Волшебный лес и сокровища памяти. ч. 1

Волшебный лес и сокровища памяти (сказка для совушек постарше)

Часть 1. Сокровища, которые дышат

Было то особенное время в Волшебном лесу — Серединка Утра, когда ночь уже отпустила край неба, но день ещё не осмелился войти в полную силу. Воздух был прозрачным и неподвижным, идеальным для тихих открытий.
Владик, чуткий совёнок, уже давно вертелся у входа в  домик, где жила  Софийка со своими родителями, совушкой Алёной и филином Олегом.  Малыш перебирал что-то в лапках и украдкой поглядывал на Софийку. Та сидела у порога, умываясь первой росой, и её спокойствие было таким же глубоким, как озеро Лунных Омутов в безветрие.

— Софийка, — наконец прошептал Владик, подбирая слово так же бережно, как подбирают хрупкую веточку. — Можно я покажу тебе мои… сокровища? Не все, конечно. Самые главные.

Софийка перестала умываться и повернула к нему свою мудрую голову. В её глазах отразилось всё небо Серединки Утра — бледно-голубое и бездонное.
—Можно, — просто сказала она. — Я сохраню твои секреты, потому что буду смотреть сердцем.

Владик вздохнул от облегчения и волнения. Совята подлетели к Зимнему дубу, старому, как сам лес, в котором было аж семь  скрытых от посторонних глаз тайников. Совёнок не стал лезть в потаённые щёлки дупла. Вместо этого он осторожно разложил перед собой на гладком камне, служившем им столиком, несколько совсем непримечательных, на первый взгляд, вещей.

Первым сокровищем  был кусочек берёзовой коры, облупившийся и скрученный в трубочку.
—Это — песня спящего ручья, — торжественно объявил Владик, поднося её к уху Софийки. — Помнишь, прошлой весной тот ручей за пещерой  филина Олега так тихо журчал, что его было слышно, только если приложить ухо к земле? Я нашёл этот кусочек на его берегу. И если очень тихо послушать… — Владик замолчал, и Софийка, склонившись, вдруг уловила едва слышный, сухой, шелестящий звук, будто далёкое воспоминание о воде. — Теперь его песня всегда со мной.

Второе сокровище Владика - перышко. Не совиное, а маленькое, синичкино, ярко-жёлтое, как капля утреннего солнца.
—Это — осколок прошедшего лета, — объяснил Владик, поглаживая его пушистый край. — Оно упало с синички, когда она смеялась. Ты же знаешь, у них смех — вот такой, звонкий-звонкий. И в этом перышке до сих пор живёт тот смех. Хочешь, я приложу его к твоему крылу?

Софийка кивнула. Владик осторожно прикоснулся перышком к её перу. И ей вдруг показалось, что по крылу пробежал тёплый, солнечный, смешной ветерок-мурашек. Она мягко ухнула —  разделила синичкин смех.

Третьим сокровищем оказался самый обыкновенный гладкий камешек. Но таким он ьыл только на первый взгляд, стоило только взять его в ладошку, как становилось ясно, что  совсем  он и не обыкновенный — он был тёплым.
—Я нашел его в Лисьей норе, когда мы играли в прятки, — сказал Владик, закатывая камешек к Софийке. — Он целый день лежал на солнце, впитывая свет. А теперь, ночью, он его отдаёт. Это — карманное солнышко. Держи, если вдруг станет холодно или страшно.

Софийка взяла камешек в лапку. От него исходила едва уловимая, глубокая теплота, как от доброго слова, сказанного давно, но до сих пор
Прежде чем показать четвертое сокровище, Владик долго копался в пуху на своей груди и наконец вытащил… ничего. Вернее, он сложил лапки лодочкой, как будто держал в них что-то невесомое и невидимое.
—А это… это самое сложное, — прошептал он. — Это — тень от бабочкиного крыла. Я поймал её вчера на поляне. Она такая лёгкая, что её можно почувствовать, только если совсем-совсем закрыть глаза и не дышать. Хочешь попробовать?

Софийка послушно закрыла глаза. Владик приблизил свои сложенные лапки к её лицу. И она почувствовала — не ветерок, а едва уловимое движение воздуха, тонкое, как паутинка, и нежное, как прикосновение сна. Это было волшебство чистой  неосязаемой красоты.

Он выложил ещё несколько сокровищ: последний вздох угасающего костра (запах дымка, застрявший в моховой подушке), звон капли, которая так и не упала (блестящая бусинка смолы на сосне), узелок на память (на самом деле просто узелок на травинке, но Владик точно помнил, завязал его в тот день, когда впервые сам поймал сон).

Когда коллекция была разложена, воцарилась тишина, светящаяся тихим волшебством. Дупло оказалось наполненным до краев этими невесомыми, но такими важными вещами.

Софийка долго смотрела то на сокровища, то на Владика. Потом она тихо спросила:
—А где же сокровище под названием «Владик»?

Совёнок растерялся.
—Я? Я же не сокровище. Я вот их собираю.

— Ошибаешься, — мягко сказала Софийка, накрывая его крылом. — Ты — Самое Главное Сокровище. Ты — волшебный сосуд. Потому что только особое, чуткое сердце может превратить кусочек коры в песню, а перышко — в лето. Ты не собираешь сокровища, Владик. Ты даришь им жизнь. Ты даришь им имена и истории. Без тебя это была бы просто горстка всяких вещей.

Владик широко открыл глаза. Он никогда не думал об этом. Он чувствовал себя просто находчивым совёнком.

— Значит, мои сокровища… они живут потому, что я в них верю? — тихо спросил он.

— Они живут потому, что ты их любишь, — поправила Софийка. — А любить — это и есть самая сильная магия в нашем лесу. Сильнее, чем у луны или сон-цветка.

Владик молча собрал свои разложенные драгоценности и прижал их к сердцу. Теперь они ощущались иначе — тяжелее, значимее. Потому что он понял: он не их хранитель. Он — их соавтор.

— Спасибо, Софийка, — прошептал он. — Теперь у меня есть новое сокровище. Это — наш разговор. Я спрячу его… вот здесь. — И он легонько ткнул себя лапкой в лоб, туда, где рождаются мысли.

Серединка Утра сменилась Ярким Утром, и в дупло хлынули золотые лучи. Они зажгли синичкино перо, заставили камешек-солнышко улыбнуться, а в ладонях Владика, казалось, на миг мелькнула та самая тень от бабочкиного крыла.

И самое большое сокровище — умение видеть чудо в малом — с этого дня стало расти в Волшебном лесу как самый редкий и прекрасный цветок.