Запоздалое раскаяние

Будем считать мою исповедь покаянием, запоздалымраскаянием...От того рокового дня  меняотделяют 50 долгих лет  нелегкойжизни, полной тревог и непредсказуемых поворотов судьбы…                                                                                                                                                                                                                             Автор 

Признаюсь,мне тяжело дался этот рассказ. Нравственная ответственность, за некогда совершенный проступок, требует строгойоценки. Помимо моей воли, с годами не притупляется, а  усиливаетсяосознание  моей  причастности  к убийству.Достаточно легкого напоминания и я мысленно возвращаюсь в юношеские годы, в топромозглое утро, когда над Москвой завис затяжной моросящий дождь. С той поры,всякое схожее пронизывающее и холодное мокропогодье, портит  мне настроение.  Я долгие годы жили продолжаю жить, осмысливая свою причастность к смерти невинного человека. Скаждым годом  тяжелееносить в себе память о той трагедии, оказываться в студенческой аудитории ислышать, повисшие в воздухе слова замдекана Ольги  Михайловны Зольниковой: - Карапетян, Аркадий Викторович  просит тебяпозвонить...А началось с той роковой минуты, когда распахнулась дверьнашей аудитории и привлекая к себе внимание, в дверях высветилась ОльгаМихайловна. Я  в этовремя, склонившись над блокнотом, лихорадочно дописывал очередное стихотворениеи не заметил, как надо мной зависла тень старосты курса  ЕленыПодельниковой. Она присела на  спинкупередней парты и, не желая нарушать творческий процесс,  терпеливо ждала,когда я оторвусь от бумаги, замечу присутствие столь важной персоны наугрожающе близком расстоянии, когда ее страстно горячее дыхание вернет моизаоблачные поэтические фантазии в аудиторию на сто процентов пропитанную  будничной прозой. Наконец, я, довольный написанными строками, захлопнулблокнот,  ловкоповертел китайскую ручку  с золотым пероммежду пальцев и положил её на стол, а, подняв голову, увидел насмешливо лукавоелицо старосты курса. Она, поймав мой встревоженный взгляд, легонько дернула заплечо и, позванивая связкой ключей, показала глазами на дверь.  Как читателю ужеизвестно, в дверях  удобнорасположилась Ольга Михайловна Зольникова и терпеливо дожидалась возможности комне обратиться. Трое моих коллег мужского пола,  имплантированные в учебный процесс, и 120 особейженского пола еще с первого курса  заметили,  как   вспыхивали искры  в моих глазах привстрече в коридоре с Ольгой Михайловной.  А впрочем,они не могли не заметить и ответное волнение, происходившее в ее душе. Мы  старались поменьшепоказывать на людях  взаимнуюсимпатию, но сколько веревочке не  виться…Мне пришлось показушно отреагировать - смешно всплеснувруками я стремительно поднялся с места и поспешил к выходу…- Аркадий Викторович просит позвонить ему, - загадочноулыбаясь,  поспешновыпалила заместитель декана и, считая свою миссию завершенной, насмешливопросверлила глазами аудиторию, изучая потенциальных соперниц, очевидно, ненайдя достойных, усмехнулась и поспешила на свое рабочее место.Аркадий Викторович Сутормин, по паспорту не Викторович, аВольфович, в силу известных традиций в СССР, когда даже проживание еврея пососедству могло сказаться на твоей карьере, предпочитал забывать на публике имяродного отца. В целом он классный мужик, известный советский писатель, авторкниги “Восторг”, так он предпочитал представляться при знакомстве, попросилподъехать в воскресенье, помочь прибрать балкон на квартире своей новой пассии. С Аркадием Викторовичем меня связывала, несмотря наогромную разницу в возрасте, крепкая дружба. Он часто в новой компании, будучистарше меня на целое поколение, повторял: - Есть дети от спермы, а Ваагн мойсын от духа!День выдался не ахти какой, и предпочтительнее было  бы проваляться впостели, но отказать своему патрону я не мог. Поёживаясь и не скрываянедовольства, я без всякой охоты, поплелся в сторону метро “ВДНХ”. По путикупил два чебурека и усердно задвигал челюстью. По причине отсутствия в желудкеиных продуктов питания развил приличную скорость и уже при входе в метро мнеоставалось лишь губы облизывать.