцией следует новая борьба, новые жертвы, и что старые раны заживают очень долго, если вообще заживают. Закатный вечер был мрачен во мгле ушедшей революции, и в этой мгле дед Спиридон чувствовал лишь предчувствие новых, еще более тяжелых испытаний.

Никифор, словно не замечая отцовскую злость, продолжал:

— Мы построим новое общество, отец! Без попов, без царей, без помещиков! Все будут равны, все будут трудиться на благо народа! Вот увидишь, скоро наконец всё будет по-новому!

Дед Спиридон медленно потянулся к бутылке, налил себе еще одну чарку.

— По-новому, говоришь… А что, Никифор, если это новое окажется хуже старого? Что, если вместо царя придет другой барин, только с красным флагом?

Никифор усмехнулся.

— Да что ты, отец! Это же Ленин! Он за народ! Он за рабочих и крестьян! Он никогда не предаст!

— А Архипка тоже за народ был, — тихо проговорил дед, — да только по-своему. И сколько таких, как он, по обе стороны воевало, думая, что за правду бьются?

Слова деда Спиридона, казалось, задели Никифора за живое. Он отвернулся, уставившись в окно, за которым сгущалась тьма.

— Не говори так, отец. Архипка – предатель. И точка.

Молчание снова повисло в воздухе, тяжелое и давящее. Дед Спиридон допил самогон, крякнул.

— Ладно, Никифор. Спорить с тобой сейчас – что против ветра плевать. Устал я. Давай спать ложиться. Завтра день новый, а с ним и новые заботы.

Никифор кивнул, но не двинулся с места. Он все еще смотрел в окно, где последние отблески заката окончательно растворились в ночной мгле. В его глазах читалась смесь усталости, решимости и какой-то смутной тревоги. Он верил в революцию, в Ленина, в светлое будущее, но где-то глубоко внутри, возможно, слова отца заронили зерно сомнения.

Дед Спиридон поднялся, потянулся, разминая затекшие кости. Он подошел к печи, подбросил пару поленьев. Огонь весело заплясал, отбрасывая причудливые тени на стены избы.

— А все же, Никифор, — сказал дед, не оборачиваясь, — Господь он не в церкви, не в иконах. Он в душе. И если в душе его нет, то никакие запреты не помогут.

Никифор ничего не ответил. Он продолжал смотреть в темноту, словно пытаясь разглядеть в ней очертания того самого нового мира, о котором так мечтал. Но пока что, кроме непроглядной тьмы и далекого воя ветра, он ничего не видел.

Дед Спиридон лег на лавку, укрывшись старым тулупом. Он долго не мог уснуть, прислушиваясь к дыханию сына и к шуму ветра за окном. В его голове роились мысли о прошлом, о настоящем и о том, что ждет их впереди. Он видел, как меняется мир, как рушатся старые устои, как рождаются новые, порой жестокие, идеи. И он понимал, что эта революция, хоть и обещала свободу, принесет с собой еще много боли и страданий.

Утро пришло нехотя, пробиваясь сквозь плотные облака, затянувшие небо. Изба наполнилась серым, тусклым светом, который лишь подчеркивал ветхость стен и скудость убранства. Дед Спиридон проснулся первым, его старые кости ныли после ночи на жесткой лавке. Он кряхтя поднялся, потянулся, разминая затекшие суставы. Никифор все еще спал, свернувшись калачиком на печи, его лицо было бледным и осунувшимся, словно во сне он продолжал вести свои внутренние битвы.

Дед Спиридон вышел на крыльцо. Воздух был свежим и прохладным, пахло сырой землей и дымом. Березы, окружавшие избу, стояли молчаливые, их листья еще не успели распуститься, и голые ветви тянулись к небу, словно моля о тепле. Дед оглядел двор, привычным взглядом оценивая хозяйство. Куры уже бродили по двору, выискивая что-то в земле, старый пес Шарик, привязанный к будке, лениво поднял голову, вильнул хвостом и снова уронил ее на лапы.

