Глава 14. В лунном свете

Ночной Мадрид встретил их удушливым запахом извести и гари. Город напоминал поле боя, где вместо солдат сражались каменщики. Гильермо вел Каталину через лабиринт узких улиц, сжимая её запястье стальной хваткой.
— Куда мы идем? – прошипела она. – Туда, где за лишние вопросы не отрезают язык, – не оборачиваясь, бросил Оноре и добавил. – Сразу… Иди молча.
Они нырнули в низкую дверь венты «У ворот рая». Внутри было смрадно. Ветераны фламандских кампаний глушили дешевое вино. Гильермо задвинул Каталину в самый темный угол, за бочку с прокисшим элем и заказал кувшин кларета . Солдаты у очага затихли. Один из них, чье лицо было перечеркнуто шрамом, прищурился на Каталину.
— Эй, кабальеро, где ты нашел этого херувима? У него кожица нежнее, чем у девок в борделях Вальекаса. Слышь, студент, дай потрогать твой инструмент – не из лебяжьего ли пуха он сделан?
Каталина замерла, рука инстинктивно легла на рукоять ножа. Гильермо даже не повернул головы, его голос прозвучал сухим щелчком:
— Инструмент остер, кабальеро, но мой клинок еще быстрее. Хотите проверить, насколько глубоко он проникает в ваши кишки?
Солдаты, ворча, вернулись к игре в кости. Гильермо пододвинул Каталине кружку кларета.
— Теперь, – он посмотрел ей в глаза. – Я жду правду.
Каталина сделала глоток, глядя в мутную глубину вина. — Я – сын идальго... – начала она, пытаясь сохранить юношескую хрипотцу. – Рос в доме, где стены пахли плесенью. Отец заметил мои способности и ему пришлось смириться, что сын станет ремесленником, чтобы зарабатывать на хлеб. В солдаты я не гожусь. У моего отца был знакомый старый художник, который научил видеть мир в цвете. Он рассказал мне о художнице из Италии, прибывший к королевскому двору из Италии…
Оноре ухмыльнулся.
— Красиво, но снова ложь! У тебя нет дома.
За соседним столом снова загоготали.
— С такой мордашкой только девок в мастерских лапать.
— Эх, привели бы ко мне такого подмастерья, я б его научил искусству!
Оноре бросил монету трактирщику, резко поднялся, увлекая её к выходу. Они вышли к ручью. Полоса воды черным атласом светилась в лунном свете. Воздух здесь был чище, веяло холодной сыростью олив. Он накинул на нее плащ.
— Итак, продолжим без ушей этих олухов. Я все ещё жду правду.
Каталина зябко повела плечами под тяжелым сукном его камзола. Запах Гильермо – мускус, дорогое вино и тонкий аромат книжной пыли – окутал её, напоминая о том, как глубоко она завязла в его делах.
— Хорошо, – она сорвала берет, и короткие, неровно остриженные пряди рассыпались по лбу. – Меня зовут Каталина. Я дочь Хорхе Энрикеса, дворянина из Кордовы... С детства я верила, что холст – это окно. Отец считал это блажью, но позволял рисовать. Так как считал, что лучше его дочь будет заниматься делом, чем болтаться с пустоголовыми местными девицами. Однажды в местную часовню наняли мастера для фресок. Он стал моим учителем рисования. Он же научил меня искусству любви. Однажды отец застал их в саду. На следующий день его нашли утонувшим в реке. А я... я поняла, что у меня больше нет будущего. Я собралась бежать, но отец запер меня дома и начал поиски подходящего жениха. Чтобы избежать скандала, отец отослал меня в монастырь кармелиток в Севилье в качестве educanda . Монастырь этот славится строгими порядками.
— Как же ты оказалась здесь?
— Я сбежала. Поменялась с какой-то девушкой в дороге платьями. Только плащ и колет брата оставила для маскировки в дороге, а еще уголь, сангину да бумагу.
— А как добралась? Ты бродяжничала?
— Первое время – да, но потом прибилась к погонщикам мулов и бродячим артистам.
Гильермо замер, не сводя с неё глаз. Свет луны подчеркивал острые скулы девушки, делая её похожей на одного из тех мучеников, которых Пантоха писал в свои редкие свободные часы.
— Educanda кармелиток? – Гильермо издал короткий, изумленный смешок, в котором, однако, не было веселья. – Ты хоть понимаешь, что для инквизиции и твоего отца ты теперь не просто беглянка, а вероотступница? Святая Эрмандада ищет воров, но за такими, как ты, охотятся настоящие гончие.
Он подошел ближе, его взгляд стал ощутимо тяжелым.
— Дороги от Севильи до Мадрида кишат дезертирами, цыганами и теми, кто за реал перережет горло спящему. Ты – молодая женщина, едва вышедшая из колыбели. Как ты вообще дошла живой? Неужели никто не пытался проверить, что под этим колетом?
Каталина горько усмехнулась.
— Пытались. В одной таверне пьяный солдат учуял неладное. Я уже прощалась с жизнью, когда в дверях появился один тощий монах-доминиканец. Он увел меня оттуда.
 — И?
Она на мгновение замолчала, вспоминая тяжелый запах рясы.
— Брат Игнасио не задавал лишних вопросов. Он увидел мои наброски в сумке, вздохнул и пристроил меня к труппе бродячих артистов, которые везли в Мадрид. Сказал им, что я – его племянник, немой от рождения, который хорошо малюет декорации. Так я и ела их хлеб, пока не приехали в окрестности Мадрида.
Гильермо молчал, пораженный не столько фактами, сколько той будничностью, с которой она говорила о смерти и бесчестии.
— Послушай меня, Каталина...
Он снова сократил дистанцию, заставляя её смотреть прямо на него.
— Почему вы помогаете мне? – перебила она его.
— Я делаю на тебя ставку в большой игре. А я не привык проигрывать своё золото или время, – Оноре подошел ближе.
Его пальцы коснулись её подбородка. В этом жесте не было нежности.
— Твои глаза... они как у одной девушки в Антверпене. Но она была слишком хрупкой. Ты – крепче.
Он отстранился, его голос снова стал деловым.
— Лаура Деса – огонь ночи, который слепит, но не дает рассмотреть детали. Ты же должна стать тем, кто осветит мне путь в темноте. Слушай внимательно и не перебивай.
Каталина чувствовала, как внутри закипает горькая обида, но еще сильнее в ней росло любопытство.
Он заговорил быстро, чеканя каждое слово:
— Завтра на рассвете ты будешь у задних ворот Эскориала. Там, где разгружают корзины с углем. Встань у третьей колонны и жди. К тебе подойдет женщина в сером плаще и чепце с синей оборкой. Лица не ищи, в глаза не смотри. Ты скажешь ей: «Ночь длинна, но звезды светят». Если она ответит: «Светлее всего они над морем», ты пойдешь за ней.
— Кто она? Как её зовут?
— Не важно! – резко оборвал её Гильермо. – Лишнее имя – лишний повод для допроса в подвалах Эрмандады. Девушка передаст тебе несколько документов в корзине с грязным бельем. Уходи быстро. Твоя кисть должна сделать копии так, чтобы детали карт и чертежей были ясны, а лессировка новых печатей обманула даже секретаря Его Величества. Сделаешь это – и ты получишь шанс на новую жизнь. Ты живешь в мастерской?
— Копии ночью можешь сделать прямо в мастерской, а затем отдать оригиналы той же девушке с корзиной с грязным бельем. Она отнесет их в кабинет короля.
Каталина выпрямилась. Холод, казалось, пробрался ей под ребра, но слова Оноре жгли сильнее.
Он указал на темный, ощетинившийся шпилями, силуэт Эскориала.

