Один день Зинаиды Алексеевны или Без любви

Раннее утро. В комнате серо, за окном ветер качает голые ветки, тяжело нависают свинцовые облака. Зинаида Алексеевна медленно открывает набрякшие веки. Серые стены, тёмно-серый ковёр. Она прищуривается, пытаясь разглядеть рисунок на обоях, еле видны только очертания букетов, цвет пока не проявился. Значит, не больше, чем половина восьмого. За долгие годы Зинаида Алексеевна научилась определять время по медленному проявлению цвета вокруг. Сначала видны только все оттенки серого, потом проявляются розоватые пионы на обоях, следом более тёмные зелёные листья и голубые незабудки вокруг. Если подождать ещё некоторое время, на ковре проступает геометрический узор, а потолок вместо серого принимает желтоватый оттенок. Это означает – наступило утро.

Зинаида Алексеевна медленно по одной спускает опухшие ноги с кровати. Некоторое время сидит с закрытыми глазами, досыпает. Наконец, вздрогнув, открывает глаза, зевает и  крестит рот. Прямо перед её лицом торец шифоньера, он отделяет закуток комнаты, в котором стоит заправленная односпальная кровать. Зинаида Алексеевна придирчиво рассматривает её. С вечера ничего не изменилось, тёмное вязаное покрывало с зелёными и коричневыми квадратиками натянуто по струнке. Под ним чуть пожелтевшие подзоры, выбитые ещё покойной маменькой, царствие ей небесное. В изголовье две огромные пуховые туго набитые подушки, установленные особым образом по старинке с торчащими уголками. Подушки накрыты кружевной квадратной накидушкой, с такой же кружевной оборкой по краям.

Зинаида Алексеевна переводит взгляд на стенку шкафа, там на гвоздике висит матерчатый конверт, с вышитым сложным цветочным узором. Она достаёт из конверта расчёску с редкими зубьями. Подняв дряблые руки, медленно стягивает чепчик, защищающий ночью её голову от сквозняка. Зинаида Алексеевна распускает растрепавшиеся косички, неспешно расчёсывает жидкие блеклые волосы. Она вновь заплетает косички, вплетая верёвочки, оторванные от старой хлопчатобумажной ночной рубашки. Плетёт тщательно, поэтому по окончании священнодействия уже совсем рассветает. Но светлее в комнате от этого не становится, тучи по-прежнему давят на город.

Зинаида Алексеевна убирает в вышитый кармашек расчёску, берёт в руки невесомое пёрышко, до поры до времени воткнутое в тот же карманчик. Пёрышком она принимается щекотать в носу. В течение следующих десяти минут Зинаида Алексеевна безостановочно и громогласно чихает, время от времени помогая процессу щекотанием. Когда-то давно она увидела в  передаче, что многократное чихание, выбрасывает из организма болезнетворные микробы, и сразу и безоговорочно уверовала в действенность метода. Зинаида Алексеевна хочет жить долго, поэтому ритуал повторяется ежедневно. При каждом чихе она закатывает глаза и сгибается пополам в пароксизме наслаждения. Чихает она не менее ста раз, это её любимое занятие по утрам. После окончания процесса Зинаида Алексеевна и на самом деле чувствует себя обновлённой, как будто десяток лет сбрасывает с плеч.

Зинаида Алексеевна снимает байковую ночную рубашку с длинными рукавами, затем байковую же пижаму с весёлыми зайчатами, натягивает розовые панталоны, бережно укладывает сморщенные груди в лифчик, вкладывает между ними специальную тряпицу от потницы. Сверху натягивает платье собственного изготовления из ситца в мелкий цветочек в форме мешка для картошки, фасон неизменен со времён маменькиной юности. Теперь время для хлопчатобумажных чулок, которые закрепляются над коленкой растянутой резинкой. Носки хлопковые, сверху носки шерстяные, мамочка ещё вязала, Зинаида Алексеевна тщательно штопает их каждый месяц, но, похоже, пора готовить им замену. Завершает наряд тёплая кофта, серый вязаный жилет и меховые тапочки. В комнате жарко, но Зинаида Алексеевна считает вслед за старой народной мудростью, что «жар костей не ломит».