Вдали, за березовой рощей, виднелись крыши соседних изб. Село, пережившее войну, медленно приходило в себя, но шрамы были видны повсюду. Разрушенные дома, заброшенные поля, лица людей, на которых застыла печать усталости и тревоги. Дед Спиридон знал, что перемены, о которых так горячо говорил Никифор, не придут сами собой. За ними последует тяжелый труд, лишения и, возможно, новые конфликты.

Он вернулся в избу, разжег огонь в печи, поставил чугунок с водой. Пока вода грелась, он достал из сундука краюху черствого хлеба и кусок сала. Завтрак был скудным, но привычным. Никифор проснулся, потянулся, зевнул.

— Утро, отец, — прохрипел он, спускаясь с печи.

— Утро, сын, — ответил дед, не оборачиваясь. — Вода греется, скоро чай пить будем.

Никифор подошел к столу, сел на лавку. Его взгляд упал на пустую бутылку из-под самогона.

— Много мы вчера выпили, — сказал он, потирая виски.

— Было дело, — согласился дед. — Да и было о чем.

Они позавтракали молча, каждый погруженный в свои мысли. После завтрака дед Спиридон достал из угла топор.

— Пойду дров нарублю,запасов мало — сказал он.

— Я с тобой, отец. Помогу.

Они вышли во двор. Дед Спиридон указал на поваленное дерево, лежавшее у края рощи.

— Вот это надо распилить. Тяжелая работа, но справимся.

Они взялись за дело. Топор звонко стучал по дереву, раздаваясь эхом в утренней тишине. Никифор работал с ожесточением, словно пытаясь выместить на нем всю свою усталость и горечь. Дед Спиридон, несмотря на возраст, работал не менее усердно, его движения были точны и выверены.

Когда солнце поднялось выше, осветив рощу золотистым светом, они уже успели распилить и наколоть значительную часть дерева. Никифор остановился, вытирая пот со лба.

— Тяжело, отец, — проговорил он, — но надо.

— А ты думал, легко будет? — усмехнулся дед. — После войны всегда так. Сначала кровь, потом работа.

Он подошел к поваленной березе, погладил ее шершавую кору.

— Эта береза тоже многое видела. И царя, и революцию, и войну. А теперь вот нам послужит.

Никифор кивнул, но его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за деревья.

— Отец, а что будет дальше? Вот мы построим это новое общество… А если оно не получится? Если опять будет плохо?

Дед Спиридон посмотрел на сына, в его глазах мелькнула тень грусти.

— Никифор, никто не знает, что будет дальше. Мы можем только стараться. Стараться жить честно, работать на совесть. А там уж как Бог даст.

— Бог… — повторил Никифор, и в его голосе прозвучала прежняя резкость. — Вы же говорили, религия будет запрещена.

— Запретить можно, а вот выжечь из души… Это другое дело, — тихо ответил дед. — Ты вот, Архипку простил?

Никифор вздрогнул.

— Я не простил. Он предатель.

— А может, он тоже думал, что прав? — дед снова погладил березу. — Может, ему тоже казалось, что он за народ бьется, только по-своему. Война она такая, Никифор. Она людей ломает, заставляет выбирать между плохим и очень плохим.

Он взял топор.

— Ладно, хватит разговоров. Надо дров на зиму наготовить. А то замерзнем.

Они снова принялись за работу. Стук топора разносился по роще, заглушая все остальные звуки. Солнце поднималось все выше, и серый утренний свет сменился ярким, весенним. Но в душе Никифора все еще царила какая-то неопределенность, смешанная с надеждой и страхом. Он верил в светлое будущее, но слова отца о том, что перемены не всегда к лучшему, заставляли его задуматься.

Когда они вернулись к избе, солнце уже стояло высоко. Дров было наколото достаточно, чтобы хватило надолго. Дед Спиридон поставил чугунок с водой на огонь, а Никифор достал из амбара мешок с картошкой.

— Надо бы и огород вскопать, — сказал Никифор, — скоро сажать будем.

— Это верно, — согласился дед. — Земля кормить должна. А то, что нам партия даст, это одно. А свое, родное – это другое.

Они принялись за обед. Картошка, сваренная в мундире, с остатками сала, казалась им настоящим пиром после долгой разлуки.

— А что, отец, — спросил Никифор, доедая последнюю картофелину, — как думаешь, скоро ли мир наступит? Настоящий мир, без войны.

