Лом

Деньги пахнут лекарствами. Резкий, стерильный запах спирта и безысходности. Запах, который въелся в стены частной клиники «Нейрон». Я пришёл сюда из-за денег. Просто и цинично. Суммы в контракте хватало на операцию для матери.

Доктор Волков, человек с лицом учёного-фанатика и рукопожатием мертвеца, объяснял всё как на техническом инструктаже.
«Активация латентных зон зеркальных нейронов», «синтез проводящей нанопленки», «феномен когнитивного резонанса». Слова-пустышки. Мне было важно другое: после третьей инъекции я проснусь, пройду финальный тест, подпишу бумаги и получу чек. Я даже не вникал, какую именно «эмпатию повышенного порядка» должен был развить во мне их коктейль.

Первые два укола — ничего. Лёгкая тошнота, металлический привкус. Я лежал в белой комнате-аквариуме и смотрел в потолок, думая о деньгах. О море. О том, как мать впервые за много лет улыбнётся без боли.

Третий укол был холодным. Лёд, введённый прямо в вену. Потом тишина. Гулкая, звенящая, как в соборе. И вдруг… шелест. Словно в соседней комнате кто-то шуршит одеялом. Я прикрыл глаза.

— Никаких изменений на ЭЭГ, — проговорил где-то ассистент. — Психофизиологические показатели в норме.
— Жаль, — это был Волков. Его голос был ровным, но я почувствовал под ним слой разочарования, густой, как нефть. Нет, я не услышал. Я это знал. Как знаю, что небо выше головы.

В дверь вошёл Савельев, врач, дежуривший на этаже. Молодой, с усталыми глазами. Он всегда приносил мне бутерброды с сыром.
— Денис, как самочувствие? Завтра уже выписка.
Я открыл рот, чтобы сказать формальное «нормально». Но в моей голове что-то щёлкнуло. Тихо, как выключатель в тёмной комнате. И я… захотел.
 Я захотел, чтобы он сказал правду. Всю. Ту, что прятал даже от себя.

Его взгляд стал стеклянным. Губы приоткрылись, и полилось. Гладко, монотонно, как чтение протокола:
«Состояние стабильное. Показатели вводят в заблуждение. Третий компонент не сработал, как и первые два. Проект провален. Но отпустить вас нельзя. Вы всё видели. Знаете лица. После финальных анализов будет введен барбитурат. Летальная доза. Диагноз — острая аллергическая реакция. Проект «Исида» финансируется не институтом. Им интересуется «Щит-Инкорпорейтед». Частный военный контрактор. Им нужен не инструмент для понимания. Им нужен ключ. Ключ к чужим тайнам. Вы — расходный материал прототипа. Жаль. Вы приносили мне яблоки из сада. У вас честные глаза».

Он замолчал. Ужас медленно выползал в его зрачки, понимание того, что он только что наговорил. Его рука дернулась к карману халата, где лежал шприц с чем-то прозрачным. Может, тот самый барбитурат.

Внутри меня всё закипело. Первый порыв — ярость. Чистая, животная. Схватить стул, разнести эту стерильную клетку, добраться до Волкова, до этих ублюдков в «Щите». Но ярость тут же наткнулась на холодный расчет. Один против вооружённой охраны, в здании с камерами. Савельев уже поднял руку, чтобы нажать на кнопку вызова.

Второй порыв — бежать. Вышибить дверь, мчаться по коридору. Но куда? Они найдут. Такие конторы не оставляют свидетелей.

И тогда в голове вспыхнуло третье. Идея. Страшная и ясная.

Я посмотрел прямо в глаза Савельеву. Без ненависти. С отчаянной, нечеловеческой концентрацией. И захотел снова.

Я захотел, чтобы он почувствовал, что чувствую я. Весь ужас. Весь обман. Глухую предательскую пустоту открытия, что твоя жизнь — строки в отчёте для наёмников. Я вложил в этот импульс всё: память о материнской улыбке, которую я хотел купить этими деньгами, запах моря, от которого я отказался, растущий внутри ком бессилия.

