Завтрак Кёрсти

Солнце пробивалось сквозь витражные окна столовой, окрашивая комнату в причудливые узоры света и тени. Кёрсти ковыряла вилкой в яичнице, не поднимая глаз. За столом царила напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим позвякиванием столовых приборов.

Тетя Сара, женщина с острым взглядом и вечно поджатыми губами, первой нарушила молчание. "С кем ты связалась, Кёрсти? Это же чудовище из преисподней," - ее голос звучал резко и обвиняюще.

Кёрсти вскинула голову, и в ее глазах вспыхнул огонек. "Ну я люблю его!" - воскликнула она, и в ее голосе прозвучала вызывающая нотка.

Сара ахнула, откинувшись на спинку стула. "Ты ненормальная... Как его можно любить?"

"Любовь делает безумной," - тихо ответила Кёрсти, снова опуская взгляд в тарелку.

"Это психо-любовь... одержимость," - пробормотала Сара, качая головой.

Дядя Фрэнк, обычно молчаливый и сдержанный, наконец, подал голос. Он прожевал кусок тоста и стукнул вилкой о тарелку, привлекая внимание Кёрсти. "Ты наверняка надеешься, что ты его поцелуешь и он превратится в прекрасного принца. В человека. Так вот - не будет этого. Это сказки для маленьких девочек."

"Мне все равно," - упрямо повторила Кёрсти.

Сара вздохнула. "Ты точно... с отклонениями. Нам нужно поговорить с врачом."

Фрэнк нахмурился. "Сделай одолжение, Кёрсти, сделай так, чтобы это... к нам в дом больше не приходило. Мы не можем больше это выносить. Мы и так натерпелись, когда он приходил повидаться с тобой. Ты помнишь, как мы его видели в библиотеке? Это был кошмар."

Кёрсти молчала, глядя на свои руки. Она помнила тот день. Запах серы, леденящий душу холод, и жуткую фигуру Пинхеда, стоящую в полумраке библиотеки, его лицо, испещренное шрамами и гвоздями, выражающее... что? Нежность? Привязанность? Она не могла понять.

Наконец, она подняла голову и посмотрела на дядю и тетю. В ее глазах больше не было вызова, только усталость и смирение. "Хорошо," - сказала она тихо. "Будет как вы скажете."

Она знала, что это ложь. Она не могла просто так отказаться от Пинхеда. Он был частью ее жизни, частью ее безумия. Но она также понимала, что ее дядя и тетя не выдержат еще одного его визита. Она должна была что-то придумать. Что-то, что позволит ей быть с ним, не причиняя им вреда. Но что? Эта мысль терзала ее, пока она доедала свой завтрак, чувствуя себя одинокой и потерянной в этом мире, где любовь и чудовищность, казалось, были неразрывно связаны.


После завтрака Кёрсти ушла в свою комнату, оставив дядю и тетю в тишине столовой, где еще витал запах яичницы и невысказанных страхов. Она села на край кровати, обхватив колени руками. Слова дяди и тети эхом отдавались в ее голове, смешиваясь с воспоминаниями о Пинхеде. "Чудовище из преисподней", "психо-любовь", "с отклонениями" – эти ярлыки, казалось, пытались вытравить из нее то, что она считала самым настоящим чувством.

Она знала, что дядя и тетя не поймут. Они видели лишь внешнюю оболочку, ужасающую и отталкивающую. Они не видели той стороны Пинхеда, которую видела она – той странной, извращенной, но все же заботы, которая проявлялась в его редких визитах. Он никогда не причинял ей вреда, никогда не пытался ее сломать. Напротив, он казался ей единственным, кто видел ее настоящую, кто принимал ее такой, какая она есть, без осуждения и попыток "исправить".

Но как объяснить это людям, которые дрожали от одного его упоминания? Как убедить их, что любовь может принимать самые неожиданные формы, даже если эта форма увенчана гвоздями и украшена болью? Кёрсти закрыла глаза, пытаясь представить себе лицо Пинхеда. Его глаза, казалось, могли видеть сквозь все маски и притворства. Он знал о ее страхах, о ее тоске после смерти отца. И он приходил. Приходил, чтобы просто быть рядом, чтобы дать ей почувствовать, что она не одна.

"Сделай так, чтобы это больше к нам в дом не приходило", – слова дяди звучали как приговор. Приговор ее чувствам, ее связи с Пинхедом. Но она не могла просто так разорвать эту нить. Это было бы равносильно тому, чтобы вырвать часть себя.

