Как не просто быть хорошистом. Часть 1

1954г. Прямо из пионерского лагеря на Енисее мама доставила город где я родился – Чкалов. Записали меня во второй класс школы №24. Это была ближайшая к дому школа. Обычная школа. В те времена о престижности школы, видимо, речи не шло. Правда моя мама ходила совсем в другую школу, хотя жила там же. Пришел я в класс со сложившимся девчачьим коллективом. Именно в 1954 году школа стала смешанной, в классе появилась куча мальчишек, трудно было и девочкам и нам, Но вжился я в коллектив довольно быстро, появились друзья – коллеги по увлечению марками. Да и марками, может быть, занялся, чтобы не выглядеть белой вороной с одной стороны, а с другой стороны склонность к систематизации чего-либо была и есть у меня всю жизнь, а начиналось это видимо в том 1954 году. Были и трудности. Основная – это чернильница – «непроливайка». У каждого была своя. Её надо было носить с собой. Ставить её на дно портфеля было рискованно, у тех, кто это делал, тетрадки и учебники обычно бывали залиты чернилами. Обычно дома шили небольшой мешочек с петлей-затяжкой. Этот мешочек с чернильницей и нес школьник, держа за петлю его и портфель. А каких только не было конструкций чернильниц, самые популярные – прозрачная из стекла и пластмассовая с завинчивающейся крышкой. Последнюю можно было мыть, менять цвет чернил, но она имела свойство иногда неожиданно открываться, извергая своё содержимое на парту и все что рядом. Поэтому парты тех лет были частенько залиты фиолетовыми пятнами.
Жил я в доме  номер 21 по улице Бурзянцева (названа в честь  Михаила Николаевича Бурзянцева, комиссара юстиции, участника борьбы за Советскую власть 1893 - 1918). Раньше в довоенные времена она называлась Безаковской. Улица была выложена булыжником, но лет через 5 она будет заасфальтирована. Квартира была угловой, собственно это была лишь комната в 21 кв.м. с 3-мя окнами на ул. Бурзянцева, и с 2-мя на ул. Ленина. В коммуналке живут дедушка и бабушка, а теперь на ближайшие 4 года и я. Соседи были, но сейчас не помню кто. В комнате стоял старинный буфет. Он загораживал дверь, ведущую в соседнюю квартиру. Эта дверь была закрыта за десятки лет до моего рождения, но дверная коробка была столь широка и сильно утоплена, что между дверью и шкафом была огромная ниша, где у нас хранились огромные мешки со всякой мягкой рухлядью. Иногда я забирался в эту нишу и играл. Еще одна такая же ниша была в коридоре, что вёл к входу в жилую комнату. Но эта ниша была практически не видна, т.к. располагалась в полутёмном коридоре, да ещё за огромным шифоньером, в котором висели на самодельных разномастных вешалках – «плечиках» всякие костюмы и платья, халаты. Пальто, рабочие халаты (для похода в сарай) висели круглый год на вбитых в стену гвоздях точно напротив этого шифоньера. Между входной дверью и шифоньером стояла большая металлическая кровать. Гостевая, но в летнюю жару в полутёмном коридоре было всегда прохладно, и бабушка переходила спать туда. Под кроватью стояли старые посылочные ящики со всяким, как говорила бабушка, «шурум-бурумом». В них были металлические банки от леденцов или чая с гвоздями, шурупами. Там же лежали клещи, плоскогубцы, кусачки, долото, свёрла, щеколды, петли, короче, всё, что могло пригодиться в хозяйстве, но, как правило, никогда, не использовавшееся. Были там картонные коробки из-под печенья, где лежали связки с бельевыми прищепками, мотки верёвок, бечёвок, пояса от старых халатов и тому подобное. Старые и новые тазы, огромные кастрюли для кипячения белья и более мелкого калибра с дырками в днище (как тара) и без дырок. Даже медный таз для варки варенья стоял там же. В жилой комнате не было ничего, где можно было бы хранить одежду, если не считать огромного сундука в правом углу. Правда, сундук не воспринимался как сундук. Он был застелен покрывалом, на нем всегда что-то стояло, лежало и над ним висела «икона» матки бозки Ченстоховски. Не в углу, а на стене. Как картина.