Дед Спиридон задумчиво посмотрел в окно.

— Мир, Никифор, он не только в том, чтобы пушки замолчали. Мир – это когда люди друг друга понимают. Когда нет злобы и зависти. А это, сынок, труднее, чем войну выиграть.

Он встал, подошел к столу, взял в руки старую, потрепанную книгу.

— Вот, почитай. Тут про то, как люди жили раньше. И про то, как надо жить.

Никифор взял книгу. Это было Евангелие. Он с недоверием посмотрел на отца.

— Но ведь… религия же…

— Религия, Никифор, это не только попы и церкви. Это то, что в душе. А в душе у каждого человека есть что-то светлое. И это светлое надо беречь. Иначе никакая революция не поможет.

Никифор молча перевернул несколько страниц. Слова были ему незнакомы, но что-то в них заставляло его задуматься. Он вспомнил слова отца о том, что выбор Архипки мог быть вынужденным. Вспомнил, как сам он, Никифор, убивал людей, которые тоже, возможно, верили в свою правду.

— Может, вы и правы, отец, — тихо сказал он. — Может, и правда, не все так просто.

Дед Спиридон ухмыльнулся.

—  Никифор, никогда не бывает всё просто. Но главное – не терять надежду. И верить в добро. Даже когда вокруг темно.

«А давай запоем»,

Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь Мир голодных и рабов!

Эти слова звучали как призыв к свободе, но в них была и надежда, и вера — вера в лучшее, вера в человека.

И пусть революция была последним и решительным боем, в душе каждого оставалась молитва — тихая, как шепот ветра, сильная, как крик свободы.

- Давай ещё раз споём,

Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир....
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим —
Кто был ничем, тот станет всем.

Только они допели последние строки песни, как дверь в избе со скрипом отворилась. В проёме появились три фигуры — Архип и двое с ним, навели на них наганы.

— Дед, батя, — прохрипел Архип, — Интернационал тут поёте, комуньё недобитое.

— Архипка, это ты что ли? — удивлённо спросил старик.

— Да, дед.

— А мы уж думали, что ты погиб, когда попал в плен к белым.

— Думали они, — холодно ответил Архип. — Порешим вас, комуньё.

— Как ты так о деде и бате? — спросил Никифор. — Белые что ли тебя важнее?

— А нет у меня теперь ни деда, ни батька, — сказал Архип, сжимая рукоять нагана. — Раз красные вы, считали всех нас перестреляли, но нет, спрятались мы тут. Да и в селе кроме вас красных-то и нет. Семерых, которые вернулись с вами, уже порешили.

— За что у тебя кресты эти и награды, Архипка? — спросил старик, глядя на медали.

— От Колчака эти, — ответил Архип. — Каждая награда — это десятки красноармейцев, коих я вешал и расстреливал.

— Засечь бы тебя, Архипка, — пробормотал Никифор. — Ведь таких же русских казнил.

— А они ими перестали быть, — холодно сказал Архип. — Как стали служить Ленину и его жидобольшевикам.

— А слов-то каких понабрался черносотенных, — возмутился старик. — А при царе что? Гнёт и рабство одно, а Ленин принёс вольную.

— Да рабство большевистское принёс он вам одно, — сказал Архип. — И вы это ещё осознаёте. Кому поверили? Не своему царю, своей армии, своим офицерам, а им — Ленину, да иноземцам.

— Что ж, расстреливай, Архипка, — спокойно сказал Никифор, — коли наганы с ними наставил.

— Расстреляю, — холодно ответил Архип, — если не отречётесь от большевизма. Станете в отряде с нами воевать? По соседним сёлам комуньё порасстреливаем, кто не отречётся.

— Я не отрекусь за то, за что воевал, — твёрдо сказал старик. — А ты, Никифор?

— И я, проклятий тебе, Архипка, — ответил тот, сжав кулаки.

— Что ж... — Архип опустил наган, — сам их никак не убью. Фрол, Демид! — крикнул он в сторону избы.

Двое мужчин, стоявших за ним, без лишних слов вошли в избу и выстрелили. Тела стариков рухнули на пол, а в комнате повисла гнетущая тишина.

