Часть 14. И такое может быть...

 -   Почему мы стоим? Пробки? – поднял голову, оторвавшись от воспоминаний, сидящий в машине Аксенов.
-   Нет, Евгений Иннокентьевич, уже минут пятнадцать, как мы приехали.
-   А что же ты молчишь? – выходя у дома своей питерской квартиры, удивился Аксенов.
-   Вы о чем-то очень сильно задумались. Не хотел мешать.
-   Ну, спасибо, Сева! Отдыхай. Отцу скажи: непременно заеду. Может быть, завтра или послезавтра. Спокойной ночи!

Открывая дверь квартиры, Евгений услышал телефонный звонок. Но трубку брать не хотелось, хотелось одного: напиться и забыть обо всем.
 
Телефонный звонок резал уши, и хозяин снял трубку.

-   Алло! Жень, приветствую тебя на родной земле, - узнал он голос Погорелова. – Ты очень устал?
-   Сережа! – обрадовался Евгений. – Сережа, приезжай ко мне! Привез выпивку, а одному пить…
-   Хорошо, еду. Что привезти? У тебя теперь в холодильнике мышь повесилась?
-   Конечно. Привези что-нибудь по своему усмотрению. Деньги есть? А, - махнул он рукой, - какие у тебя деньги…

Всю ночь два профессора пили водку, виски, дегустировали французский коньяк, запивая пивом, совсем не думая о завтрашнем дне, когда им предстояло принимать вступительный экзамен в институте.

Утро следующего дня удивило обоих, так как проснулись они втроем. Когда к ним присоединился Лева Битлов (или просто “Биттлз”), никто сказать не мог. От Левки ученые мужи узнали, что ему позвонил Женя и пригласил в гости в свою пиерскую квартиру.

Проснувшись в пять часов утра, Левка засобирался домой, повторяя, что Матильда теперь сходит с ума, не зная, где он и что с ним.

-   Остынь Лева, поспи. Твоя Матильда и не заметила, небось, что тебя нет дома, - старался остудить пыл товарища Погорелов, знавший от Нины обо всех похождениях жены “Биттлза”.

Но тот ничего не хотел слушать и, выпив кофе, вызвал такси. Первым рейсом  хотел Лева улететь в Москву. В семь тридцать он позвонил Аксенову, что поднимается на борт самолета.

-   Счастливо, Лева! Доберешься домой, позвони мне или Сереге, а то мало ли что может произойти.
-   Да ну! Что я, ребенок, что ли? Ты ведь завтра прилетишь? Тогда – до завтра!

Погорелов уже побрился, а Евгений все никак не мог избавиться от головной боли.

-   Слушай, ну есть же, наверное, какие-нибудь лекарства? – в третий раз за утро спрашивал он Сергея. – Это же просто невозможно терпеть….
-   Лучшее лекарство на похмелье – сто граммов водочки.
-   О нет, только не водка! Во-первых, видеть ее больше не могу, во-вторых, - экзамен.
-   Знаю, знаю. Это я так…
-   А у тебя голова не болит?
-   Нет, она у меня никогда не болит. Я не знаю, что такое “похмелье”.
-   Счастливчик! – вздохнул Женя, завязывая галстук перед зеркалом. – Я еще совсем недавно тоже не страдал от этого, а сегодня сам себя не узнаю.

За окном было пасмурно. Солнце еще не поднялось над крышами домов, а может,  небо затягивали тучи, как перед дождем. В Петербурге это довольно частое явление, и горожане давно привыкли к дождю, а вот москвичам и другим гостям северной столицы такая погода нравится не всегда.

Евгений Иннокентьевич уже час принимал экзамен. Ассистировал ему молодой доцент Артемьев, внимательно следивший за подготовкой к ответам  и ответами абитуриентов. У Аксенова зазвонил телефон, и он, извинившись, вышел из аудитории.

-   Алло, Женя! – кричал Левка. – Женя, я приехал домой, вошел в квартиру, а она...она…
-   Кто она, Лева? Успокойся и говори толком. Я же на экзамене. Что случилось?
-   Женя, в моей  спальне Матильда, - кричал “Биттлз”, - совсем без одежды, а с ней трое, ты понимаешь, Женя, трое голых мужиков! – и вдруг очень спокойно заявил. – Я их всех сейчас убью. Прямо сейчас пойду и убью.
-   Не делай этого, Лева! – теперь кричал в трубку Евгений. – Сейчас же поезжай ко мне домой. Я позвоню Валентине Ивановне. Слышишь меня? – но в трубке раздались короткие гудки: Лева отключил телефон.

В аудиторию Евгений Иннокентьевич явился обеспокоенный и  удрученный. Он очень боялся за друга, но сделать в данной ситуации ничего не мог.

Минут через пять опять раздался звонок. Извинившись вторично, Аксенов вышел в коридор. “Отключу его к чертовой матери! Итак голова раскалывается,” – решил он, прикрывая за собой дверь.

Это снова звонил “Биттлз”.