Он ахнул, как от удара в солнечное сплетение. Отшатнулся. По его лицу потекли слёзы. От стыда. От чужой, теперь вдруг его боли.
— Лифт… — прохрипел он. — В конце коридора. Код 7353. Ведёт в подземный паркинг. Моя машина… серая «Лада», ключи в бардачке. Езжайте… к матери. И исчезните.
 Я вышел без спешки. Мимо камер, которые, как я теперь знал, на этом участке отключены на профилактику. Савельев стоял, прислонившись к стене, закрыв лицо руками.

Что дальше?

Я выбрал третий вариант. Заражать. Я могу заставить человека увидеть правду. В себе, в других, в наших поступках. Это зеркало, поставленное перед самой неприглядной частью души.

Первый, у кого я хочу узнать правду.

Мой отец. Он ушёл, когда мне было семь. Сказал: «Не вынес». Мать плакала, а я ненавидел его трусость. Сейчас, с этой проклятой способностью, я хочу одного: услышать не его оправдания. Я хочу узнать, о чём он думал, глядя на меня в последний раз, завязывая шнурки у двери. Была ли там хоть капля любви? Или просто облегчение? Мне нужно это, чтобы перестать быть тем мальчиком у двери. Чтобы наконец вырасти.

У кого я не стану спрашивать никогда.

У матери. О её болезни. О том, как сильно ей на самом деле больно, как она боится ночи, одиночества, моей усталости. Некоторые правды, как открытые раны. Их видят, их лечат, но в них не тычут пальцами, чтобы измерить глубину. Её улыбка для меня уже самая главная и единственная необходимая правда.

Машина Савельева завелась с полуоборота. Я выехал из подземного ада на свет весеннего дня. Мир не изменился. Но изменился я.
Я стал тем, кто видит швы, скрепляющие реальность, и чёрную изнанку за яркой вывеской.

Я пришёл сюда не за баснословным богатством. В контракте стояла сумма, которой как раз хватило бы на операцию матери. На одну конкретную, спасительную медицинскую процедуру в той самой платной клинике, где нам вежливо сказали: «Соберите средства и приходите». Эти деньги были единственным билетом, единственным шансом. Мне обещали выплатить их после завершения финальной серии тестов. Я был так близко.

Теперь этих денег я не увижу никогда.

«Щит» будет искать меня. И они будут искать яростно, потому что я  живой сбой в их системе, неудачный опыт, который надо ликвидировать.

У меня нет ничего. Ни денег, ни плана, ни будущего. Только этот режущий изнутри дар и ключи от машины Савельева, которую придётся бросить через два квартала. И страх. И мать, которая ждёт дома, веря, что сын вот-вот получит заветную сумму.

Сейчас я поеду к матери. Украду её из нашей квартиры, которая наверняка уже под наблюдением. Мы будем скрываться в том самом забытом всеми доме в деревне у её тётки — холодном, сыром, но незнакомом для «Щита».

А потом начнётся самое трудное. Выживание. Мой дар… это не суперсила. Это инструмент. Опасный, отвратительный, но единственный. Я использую его, чтобы в больнице, куда я приведу мать под чужим именем, главный врач захотел вдруг помочь бедной, необеспеченной женщине. Чтобы фармацевт в аптеке искренне поверил, что эти дорогие антибиотики нам жизненно необходимы по льготному рецепту. Чтобы случайный попутчик от чистого сердца поделился бутербродом и деньгами на билет.

Я стану тираном маленьких, бытовых истин. Я буду заставлять мир проявлять крохи милосердия, которые в нём ещё остались. Это будет грязно, стыдно и бесконечно унизительно. Я не стану зеркалом для человечества. Я стану ломом, которым буду выковыривать из него крохи спасения для одного-единственного человека.

Главная цель – выжить.

 Дожить до той самой выстраданной улыбки на её лице. А там посмотрим. Может быть, когда-нибудь я найду Волкова для спокойного, честного разговора и заставлю его всей душой захотеть переписать все отчёты, стереть все данные и навсегда забыть моё имя. Это будет моя единственная и самая дорогая оплата.
***