Внезапно ее взгляд упал на старинный шкаф в углу комнаты. Он был полон старых вещей, оставшихся от родителей. Среди них, она помнила, была коробка с письмами отца. Возможно, там было что-то, что могло бы помочь ей понять, как жить дальше. Или, возможно, что-то, что могло бы помочь ей найти способ сохранить свою связь с Пинхедом, не подвергая опасности своих опекунов.

Кёрсти встала и подошла к шкафу. Дерево было холодным под ее пальцами. Она открыла дверцу, и в нос ударил запах пыли и старой бумаги. Она начала перебирать вещи, надеясь найти нечто, что могло бы дать ей ответ. Ответ на вопрос, как жить в мире, где любовь может быть настолько пугающей, и где чудовища могут быть единственными, кто видит тебя по-настоящему.


Среди вороха пожелтевших фотографий и выцветших тканей, ее пальцы наткнулись на тяжелую, обтянутую кожей папку. На ней не было никаких надписей, но Кёрсти почувствовала странное притяжение. Открыв ее, она обнаружила не письма, а скорее дневниковые записи отца, написанные мелким, аккуратным почерком.

Первые страницы были посвящены обыденным вещам: работе, погоде, воспоминаниям о матери. Но чем дальше она читала, тем более странными становились записи. Отец описывал свои сны, полные загадочных образов, странных существ и ощущений, которые он не мог объяснить. Он писал о чувстве потери, о пустоте, которая осталась после смерти его собственной матери, и о том, как он искал утешения в чем-то, что выходило за рамки обыденного.

Затем Кёрсти наткнулась на записи, которые заставили ее сердце замереть. Отец описывал встречу с существом, которое он называл "проводником в иные миры". Он не называл его по имени, но описание было пугающе знакомым: "существо, чье лицо было испещрено знаками боли, но в глазах которого таилась древняя мудрость и… понимание". Отец писал о том, как это существо открыло ему новые грани реальности, о том, как он научился видеть красоту в том, что другие считали уродливым, и о том, как он обрел силу, которую не мог объяснить.

"Он не чудовище, – прочитала Кёрсти, – он лишь зеркало, отражающее наши самые глубокие страхи и желания. И в этом отражении можно найти не только ужас, но и истину. Истину о себе, о мире, о том, что значит быть живым."

Слезы навернулись на глаза Кёрсти. Ее отец, такой рациональный и приземленный, тоже видел его. И он не боялся. Он искал в нем ответы. Это было откровение. Это было то, что она искала.

Она закрыла папку, чувствуя, как внутри нее что-то меняется. Слова дяди и тети больше не казались такими весомыми. Они видели лишь поверхностный ужас, но не видели глубины. Ее отец понял. И теперь поняла и она.


Кёрсти вернулась в столовую. Дядя и тетя сидели за столом, их лица были напряжены. Они ждали ее ответа, ее обещания.

"Я поговорила с вами, – сказала Кёрсти, ее голос был спокоен и уверен. – И я поняла, что вы боитесь. И это нормально. Но я не могу просто так отказаться от того, что для меня важно."

Тетя Сара нахмурилась. "Кёрсти, мы же договорились..."

"Я сказала, что сделаю так, чтобы он не приходил сюда, – перебила ее Кёрсти. – И я сдержу свое слово. Но это не значит, что я откажусь от него."

Дядя Фрэнк поднял бровь. "И как же ты собираешься это сделать?"

Кёрсти улыбнулась, и в ее улыбке было что-то новое, что-то, что заставило дядю и тетю насторожиться. "Я найду способ. Способ, который позволит мне быть с ним, не причиняя вам вреда. Способ, который позволит нам обоим жить в этом мире, не будучи ни чудовищами, ни жертвами."

Она знала, что это будет непросто. Ей придется научиться контролировать то, что раньше казалось ей неподвластным. Ей придется найти баланс между двумя мирами, между любовью и страхом, между реальностью и тем, что лежит за ее пределами. Но теперь у нее была цель. И у нее было понимание, которое дал ей отец.

Кёрсти встала и вышла из столовой, оставив дядю и тетю в недоумении. Она шла по коридору, чувствуя, как в ней зарождается новая сила. Сила, которая исходила не от гвоздей и боли, а от принятия себя, от понимания того, что любовь может быть разной, и что даже в самых темных уголках души можно найти свет.