Как Оксана и Дима собирали поющие ракушки

История четырнадцатая



Волшебный лес, где жили бабушка-совушка Оксана и дедушка Дима, не был обычным лесом. Он рос на краю света — там, где сосны склоняются над морем, а ветер шепчет на языке волн, смешивая грузинскую ласку, японскую сдержанность, корейскую чёткость и приморскую широту души. Дом Оксаны и Димы стоял чуть выше прибоя, окнами — к горизонту, а дверью — к тропинке, усыпанной хвоей и мелкими ракушками, словно звёздная пыль, упавшая с неба ночью.

В тот день они вышли до рассвета. 
Море дышало ровно — глубоко и спокойно, будто только что проснулось от зимней сказки и не спешило открывать глаза. Дима шёл вперёд, босиком, оставляя за собой следы, которые тут же целовали волны. Он нес корзинку из ивы, сплетённую Оксаной ещё осенью — лёгкую, упругую, будто живую.

— Ты слышишь? — тихо спросила Оксана, остановившись у самой кромки воды. 
Она прислушалась. Ветер замолк на миг. И тогда — да, тогда — из-под ног, из-под мелкой гальки, изнутри полускрытой волной раковины, прозвучало: ля-а-а...— чистый, чуть дрожащий звук, как первая струна на скрипке утром.

Это были поющие ракушки — не простые, а волшебные. Говорили, что их создали морские феи, когда впервые услышали смех детей на берегу. Каждая ракушка помнила один звук: смех, шёпот, признание, колыбельную... И отдавала его тому, кто умел слушать сердцем, а не ушами.

Дима наклонился, поднял маленькую ракушку в форме завитка — как будто в ней заперся ветерок из детства. Прижал к уху — и улыбнулся. 
— Это... наш Владик смеётся. Точно — в тот день, как упал в лужу, а потом сказал: «Это не лужа — это океан для оладушек!»

Оксана рассмеялась — тепло, с искоркой. Её крылья-рукава мягко шевельнулись, отбрасывая лёгкую тень на мокрый песок.

Она нашла ракушку поглубже — розоватую, с прожилками перламутра. Прислушалась... 
— А вот — совушка Эвелина. Она поёт, пока рисует. Ты слышишь? Это та мелодия, что звучала, когда она впервые нарисовала Диму с собаками... без усов, конечно. 
Она подмигнула.

Они шли дальше, собирая звуки: 
— Вот — шорох теста в моих лапках, когда пеклись пирожки с волшебством... 
— А это — твой голос, как ты говоришь: «С добрым утром, море». 

Собаки — Кен и Френк — бегали впереди, лаяли не на волны, а в такт им, будто тоже уловили ритм морской песни. Иногда они останавливались, поднимали лапу — и сидели, как статуи, прислушиваясь. Дима говорил, что собаки слышат даже те ракушки, что ещё не запели, но уже готовятся — как душа, которая собирается с мыслями перед признанием.

К полудню корзинка наполнилась звуками. 
Оксана завернула её в платок, сотканный из заката и шёлковой травы, — чтобы музыка не вырвалась наружу раньше времени.

— А что мы с ними сделаем? — спросил Дима, глядя на море, уже яркое, уже золотое.

— Подарим, — сказала Оксана. — 
Кому-то — смех Владика, чтобы не боялся ошибок. 
Кому-то — песню Эвелины — чтобы помнил: рисовать — значит дышать по-другому. 
А одну... одну оставим в доме, на полке у окна. Пусть поёт, когда станет тихо. Пусть напоминает: даже в морской глубине есть место для тепла, а каждый звук — это отголосок любви, не сказанной вслух... но услышанной.

И ветер, наконец, вернулся — лёгкий, с привкусом соли и корицы, — и прошептал им вдогонку:

«Спасибо, что вы слушаете».