— Вот так, — сказал Архип, — не место комунью в России.

— Сделаем, Архип, — хором ответили Фрол и Демид.

Архип обернулся  в избе, в которой никого более не было.

— Кто следующий? — спросил он.

— Молчим? — усмехнулся Архип. — Значит, согласны. Завтра встанем в путь. Комуньё в соседних деревнях ждёт та же участь.

Ночь опустилась на село, но в воздухе витала не тишина, а предчувствие грядущей бури. Архип и его люди готовились к новой охоте, а земля, казалось, впитывала в себя горечь и ненависть, что раздирали сердца тех, кто когда-то называл её родиной.

Спиридона и Никифора расстреляли, их избушку, пропахшую дымом и потом, сожгли дотла, оставив лишь черные скелеты бревен. После они отправились в соседние села, где уже давно хозяйничали такие же, как они – озлобленные, потерявшие все, ищущие возмездия или просто добычи.

Время было смутное. Пострелянные, повешенные, перебежчики к белым – эти слова звучали повсюду, как эхо гражданской войны. Архип, чьи руки были по локоть в крови от расстрелов то белых, то красных, сколотил из десятков таких же "колчаковцев" настоящую банду. Они наводили ужас на окрестности, грабили, убивали, сеяли страх.

Слухи о разбойной банде Архипа дошли до УралСовета, а затем, как снежный ком, прокатились до самой Москвы. Дошли и до товарища Ленина. Приказ был краток и беспощаден: уничтожить банду, главарей доставить в Москву для допроса и наказания.

Всю зиму и весну чекисты и красноармейцы гонялись за "белой бандой" Архипа. Много красных было уничтожено в этих схватках, но силы были неравны. Белогвардейцев становилось все меньше, и, загнанные в угол, они были вынуждены сдаться. Архип, с обветренным лицом и стальными глазами, опустил винтовку.

Его конвоировали в Москву. В зале суда, где воздух был наэлектризован напряжением, собрались сливки партии. Среди них, в первом ряду, сидел сам Ленин, его взгляд был острым, как клинок.

- Товарищ Архип Федотов, признаете вину и участие в антибольшевистском бандитизме? – прозвучал голос председателя суда.

Архип поднял голову, его взгляд встретился с взглядом Ленина.

- Не признаю, – ответил он твердо. – Это вы, красные бандиты, захватили власть преступным путем. Вы порушили все устои России. Ошибался когда воевал за вас красных, затем перешёл на сторону Колчака, и не зря, перестрелял вас красных в разы более, чем белых, а когда пули берегли, то в петлях ваше комуньё висело. Ленин и прочие – это преступники, которых спонсировали западные страны для свержения монархии. Теперь ваша партия будет использовать лозунг "грабь награбленное" и вывозить все, что принадлежит России, на Запад, устраивая коммунистический бандитизм и лагеря. Мы же, белогвардейцы, воевали против вас, красных бандитов.

Председатель усмехнулся, его взгляд обратился к Ленину. Ленин громко наполнил зал картавой речью.

- Товарищи, вот они, представители белогвардейского бандитизма, классовые враги большевиков и Советской России. Этот бандит, которого судят, приказал своим подельникам расстрелять двух наших товарищей, которые воевали на Урале против банд Колчака. И эти товарищи были его дед и отец. Вот на что способны они. На счету этого бандита сотни красноармейцев, сражавшихся за установление советской власти. Такие, как они, – первые враги Советской России. Часть из них сбежала за границу, а те, которым не удалось скрыться, будут осуждены советским судом.

Он сделал паузу, обводя взглядом зал.

- Товарищи, товарищ Ленин, как основатель партии большевиков и Советской России, определил значение советского суда над классовыми врагами большевистского строя.

- Теперь всех их, белых бандюков, порешим… – прозвучал приговор, еще не произнесенный, но уже витавший в воздухе.

Большевики глумились, казалось, они строят советский строй штыками революции, и Советский Союз будет нерушимым. Но все оказалось не так… История только начиналась, и ее страницы еще не были исписаны до конца. Расплата за Урал, за Россию,  за кровь и ненависть, еще ждала своего часа, красные мстили белым, белые красным.