«Если она справится, – промелькнуло в голове Гильермо, пока он смотрел на её бледное лицо, – у меня будет доступ к архиву короля раньше, чем её вскроет мой брат. Если же её поймают... что ж, одной educanda в этом мире станет меньше. Каталина Энрикес умрет, так и не родившись заново».

— Я согласна, сеньор, – ответила она. Но помни: тень может не только скрывать, но и душить.
Гильермо хотел ответить, но внезапно замер, прислушиваясь. В тишине переулка, ведущего к ручью, послышался отчетливый ритмичный шаг нескольких человек и лязг металла.
— Шаги, – шепнул он, хватаясь за эфес. – Слишком слаженно для пьяниц.

Лязг металла стал ближе. В лунном свете мелькнули высокие тульи шляп и характерные силуэты кирас. Это не был случайный патруль: люди шли целенаправленно.
— Мой брат не бросает слов на ветер, – процедил Гильермо, рывком притягивая её к себе. – Если он решил, что в мастерской Пантохи завелась ересь, он перероет весь Мадрид.
Он не стал обнажать шпагу – против целого отряда это было бы самоубийством. Вместо этого он схватил Каталину за руку и потянул вниз, к самой кромке воды, где берег обрывался крутым глинистым склоном.
— Вниз! И не смей дышать громче сверчка.
Они скользнули в густую тень под корнями старой ивы. Холодная вода мгновенно пропитала ноги Каталины. Над их головами, всего в нескольких локтях, простучали тяжелые сапоги.
— Здесь никого, сержант! – раздался грубый голос. – Только крысы да вонь от кожевников.
— Ищите лучше! – голос Алонсо Оноре звучал сухо и яростно.
— Они вышли из венты десять минут назад. Дворянин и этот щенок, - подтвердил кто-то. –  Проверьте лодки!
Каталина почувствовала, как Гильермо напрягся. Его рука, всё еще сжимавшая её плечо, была твердой как камень. В этот момент она поняла: они с братом ненавидят друг друга. И эта ненависть гарантировала ей жизнь.
Патруль прошел мимо, их голоса постепенно затихали в стороне моста Сеговии. Гильермо выждал еще несколько минут, прежде чем позволить Каталине подняться. Его камзол на её плечах был насквозь мокрым, но она даже не дрожала. Мышцы оцепенели.
— Идем, – скомандовал он. – У Алонсо нюх ищейки, он скоро вернется.
Он повел её не назад в город, а вдоль берега, к скоплению покосившихся лачуг на самой окраине. Там, в тени заброшенной мельницы, стоял невзрачный дом с заколоченными окнами.
— Это убежище принадлежит человеку, который не задает вопросов, – сказал Гильермо, отпирая тяжелую дверь. — Здесь есть уголь, бумага и лампа. Лучше переоденься обратно в девчонку перед встречей со служанкой. Оставаться в образе мальчишки без присмотра взрослых тебе сейчас опасно.
Он зажег огарок свечи, и тусклый свет выхватил из темноты пустую комнату с грубым столом.
— Отдыхай, Диего. Завтра ты перестанешь быть тенью и станешь моей правой рукой. Или моим самым большим проклятием.
Он вышел, не оглядываясь. Засов щелкнул с внешней стороны, превращая убежище в камеру. Каталина осталась одна в тишине, нарушаемой только далеким рокотом реки. Она посмотрела на свои руки, испачканные в масле и речном иле. Завтра этими руками ей предстояло изменить ход истории, даже не зная, чью именно победу она нарисует.