Она некоторое время раздумывает, стоит ли включать свет, но природная бережливость побеждает, и Зинаида Алексеевна шаркает тапочками по половикам в сторону кухни. Там она прежде всего подходит к отрывному календарю и отрывает листочек. Всё, теперь день официально начался. Каждое утро она варит манную или овсяную кашу.  В понедельник манную, во вторник овсяную и так далее. В воскресенье Зинаида Алексеевна съедает на завтрак яйцо всмятку, завершая очередную прожитую неделю.

Сегодня вторник, она варит овсянку, сидя на стуле возле плиты и непрерывно помешивая. Занятие монотонное, и Зинаида Алексеевна поглядывает в окно на нахохлившихся замёрзших воробьёв, на качающиеся ветки, сквозь которые проглядывают светящиеся окна детской больницы напротив.

Каша готова, она добавляет микроскопический кусочек масла. Щербатая тарелка с орнаментом из зелёных листиков напоминает Зинаиде Алексеевне о дне её свадьбы. Зиночка была красивой невестой, да и трудно быть некрасивой в восемнадцать. Она улыбается воспоминаниям. Её Семёну было уже двадцать восемь, взрослый мужчина, мастер участка на водоканале. Внешность самая обыкновенная, глубокие залысины, крупноватый нос, но самое главное покладистый характер. Особого впечатления на неё он не произвёл, но сдержанная спокойная девушка не мечтала о страстях и неземной любви, ей достаточно было простого житейского счастья. Хорошая партия, и маменька одобрила.  Семён стал неплохим мужем. Жили они хорошо, спокойно, Зиночка вертела мужем, как хотела, тот послушно подчинялся ей во всём, от выбора обоев до таких глобальных вопросов, как рождение детей.

Зинаида Алексеевна хмурится, каша уже успела остыть. Дожевав последнюю ложку овсянки, она достаёт медную турку с деревянной ручкой. Когда-то турка смотрелась богато, витой орнамент, ручка из светлого дерева. За годы жизни турка пережила многое, орнамент покрылся въевшейся сажей, ручка истончилась и потемнела от рук и огня. Чашка кофе по утрам слабость Зинаиды Алексеевны, её она может себе позволить. Вовремя подхватив турку с огня, она наливает себе горячий напиток. Вдохнув ядрёный аромат, опять погружается в воспоминания.

Их свадьба была по старинке с выкупом, приданым и частушками под гармошку. Семён заикнулся было про комсомольскую, но Зиночка надула губки, и жених безропотно подчинился. Днём сходили в ЗАГС, записались. ЗАГС был в обычном бараке, в каких жила тогда практически вся молодая Магнитка. Потом всю ночь гуляли в доме у маменьки в Старой Магнитке. Эх, молодость, молодость. Зинаида Алексеевна опять улыбается и прихлёбывает очередной глоток любимого напитка. Примерно через месяц молодые с маменькой съездили в гости к Зиночкиной крёстной в станицу Магнитную, в которой была полулегально действующая церковь, там они и обвенчались. Семён, хоть и с оглядкой, но согласился: правильно это, главное, чтобы власти не узнали.

Молодым дали комнату в бараке, и зажили они не хуже других. Зиночка закончила курсы, устроилась бухгалтером, она произносила булгахтер, в трамвайное депо, где и проработала тридцать пять лет до самой пенсии.

Зинаида Алексеевна допила остатки кофе, перехватила кружку левой рукой, накрыла блюдцем и резко перевернула. Все эти действия она делала на автомате, руки привычно повторили годами отработанные движения. Подождав, чтобы гуща стекла, Зинаида Алексеевна принялась рассматривать кофейные разводы. Гуща на дне грозила в недалёком будущем непредвиденными расходами, – опять братец будет в долг просить, мысленно прокомментировала она, – зато по краю чашки шли сплошные волнистые линии, значит, не стоит переживать по мелочам, всё устроится как нельзя лучше.

Зинаида Алексеевна, успокоенная добрыми предсказаниями, сполоснула чашку, наступило время для чтения. Она вновь уселась на скрипучий табурет и взяла в руки календарный листок. Одиннадцатое октября одна тысяча девятьсот семьдесят седьмой, вторник. Она взглянула на качающиеся ветки, ранняя нынче осень. Восход солнца 07:15, заход 18:06, продолжительность дня 10:51. Не то, чтобы её это интересовало, но существовал определённый порядок, нарушать который она не собиралась. События сегодняшнего дня – взятие Казани войсками Ивана Грозного, 1552 год. Зинаида Васильевна добросовестно прочитала всё, что мог ей сообщить календарь об этом событии. Прочитала, чтобы тут же позабыть, в Казани она никогда не была, да сказать по правде никогда туда и не стремилась. Её вполне устраивал свой мирок, тот маленький район города, за пределы которого она и в молодости редко выбиралась.