Была большая кухня с русской печкой, которой пользовались довольно редко, а летом не пользовались вообще. В ходу были керосинки и керогазы, на них то и готовилась еда, частенько задействованы были сразу несколько. В сарае стоял бидон с керосином, а в мои обязанности стало вскоре входить заполнение бидончика литров на 5 керосином. Большая (примерно на 1000-1500л) бочка с керосином была установлена на лошадином шасси на резиновом ходу.
«Отлавливание» этого признака цивилизации тех лет был необходимостью. Для бабушки в её 65 лет это было тяжеловато, а для меня стало своего рода развлечением. Хотя, надо сказать, что выстаивание в очереди утомляло. Иногда бабушка занимала очередь и сообщала мне номер. Очередь занималась за пару часов до предполагаемого прибытия бочки. Мелом на булыжнике (асфальте) проезжей части писались номера. Помнится, что частенько бабушка приносила записанный на руке номер с числом поболее 200. Номер, перенесённый химическим карандашом на руку, на асфальте одновременно зачёркивался.
Мимо нас ездили машины, столь редкие на улицах даже областного Чкалова (сейчас Оренбурга), что такие сейчас и в музее то не увидишь, в них  не было не то что подушек безопасности, но и ремней. Мимо по булыжной мостовой грохотали телеги, запряженные лошадьми.
Мальчишки раскатывали по редким тогда ещё асфальтовым тротуарам, а иногда и по столь же редким асфальтовым дорогам на самодельных тележках и самокатах из досок, у которых вместо колёс были подшипники.
Только лет через 5-6 керосиновая техника ушла в прошлое. Произошло это с установкой газовых плит и теперь важно было вовремя заказать газовый баллон и не прозевать день и час, когда его привезут прямо во двор. Вскоре сломали и печку на кухне. Но печь в комнате осталась и зимой именно она была источником тепла в жилом помещении. Бабушка называла её «Голландка», правда, скорее всего это звучало без двух букв как «голанка». Она была сложена из белых изразцов и приятно радовала глаз. Бабушка спала на кушетке, которая примыкала к длинной стороне печки, и ей всегда было тепло, моя кровать стояла напротив топки, а дедушкина точно с противоположной стороны.
Когда нам был кто-то нужен, мы бежали к нужному дому, стучались в дверь, звонили в звонок, такое чудо как домашний телефон мы видели только в кино. На улице Ленина почти в соседнем доме жил один из друзей детства – Славик Чудов. Он учился в той же школе, но в другом классе. У него были интересные отношения с его мамой. Для моего уха непривычно звучало его обращение к маме на ВЫ. А вскоре у меня появился ещё один приятель, но уже из нашего двора. Так вот и он звал свою маму так же. Видимо это было отголосками того деревенского уклада с коим они переехали в город. Звали его Гена Дронов. Он был старше меня лет на 5, казалось бы, что между нами общего. Сейчас задумываясь над этим, я считаю, что нас сблизило его бедное деревенское военное детство. Парнишка практически не видел того, что досталось мне просто оттого, что я родился после войны и в городе – игрушки. Я выходил во двор или на деревянную площадку нашего этажа, где был довольно большой бесхозный уголок в 3 кв. метра. Здесь можно было и заводную машинку пустить, шашки вынести и поиграть. Особенно здесь было хорошо в ненастье, когда на улицу идти из-за дождя не хотелось, а здесь было тепло и сухо. Девочки устраивались на этой площадке с куклами. Во дворе девчонки моего времени не играли в резиночки, зато прыгали через скакалку. А сейчас?  Не помню, но не исключено, что это чудо резинка перешла и в 21 век. Найдётся ли мальчишка, который знает правила этой игры?
Двор, в котором мы жили, был воистину универсален и годился для всего. Он образовывался двумя кирпичными жилыми зданиями, одно из которых имело продолжение в виде одноэтажного каменного здания красного кирпича с множеством дверей, каждая из которых вела в большой или малый сарайчик. В них хранились дрова и уголь на зиму, а у тех, кто имел корову и сарай был большой, там было место и для изрядного количества сена. Наш сарай был в другом ряду, был он деревянный, глубина его была метров 5 или 6, а ширина, пожалуй, 2 или 2,5 метра.