Аркадий Викторович ждал меня у подъезда, он, присев накрай бетонной скамейки, рассматривал клумбу цветов, качал головой и причмокивалязыком. Выяснилось, его внимание привлекли не цветы на клумбе, а растущие рядомсорные травы - подорожник да клевер. Те пробили асфальт и, торжествуя,выбрались на поверхность. Навряд ли одомашненные, изнеженные цветы пионы, астрыили тюльпаны, гордость всякого голландца,  способны  на это. Об  этом он сообщилмне, приподнимаясь со скамьи и стряхивая  пыль справой штанины левой рукой. Он, фронтовик, немецкая пуля пробила правоезапястье. По этому случаю он написал фразу, тонко подмеченную особенностьмужского характера: “Если остается одна рука - жизнь хватают наверняка”. Мы, не теряя времени, поднялись  на четвертый илипятый этаж. Аркадию Викторовичу пришлось повозиться с дверью,  вкралось сомнение,что ему передали не те ключи и он, вставляя в замочную скважину последний ключ,наконец-то смог провернуть его вдоль оси и дверь со скрипом распахнулась.Переступив порог, мы оказались во власти затхлого запаха, несло сыростью изловонием.По полу спокойно сновали мыши и крысы. Увидев непрошеныхгостей, они, пугливо озираясь, в развалочку, не торопясь, расползлись по своимноркам.  Осторожноступая по заваленному мусором полу, мы вышли на балкон. Я огляделся, балконвыходил на проезжую часть.- За один день не осилим, - глядя в глубь комнаты, изучаяобщее состояние квартиры,  задумчиво произнесСутормин, - для начала нужно проветрить комнаты. А  пока нечего идумать. Откроем все окна и дверь на балкон, завтра или послезавтра вернемся. Ноне успел я обрадоваться этой идее, как он продолжил:- А балкон можно, тут все ничего, за час  представлял из себя не менее жуткое зрелище.Нерадивые мастера свалили ремонтный муссор: полупустые бумажные мешки,различные банки  с засохшейкраской, деревянные рейки, битый кафель, перевернутую канистру с голубойкраской. Краска разлилась и намертво впаяла в бетонную поверхность балконаостальную разбросанную утварь.  - Значит так, отдираем и валим в комнату, а тамразберемся, что делать,- тяжело вздохнул Сутормин и схватился за край мешка.Дернул, что есть силы, но вырвал лишь клок бумаги. У двери мы заметилиломик, и работа закипела. При помощи ломика отдирали банки, мешки, рейки изакидывали в комнату. Сутормин схватился за мешок с окаменевшим цементом, а яподдел ломиком снизу. Мой патрон напрягся, посинел, уперся правой ногой влитровую банку с засохшей белой краской.  Банка  под давлением тронуласьс места, нога вместе с ней поехала и выдавила сквозь решетку балкона. Банкаисчезла.  Минутойранее я, пытаясь отдышаться, облокотился о перила и с любопытством рассматривалволну гуляющих.  Людитолкали друг друга, теснили, жали со всех сторон. Я видел под собой множествоженских шляп словно грибы на поляне, и на этих людей полетела литровая банка сзасохшей краской…Мы замерли в оцепенении. Сутормин мгновенно среагировал:- Стоп. Уходим, - приглушенно процедил сквозь зубы он.И  мы,схватив куртки, ринулись к двери. У подъезда, толком не простившись,разбежались в разные стороны. ____Эта история поначалу выветрилась у меня из  головы.Окончательно прошло волнение, как только познакомился с новой девушкой, то естьна следующий день. И все же нет-нет, да и всплывала в памяти та банка сзасохшей краской. Я пытался отгонять от себя  ненужные мысли, угнетающие мою душу и память о том дне.Уверял себя, что ничего страшного не произошло.  Ну, грохнулась банка, скорее всего даже и не разбилась,может треснула. Люди испуганно шарахнулись и пошли дальше. Сутормин не звонил, у меня тоже не возникало желания  его беспокоить.   Но,  чем больше временипроходило, тем чаще я мысленно оказывался на том балконе и смотрел,  как проваливаетсябанка с засохшей голубой краской сквозь решетку. Спустя несколько дней невыдержал и отправился на улицу Авиаконструктора Микояна. Говорят, преступникатянет на место преступления, и у меня то же самое сработало.Выйдя из автобуса,  япочувствовал слегка заметное волнение в груди, затем сердце учащенно забилось.