Она поднялась, открыла дверцу и выбросила листок в мусорное ведро. Если бы на листке календаря был кулинарный рецепт или выкройка, тогда он навеки остался бы замурованным в одном из ящиков кухонного стола. Для чего Зинаида Алексеевна собирала такие листочки, она и сама объяснить бы не смогла, просто такой порядок.
Сегодня вторник, по расписанию Зинаида Алексеевна идёт в магазин, магазин в соседнем доме, через дорогу. Туда она ходит два раза в неделю, вторник и пятницу.

 Главная цель покупка хлеба, а в остальном как получится. Иногда можно нарваться на синих кур, свиные ноги или свиные же рёбрышки с остатками мяса, это если повезёт. Обычно по вторникам Зинаида Алексеевна покупает кроме хлеба, соль, сахар и крупу, а по пятницам капусту, морковь и свёклу. Один раз в месяц она ходит в магазин специально за бытовыми мелочами, типа стирального порошка, спичек и белизны. Зинаида Алексеевна большая чистюля.

Ещё раз взглянув в окно на качающиеся ветки, она решает повязать поверх меховой шапки старенькую пуховую шаль, чтобы не надуло голову. Перед уходом, уже в пальто, она по привычке обходит свои владения для проверки чистоты и порядка. И, к своему ужасу, тут же замечает беспорядок, её кровать бесстыдно зияет комками одеял, непристойными морщинами простыней. Немного поколебавшись, она всё-таки возвращается, подходит к кровати и начинает взбивать подушку, расправлять одеяло. Несколько минут труда, и вот кровать сияет свежезаправленным лоскутным покрывалом без единой складочки, подушками с неизменной ажурной белоснежной накидушкой. Из-под покрывала кокетливо выглядывает белоснежный же подзор. Зинаида Алексеевна одёргивает только ей видимую неровность в подзоре, ещё раз двумя руками взбивает край кровати, придавая покрывалу в месте сгиба идеально ровную острую форму.
 
Через несколько минут можно увидеть, как Зинаида Алексеевна торопливо переходит дорогу, грозя пальцем особо нетерпеливым водителям. Около часа в квартире тихо, только слышно через стенку, как у соседей Зинаиды Алексеевны работает телевизор. Открывается дверь, Зинаида Алексеевна тяжело входит, захлопывает дверь и сразу же закрывает её на два замка и накидывает дополнительно цепочку. 

– Бережёного Бог бережёт, – говорит она вслух, хотя бы только для того, чтобы разрушить стылую квартирную тишину.

В прихожей она кладёт сумку с покупками на полочку трюмо, и тяжело усаживается на специально припасённый табурет. После нескольких минут отдыха Зинаида Алексеевна на кухне разбирает сумку.

Первой на своё положенное место в шкафчик убирается пачка крупной соли, дорогую с йодом Зинаида Алексеевна никогда не покупает: а зачем, она ей и солить-то не умеет. Следом в фарфоровый бочонок  высыпается сахар. Наступает пора хлеба, сегодня это батон городской и буханка формового. Зинаида Алексеевна берёт полупустой коробок спичек, – не забыть купить в пятницу, – поджигает газ и начинает обжаривать хлеб, близко поднося буханку к пламени и переворачивая её из стороны в сторону.

– Опять эта старуха из третьего подъезда все булки перещупала, а мужик вообще, чуть нос в буханку не засунул. Про грузчиков даже и думать страшно, всё руками захватали, все свои микробы туда свалили! Если не обжаришь, нахватаешься микробов по самую маковку, – ворчит она.

Наконец, хлеб убран в хлебницу, Зинаида Алексеевна, удовлетворённая, возвращается в единственную комнату. Хотя на часах уже половина двенадцатого, у неё до обеда есть ещё одно важное дело. Она открывает шифоньер, достаёт корзинку с рукоделием, садится в кресло. В течение часа в комнате слышен только лёгкий перестук спиц, да шуршание шерстяного клубка. Зинаида Алексеевна вяжет носок. Руки проворно двигают спицами, нанизывая петли, а мысли уносятся в далёкое прошлое.