Мы играли в игры, которые не мы придумали, с палками, монетами и консервными банками. В хорошую погоду мы летом играли в прятки, чижика, городки, играли на деньги в «пристеночек». При желании даже ручей для корабликов можно было организовать в любое время года, но этого никто не делал, потому как понимали, что вода некая ценность, но канава от колонки была водой промыта и мимо сараев текла под забор, а там вдоль дороги в сторону Урала, канализации не было. Зимой мы строили снежные крепости и это была главная зимняя игра, но пока снега не навалило, мы катались на санках, заливали ледяную дорожку и катались на валенках с разбега. Да, я резал руки и ноги, но не ломал кости и не выбивал зубы. Дрался ли я? Бывало, но не до крови, конечно, ходил в синяках и со ссадинами, но это было дело привычное. Не помню толстых одноклассников, мы все время носились и играли, как тут потолстеешь.
Мне очень нравилось отыскивать в нашем сарайчике какие-либо завалившиеся за дрова необычные вещицы из дореволюционной жизни. То в какой-нибудь старинной коробке из-под дореволюционного печенья обнаруживалась пачка газеты «Искра» 1914 и 1915 года выпуска, то в другом уголке находилась заткнутая в старый самовар книжка «Приключения маленького лорда Фаунтлероя». Книжка была выпущена, скорее всего, в конце 19 века или в начале 20 века, а когда я её читал, то очень жалко было маленького аристократа, которого авантюристка подменила на своего жадного, неумного, а потому обреченного на поражение сынка.
Учась во втором классе, я попробовал курить, тут мне содействие оказывал Славик Чудов. Был ещё кто-то третий, но сейчас уже точно не помню, скорее всего, это был Гена Дронов. История с курением как-то быстро кончилась, но какую-то остроту и азарт она в мою жизнь привнесла.
Сохранились два письма этого периода (09.02.55 и, видимо, от января 1955 г). Крупными буквами на листе из тетради «в косую линейку» я писал письмо, обращаясь к маме исключительно на ВЫ. С чего бы это? Скорее всего, это писалось чуть ли не под диктовку бабушки или дедушки - «Мамочка даю слово буду слушаться дедушку и бабушку и учительницу». В текстах ни одной запятой, уйма слов с ошибками.
Бабушка меня любила и называла Вова, а дедушка внешне был суров, но любил, полагаю, не менее и звал меня ласково Вулик. Видимо в уме была такая цепочка Вова - Вовочка – Вовулечка – Вовулик – Вулик.
Когда школьный год заканчивался, то впереди меня ожидало лето в пионерском лагере. Обычный был лагерь, необычным было только то, что в городе была детская железная дорога. Маленькие вагончики вёз крошечный тепловозик. Обслуживали эту дорогу не очень большие мальчики и девочки в красивых формах железнодорожников. Я слегка завидовал им, думалось – «А смог бы и я вот так же гордо ходить по перрону и торжественным взмахом флажка отправлять поезд. Но как только ж/д скрывалась из глаз, всё это забывалось, уступая место тем заботам и хлопотам, что окружали меня в повседневной жизни. Конечно в лагерь можно было добраться и на легковом автомобиле, но это было из разряда редкостей, да и детская ж/д – это так романтично.
Конечно по сравнению с «Таёжником» условия здесь были комфортные. Родные к детям приезжали каждую неделю, а к некоторым чуть ли не через день. Ко мне обычно приезжала бабушка, привозила всякие вкусности, ягоды. Реже приезжал с ней и дедушка. В лагере было довольно интересно. Игры, концерты, торжественные гигантские костры по случаю открытия и закрытия смены, что-то вроде большой военизированной игры «Найди шпиона». Тут и спрятанные записки, шифры, ложные следы и, наконец, пойманный в какой-нибудь яме, хорошо замаскировавшийся противник, припорошенный листвой в маскировочном халате. Даже странно, что нам удавалось его найти, но видно такова была логика игры: советские дети должны были преодолеть все трудности и непременно выявить неприятеля.