Сонные совята в Сонную ночь

История семнадцатая


Над Волшебным лесом раскинулась Сонная Ночь — не просто тихая, а дышащая. Тишина в ней была не пустотой, а чем-то живым: будто лес замер в ожидании чуда, будто даже корни деревьев слушали, как Луна тихонько скользит по небу, роняя серебряные нити в кроны.

В самом сердце леса, в дупле старой сосны, укутанном мхом, мхом и ещё раз мхом (потому что бабушка Санечка всегда говорит: «Мягкость — первый язык заботы»), устроились четверо:

— Тёмыч — самый младший, с перышками, как первый иней на оконном стекле, 
— Владик — чуткий и задумчивый, умеющий слышать, как шепчут сны, 
— Эвелина — с лапками, ещё слегка влажными от сегодняшнего заплыва в озере Лунных Омутов, и с клювиком, за которым всегда пряталась улыбка — будто она уже придумала что-то прекрасное, но держала это в секрете, 
— и Софийка — старшая, спокойная, как утреннее озеро, чей взгляд знал, как успокоить даже самый беспокойный дубовый лист.

Все они уже в гнезде — в самом мягком уголке, где перья от бабушкиных подушек смешались с пухом одуванчиков и ниточками от маминого вязаного пледа.

— А почему, когда засыпаешь, всё становится ближе? — прошептал Тёмыч, прижимаясь к боку Владика. — Будто дупло уменьшается, а мы — растём.

— Потому что сон — это не расстояние, — ответил Владик, не открывая глаз. — Это объятие. Ты не уходишь — ты возвращаешься… в самого себя.

Эвелина молчала. Она осторожно достала из-под крылышка маленький кусочек коры — гладкий, как лист бумаги — и пальчиком начертила на нём крошечную луну. Потом добавила тропинку из точек… и трёх совят, держащихся за лапки. Четвёртая — чуть выше — смотрела на них и улыбалась.

— Это наш сон сегодня? — спросил Тёмыч, заглядывая.

— Нет, — мягко сказала Эвелина. — Это вход в него.

В этот миг сквозь щель в дупле проскользнул не ветер — а дыхание ночи.
И принесло с собой лепесток сон-цветка, редкого растения, что распускается лишь в самую тихую пору — когда даже совиные сердца бьются в такт лунному прибою.

Лепесток опустился в центр гнезда… и засветился — не ярко, а так, как светится воспоминание о самом тёплом дне.

Софийка медленно расправила крылья — не для полёта, а для укрытия. Она накрыла всех троих, как живой плед, и прошелестела:

— Сны — это не то, что приходит к нам. 
Сны — это то, что мы отпускаем. 
Страхи — в туман, тревоги — в реку, а надежды… 
Надежды — в звёзды. Пускай там подрастут.

Тёмыч зевнул — так широко, что, кажется, в его клювике мелькнула целая галактика. 
Владик прижался щёчкой к перышку Эвелины — оно пахло озером и солнечным мхом. 
Эвелина тихо положила свой рисунок под лапку Софийки — на сохранение. 
А Софийка запела — не голосом, а тишиной особого рода. Той, что рождается, когда сердце знает: всё в порядке. Всё — в любви.

Гнездо наполнилось светом, теплом и доверием.

И один за другим, не потому что устали, 
а потому что  решили — 
совята отпустили день… 
и шагнули в сон — 
как в тёплую ладонь.

А высоко над лесом Луна тихонько  поправила их сны, как мать поправляет одеяло на спящих детях.

Сладких снов, совятки!