На кровати за шкафом в уголке однокомнатной квартиры доживала свои годы ослепшая маменька. Зинаида Алексеевна могла гордиться исполнением своего дочернего долга, она исправно доходила старушку до кончины. Ни один из посетителей не видел маменьку в затрапезной одежде, Зинаида Алексеевна проворно переодевала маменьку в чистое платье,  в закутке за шкафчиком повязывала новенький платочек и только потом представляла её перед очи нежданных посетителей. Да и посетителей было раз, два и обчёлся. Сначала повадились регулярно захаживать маменькины бывшие соседки, но постепенно все попримёрли. Приходили и товарки самой Зинаиды Алексеевны, она их быстро отвадила: отвечала из-за закрытой двери маменькиным надтреснутым голоском, мол, ушла Зинушка, а когда вернётся, то мне и неведомо. Исправно раз в неделю являлся только братец Борис Алексеевич, но и то постепенно удалось сократить его посещения до раза в месяц: то маменька не вовремя заболеет, то у Зинаиды Алексеевны несварение желудка.

– Ходют и ходют, а ты их чаем пои, а чай он тоже денег стоит, да и за пустой стол гостей не посадишь. Принесут гостинцев на грош, а ты на рупь поистратишься, – так или примерно так думала Зинаида Алексеевна, завершая вязание.

– А маменька на старости лет чувствительная стала. Что братец не попросит, всё ему отдавала. Швейная машинка Зингер так и ушла, а мне бы самой она ой, как пригодилась. А уж по мелочи всего и не упомнишь. Но золотые червонцы, слава те Господи, удалось сохранить на чёрный день. И по сей день названивает братец, хоть раз в месяц, да позвонит. Телефон-то у соседей, так он туда названивает, людей беспокоит только. И всё блезирничает: сестрица, голубушка, как себя чувствуешь? может надо чего? Сынок мой Николаша может тебе лекарства или продукты принести? Он может и за квартиру сбегать заплатить, ноги молодые. Тьфу, подсылает ко мне своего наркомана, всё выгоду ищет, на квартирку мою зарится! А вот и не дождётесь! Тьфу на вас ещё раз, – Зинаида Алексеевна в пылу своего внутреннего спора с братом и не заметила, что последние слова прокричала в полный голос.

Опомнившись, она сложила вязание и снова двинулась на кухню. Наступило время обеда. Каждый понедельник Зинаида Алексеевна варит бульон из костей, в кастрюлю добавляется капуста, картошка никогда. Если в бульон кидается свёкла, получается борщ, если свёкла не добавляется – щи. Затем она разливает получившийся суп по семи алюминиевым кружкам, по одной на каждый день недели. Количество жидкости выверено годами, ни капли бульона не пропадает.

Сегодня на верхней полке холодильника её ждёт кружка борща. Суп разогрет, Зинаида Алексеевна смакует горячую жижицу, постанывая и пришвыркивая при каждом глотке. После трапезы она крестит стол и произносит неизменную формулу, которой заканчивается её обед.

– Бог напитал, никто не видал, а кто видел, тот не обидел, – и она несколько раз крестит рот.

После обеда её охватывает привычная дрёма, Зинаида Алексеевна, захватив шаль, укладывается на диван. Диван старинный, коротковат, ноги свисают, ей приходится их поджимать. Но на кровать днём ложиться нельзя, порядок это святое. Она некоторое время мостится, укрывая шалью попеременно, то зябнущие плечи, то ноги. Наконец, глаза закрываются, Зинаида Алексеевна проваливается в желанную дрёму.
И тотчас же видится ей, как прямо через двойную балконную дверь, через полосатый матрас, висящий на крючках между балконными дверьми для задержки тепла, входит в квартиру муж её, Семён. Семён в военной форме молодой и красивый, каким никогда не был в обычной жизни. Он садится к Зинаиде Васильевне на диван, ласково смотрит на неё и говорит:

– Покажи-ка мне, Зиночка, детей моих. Соскучился я по ним.