Сделал еще несколько неуверенных шагов и меня охватила нервная дрожь, поинерции продолжал переставлять ноги, в надежде что там, под балконом, получуответ на терзающий меня вопрос. Самому убедиться в отсутствии серьезных причинесть себя поедом.  И я,обуреваемый этой мыслью, продолжал медленно подниматься по тротуару, сбьющимся сердцем и тоской в душе, мучимый больше всего боязнью выдать себяслучайным прохожим. Казалось, кто-то  из нихдолжен непременно крикнуть: - Вот он,  два-тришага, я оборачивался, желая убедиться, что за спиной нет пылающих ненавистью  взглядов, неслышно нет злобного шипения. Но люди, к моему удивлению, спешили, гонимыесвоими проблемами, им не было никакого дела до моего мрачного настроения.  Иногда улыбались мне,видя взлохмаченного студента. И вдруг передо мной, прямо подбалконом, вырос фонарный столб... В глаза бросилась черная повязка и засохшие цветы. Я задрожал как лист осиновый,  усилием волиразвернулся и напоролся на сгорбившуюся старушку с бамбуковой палкой в руке.Она бросила злостный взгляд и отчаянно заголосила:-Какой нерасторопный прямо сил нет! Носит тут всяких. Я поспешил, как можно скорее увеличить расстояние  от старушки, но ещедолго ее писклявый голос впивался в затылок, окутывал сознание, застревал вмоих немногочисленных извилинах, не давая вырваться из плена мучительнойтревоги.  Я уходил, пытаясь оторваться от того злополучного  дня моей памяти, моей боли, спешил кспасительной остановке автобуса номер 115. Надеялся, автобус на скоростиразорвет сковавшие меня цепи переживаний и страха, выкованные нетлетворнымкузнецом. Как ни странно, но на  автобуснойостановке никого не оказалось. Быть может, увидев меня, люди отправились замилицией? Когда я подходил, мне представилось, будто там стоит рослыймужчина, теперь он куда-то запропастился. Стою, переминаясь с ноги на ногу. Автобус  почему-то  задерживается. НаСадовом кольце они, как правило, часто ходят, не раз убеждался в этом.  Мимо меня лихомчится, поднимая клубы пыли и дыма, всякий городской транспорт, разныесредства передвижения: легковые автомобили, грузовые, два колесных тракторапроехало, по небу пронесся самолет, но мой автобус, как сквозь землюпровалился. За  все  время ожидания яни разу не решился посмотреть назад, чувствовал затылком, что кто-то сзадиподошел, даже двое и вполголоса говорят, о чем-то  шепчутся. Возникло желание покинуть остановку, но нетсмысла, потому как они  за мной  попрутся. «Чертменя дернул сюда добираться», - досадуя, пробормотал я и осторожнообернулся назад, но за моей спиной никого нет. Куда же они подевались, я ведьслышал осуждающие реплики неизвестных людей...Через пять – шесть дней я позвонил Сутормину, но он мнене ответил, никто не поднимал трубку и в последующие дни.  Я продолжал звонить, надеясь рассеять тревогу,прописавшуюся в моей душе. Еще через неделю в телефонной трубке что-то щелкнуло и автомат приятным женским голосом сказал, как отрезал: “Этот номер телефона больше не обслуживается”.                                         автомата вконец растревожил меня. Заметает следы, сразу мелькнуло в голове.  Хотя бы объяснил, как мне быть, как дальше жить. Не мешало бы и проститься по-человечески, а меня ещё сыном называл!  Вот так в одну минуту померкли яркие краски намоем небосклоне. Оставалось только ждать приглашения к следователю. Оперативникибез особого труда могли  определитьиз какой квартиры вывалилась банка.  Хозяйкаквартиры не станет упорствовать, с испугу выложит все, что знает о нас, включаяи паспортные данные и даже размер ног. Через месяц – другой, учитывая бюрократическиепроволочки, меня вызовут.  Наказание неумолимо последует, в этом я нисколько не сомневался и уже готовился к самому худшему. Никто не станет разбираться, какая нога выдавила банку. Даже если получу условное наказание, в  институте церемониться не станут, обязательно  . Первым пригласит следователь или дознаватель в ближайшееотделение милиции. Последует тщательный допрос, составят  протокол, которыйя обязан подписать, как подозреваемый.  Поставитсвою подпись и следователь. Затем под подписку о невыезде отпустят на всечетыре стороны. Предупредят о необходимости повторного допроса или проведенияследственных  действий.