Зинаида Ивановна пугается, но вдруг понимает, что она снова молода, здорова, и только что родила своего первенца. Ребёнок родился вовремя, он маленький, жалкий, сморщенный, и только слабо попискивает у неё на руках. Молодая Зиночка ещё не умеет обращаться с младенцами, из пелёнки выпадает то сморщенная ножка, то покрасневшая кукольная ручка. Она кладёт ребёнка на расправленную постель и  пытается завернуть младенца потуже, у неё это плохо получается. Тут её отстраняют материнские руки, ловко пеленающие младенца.

Голос маменьки наставительно произносит:

– Штош, ты, голуба моя, ножки-то, ножки выпрямляй яму, штоба пряменькие были, а то так кренделём и остануца, ручки тожа прями, да покрепше, покрепше приматывай. Мотри какой синенький, не видишь што ли, замёрз робятёночек-то. Давай-ка, мы яво в шальку-то завернём. Вот сюды на постельку клади, да одеяльцем со всех сторон подтыкай. Вот, так ужотка лучшее будет. А под кроватку-то мы плиточку поставим. Ведь тамака в животе он поди-ка всею дорогу в тепле находился, а тута сквозняки всякие. Его ещё дозаривать надо, в тепле дяржать, штоба развился правильно.
 
Зиночка благодарно молчит и мотает на ус маменькины советы. Через месяц младенец умер, мамочка успокаивает:

– Не плачь, доченька, не жилец он был, синий да слабый, я уж помалкивала, тебя не расстраивать. Что жеж, Бог дал, Бог взял.

Через два года сценарий повторяется почти  с точностью до дня, второй Зиночкин ребёнок тоже прожил всего два месяца. Не помогло ни правильное пеленание, ни горячая плитка под кроватью. Теперь плакал пьяненький Семён, ставший с возрастом слезливым, Зиночка же только вздыхала: на всё воля Божья.

А сон всё длится, Зинаида Алексеевна оглядывает себя и видит свою располневшую фигуру. Она запахивает потуже шалёнку, чтобы Семён не увидел её вздувшийся живот. Но Семён смотрит на неё с укоризной и неожиданно кричит тоненьким пронзительным голоском, и это требовательный крик младенца.

Этот крик ещё звенит в её ушах, когда Зинаида Алексеевна открывает глаза. От неудобной позы у неё затекли руки и ноги. Она поднимается, растирает конечности, а сама в продолжение сна думает: кто же у неё был первый? Даша или Маша? То, что обе девочки, это точно. А вот имена перепутались, наверно Маша была вторая, а может первая. Упокой, Господи, души невинных ангелочков.

Третьему Зиночкиному ребёнку, сыну, которого Семён так мечтал назвать Володей, не суждено было появиться на свет. Началась война. Семёна забрали на фронт в июле, на второй месяц войны. Зиночка получила от него только одно письмо: береги себя и ребёнка. Но Зиночка к тому времени уже, посоветовавшись с маменькой, сходила к бабке, которая вытравила плод. Больше писем не было, и Семён так и не узнал  о её решении.

– Легко тебе говорить сейчас, а каково мне тогда было?! Кругом война, голод, ты незнамо где, то ли вернёшься, то ли нет. А я одна с ребёнком! Такая обуза! Нет, всё правильно мне маменька присоветовала. Ну и родила бы, дурное дело нехитрое, сейчас воспитывай его, учи. Тянись на него, вона как братец на своих всю жизнь тянется. Ходил бы каждый день ко мне, пенсию клянчил. Ну и Бог с ним совсем, а так я сама себе хозяйка, хочу сплю, хочу ем, хочу халву, а хочу и пряники.
Зинаида Алексеевна уже встала и бродит по комнате, оправдываясь перед воображаемым собеседником, с одного плеча свисает и волочится по полу старенькая шаль. Собеседника хоть и не видно, но Зинаида Васильевна спорит взаправду, доказывая своему много лет покойному мужу свою правоту.
 
Когда маменьку прибрал Бог, у Зинаиды Алексеевны освободилось место за шкафчиком, и дёрнул её чёрт, взять себе квартирантку. Пришла девочка, молодёхонькая, правда с мужем уже. Говорит, в педагогическом на последнем курсе, муж в деревне, работает, приезжать будет только по выходным. И привозить будет из деревни и мясо, и гусей, и кур домашних, яйца, сметану, весь провиант. Это кроме ежемесячной платы за проживание. Вот и сейчас в машине лежит мешок картошки, курица свежеразделанная, да так по мелочи: огурчики, помидорчики и прочие овощи. Вот только беременная я, ребёночка жду, говорит. А сама такая ладненькая, фигурка тоненькая, никакого живота не видно.

Разомлела Зинаида Алексеевна от такой перспективы, это какое же богатство само в руки идёт. Такая экономия на продуктах, сумму она, как бывший бухгалтер, уже прикинула на глазок. Махнула рукой, давай, оставайся, тем более, что муж для подтверждения уже банку мёда на стол выставил.

– Только до родов, потом найдёшь себе другую квартиру.

Покивала девчонка, мужа в щёку клюнула, уехал он.

Тут Зинаида Алексеевна начала распоряжения отдавать:

– На кухню тебя не пущу, готовить сама буду, ты ж деревенская, непривышная к городским удобствам, сожжёшь ещё мне квартиру. Телевизор не включать, только по вечерам, когда программа «Время» идёт. Допоздна не задерживаться, после девяти вечера домой не пущу. На диван не садись, продавишь. Днём только на стуле, да по вечерам свет мне не жечь, никаких денег не хватит.

Девчонка только кивает.

– Да, самое главное, я для тебя не тётя Зина, тем более не баба Зина, только Зинаида Алексеевна.

Девчонка опять кивнула.

Смилостивилась Зинаида Алексеевна, позвала:

– Идём чай пить.

Вот за чаепитием девчонка та и задала ей вопрос:

– А сколько деток у вас? Взрослые все, наверное.

Разомлела Зинаида Алексеевна, чаю с мёдом напившись, рассказала девчонке той всё как на духу, и про третьего, нерождённого, тоже рассказала.
 
Посмотрела девчонка на неё непонимающими ясными глазами, только одну фразу сказала:

– Как так можно со своим ребёнком?

И замолчала. Вечером тихонько улеглась, утром, молча, на занятия убежала. Неделю молчала, а в субботу приехал муж, пошептались они, и говорят:

– Спасибо вам, Зинаида Алексеевна, только мы себе другую квартиру нашли. До свидания, не болейте.

И ушли.

– Что за наваждение, – бормочет Зинаида Алексеевна, – и не вспоминала я её, чего эт она мне на ум пришла?

А в голове всё теснятся невысказанные слова, оправдания. Она подходит к зеркалу, плюёт три раза через левое плечо и произносит заклинание:

– Куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон.

Она идёт на кухню ставить чайник, но из головы никак не идёт дневной сон.

– Всех покойников перевидала, – бормочет она, прихлёбывая чай. – И Семёна, и маменьку, и ангелочков невинных. Не иначе, к дождю. Схожу-ка я в субботу в церкву, свечку за упокой поставлю.

После этого решения Зинаида Алексеевна совсем успокаивается, пьёт чай с печеньем, бездумно глядя в окно, где потихоньку заканчивается день. После ужина наступает время просмотра телевизора. Зинаида Алексеевна сидит на диване, подняв тяжёлые ноги на табурет. Телевизор маленький, чёрно-белый, каналы приходится переключать пассатижами, но сегодня ей лень, и она тупо смотрит на мелькающие картинки, не задумываясь о содержании.

Она перебирает в уме все сделанные за день дела. Завтра среда, это трудный день, день стирки, в четверг глажка, в пятницу снова поход в магазин. Во всём у неё порядок, всё расписано на годы вперёд. Душа Зинаиды Алексеевны совершенно успокаивается и, даже преисполняется  гордостью и благодатью.

В половине десятого Зинаида Алексеевна встаёт, выключает бесполезный телевизор и начинает готовиться ко сну. Она заново переплетает косички, надевает чепчик, ложится на спину, пристраивает поверх чепчика байковую тряпицу, сложенную в несколько раз, очень уж она сквозняков боится, и закрывает глаза. Затем торопливо, словно что-то вспомнив, несколько раз мелко крестится, зевает.

– Охохо, грехи наши тяжкие, – она ещё раз крестит рот.

Проходит несколько минут. Зинаида Алексеевна покойно спит. Во сне она иногда тихонько всхрапывает и несвязно кричит тоненьким голоском. Но она об этом не знает, рассказать некому.