Когда соберут достаточно улик,  делопередадут в прокуратуру и в суд. А там, известное дело, назначат день суда ичерез пару часов томления на скамейке подсудимых нацепят наручники, да  отправят в местане столь отдаленные.Но прошел месяц, второй на исходе, никто не вызывает и Сутормина нет какнет. Нахожусь в растерянности и в неведении, что меня ждет впереди. Жду. Вот-вот вызовут, вот-вотподойдут, остановят, предъявят ксиву. Отведут в сторону или сразу в воронок.  Каждый день хожу назанятия, чего раньше никогда не бывало.   (А вдруг следователи поинтересуются, непропускаю ли я занятия?) В пятницу, после второй пары, ко мне подошла НаташкаНиканорова из соседнего потока. Она москвичка, живет по соседству с общагойУниверситета Дружбы Народов, в которой обитает мой друг Баблу.  В  прошлом году я их познакомил, вот они теперьвместе и тусуются, по вечерам режутся в карты. Она передала его просьбу заехатьв субботу к шести вечера. Так же нашептала про день рождения однокурсницы Баблукрасавицы из  Польши Барбары Савицкой - новорожденнаянамекнула и меняпригласить. Баблу или Бадрул Хасан родом из Бангладеш, студент Университета  Дружбы Народов имениПатриса Лумумбы. Нас связывает  сним общий литературный клуб «Глобус поэтов» и крепкая, искренняя дружба. Прямо скажу, не обрадовало меня приглашение, упалонастроение, подумалось, это последняя вечеринка в моей жизни на свободе.Гонимый нетерпением разобраться,, какая участь ждет меня впереди, я отправилсяна два часа раньше.  Быть может емуизвестно, куда запропастился Аркадий Викторович. Баблу чаевничал со своей подружкой из Индии Камилой, настоле появился еще один прибор и передо мной выросла гора сладких изделийиндийской кухни.- Баблу, где  Сутормин? – задал я сакраментальный вопрос, едва войдя в комнату,  и застыл в ожидании.- Расскажу, я все расскажу. Сначала проходи, садись. Чайеще горячий. Был у меня Сутормин месяца полтора тому назад. Он просил потелефону на эту тему с тобой не разговаривать, поэтому я молчал, ждал встречи.- Так где же он? – я горел от нетерпения. Баблу задумался, его лицо выражало печаль и боль. Онотодвинул чашку с чаем, облокотился о стол и придвинулся ко мне, как можноближе:- Я знаю, о том происшествии на квартире Елизаветы Арутюновой, Сутормин мне все подробно рассказал. Как твоя нога соскользнулаи...- Моя?- Ну, да ! У меня поплыли круги, я готов был упасть в обморок.- Где он сейчас, почему на звонки не отвечает, - упавшимголосом спросил я.- Его нет в Союзе. Об этом я узнал на прошлой неделе отЭдмунда Иодковского, тому, в свою очередь, рассказал Ахмет Саттар.- И где он, не томи, рассказывай. Я, в принципе, не надень рождения приехал, а вот так с тобой поговорить.- Его лишили гражданства... за его письма-угрозы в адресБрежнева и выдворили из Советского Союза. «Голос Америки» постоянно передавалэти тексты. - Какой-то бред, Баблу, - мрачно усмехнулся я.- Да, да, к сожалению, это правда. Я думаю, советские органы на следующий же день выяснилиубийц и им не составило бы особого труда в тот же вечер вас арестовать. Но кэтой мысли на днях пришел, перед ними стояла дилемма:арестовать и осудить Сутормина, заодно и тебе бы досталось, или выдворитьиз страны нашего патрона. Зная его хаотичный характер, уверен, это он вытолкнулбанку, к тому же он как-то неуверенно на тебя указал. Если бы арестовали, запад вряд ли бы поверил в уголовнуюсоставляющую этого дела. Западные радиостанции шум поднять мастера, им толькоповод нужен. А выдворить наши органы по всей видимости давно планировали, такиевопросы спонтанно не решаются. Могли бы тебя одного привлечь? Могли бы. Занераскрытые убийства по головке не гладят. Очевидно обсуждали твой вопрос и непожелали ломать жизнь ни в чем не повинного юноши. Повезло тебе. Дыши воздухомсвободы и радуйся жизни, тем более, что сегодня вечером тебя такая красавицаждет...______Тридцать лет спустя я приехал в Москву, первый деньоказался свободным от дел, решил отправиться на улицу Авиаконструктора Микояна.Уже издали заметил дом и столб с выцветшей повязкой. Не без волнения подошел. Увиделобветренную фотографию. На меня смотрела и улыбалась девочка пяти-шести лет.