-   Женя! – испуганно заговорил он, - они уже мертвые…
-   Ты… что? Ты их…?
-   Нет, это не я! – взвизгнул Лева. – Я пришел, схватил крайнего мужика, хотел дать ему по морде, а он… холодный. Как… как…
-   Так, слушай меня внимательно. Ни к чему не прикасайся. Ты где сейчас?
-   На кухне…
-   Прямо после этого нашего разговора звони в милицию. И ничего не трогай!
-   А если меня заподозрят, Женя? Я же ее не уберег, бедную мою Матильду… Скучно ей было со мной, вот она и искала себе друзей… молодых…
-   Философствовать будешь потом. Ничего не бойся. У тебя железное алиби. Ты всю ночь  был с нами. Билет хоть не выбросил по привычке?
-   Не знаю.
-   Ладно. Возьми себя в руки и вызывай милицию. Мы с тобой, не волнуйся.

После экзамена Евгений Иннокентьевич недолго пробыл в институте. Сдав ведомость, перебросился парой слов с коллегами и заторопился домой.
-   Мне сегодня непременно надо быть в Москве, - объяснил он в деканате свою торопливость.

По дороге из института несколько раз набирал номер телефона Левы, но его мобильный молчал, не отвечал и стационарный. “Наверное, Леву забрала милиция”, - думал по дороге Аксенов, мучаясь от неизвестности.

Позвонил в аэропорт, где работала его питерская соседка. Ему повезло: Любовь Ивановна была в смене.
-   Ничем не могу помочь, Женя, - ответила на просьбу Евгения. – Погода нелетная, небо затянуто тучами, видимость нулевая.
-    Сегодня не будет самолета в Москву? – переспросил взволнованно. – Мне нужно срочно улететь!
-   Оставь свои координаты. Я позвоню, если что-то прояснится.

Нервничая, Евгений шел по Набережной Мойки, раздумывая, не уехать ли поездом. Да, если небо не откроется, он воспользуется услугами железной дороги.

Теперь можно зайти к Пушкину. Он частенько приходил на Набережную Мойки,12, чтоб “поговорить с поэтом”, по соседству с которым жил, бывая в Питере.

Опершись о парапет  набережной,  стоял Евгений, мысленно перенесшись в девятнадцатый век….
… Вот подъехала карета, запряженная тройкой серых, в яблоках лошадей.  Через минуту дверь дома Пушкиных открылась, и стоящий на улице мужчина услышал громкий отрывистый смех поэта, который вышел под руку с женой.

Наталья Николаевна была по-прежнему хороша! Тонкая накидка, наброшенная на плечи, едва прикрывала высокую шею с черной бархатной ленточкой, в центре которой, прямо под подбородком, сверкала дорогая брошь.
 “Немало заплатил за это украшение опальный поэт!”, - подумал Евгений, кланяясь красавице Натали.

Посадив жену в карету, Пушкин подошел к Евгению.

-   Приветствую вас, голубчик! Вы опять прибыли в этот благословенный город?
А что привело вас сюда сечас? Неужели любовь? - расхохотался он.
-   Здравствуйте, Александр Сергеевич! Рад видеть вас в добром здравии, - поклонился поэту Аксенов. – Вы угадали.  Я действительно пришел к вам за советом. В этом деле только вы можете мне помочь. Ведь вам “оттуда” все видно.
-   Да неужели все так плохо? У вас, Евгений, много друзей. Не может быть, чтобы все они оказались бессильны.
-   И, тем не менее, это так. Вы правы: я влюбился, влюбился, как мальчишка. Это в моем-то возрасте!
-   Э-э, дорогой мой Евгений, вы забыли, что “любви все возрасты покарны…”. Как-нибудь я расскажу вам о своих проказах. Не сейчас, - он посмотрел в сторону кареты.
-   Александр, мы опаздываем! – позвала мужа Наталья Николаевна, выглянув из окна.
-   Уже иду, ангел мой! – и тихо сказал, повернувшись к собеседнику. – Ах, какая это мука – быть мужем красавицы! Не женитесь, никогда не женитесь!
-   Вот как! А я хотел просить вашего совета именно в этом вопросе…, - Аксенов печально улыбнулся. – Прстите, что зря потревожил ваш покой!
-   Совет я дам, почему бы и нет? Совета не жалко… А вы удивите ее, свою даму сердца! Удивите так, чтоб от восторга дух захватило! Исполните ее самую заветную мечту, ведь вам это под силу, - и усмехнулся, - не то, что мне, нищему поэту. Вы знаете, к примеру, сколько стоит новое платье Натали? Две с половиной тысячи русских рублей! Не нынешних, которые вы называете “деревянными”, а самых настоящих, дорогих русских рублей.
-   Мечту я исполнил, а она уехала и просила знакомых даже адреса своего мне не давать.
-   Э-э, нет, дорогой, это вы не мечту ее исполнили, а так, прихоть, каприз, над которым она  сама чуть позже смеяться станет! А ее, женщину, в которую влюбились,  вы за делами своими на второй план отодвинули. А любимая ваша гордая, и никому не позволит отодвигать себя на второй план. А вы, Евгений, это сделали.
-   Вы все знаете, Александр Сергеевич, потому что вы – пророк. Скажите, это непоправимо?
-   Непоправима смерть, голубчик! Все остальное в ваших руках…, - Пушкин вздохнул и, помолчав, добавил. – А вы купите ей дворец. Или постройте. И не в столице, а где-нибудь в милом для ее сердца уголке. Есть же у нее такое место?
Аксенов ответить не успел. Из кареты вновь выглянула супруга поэта. Ее красивое лицо исказила капризная гримаса.
-   Прав, оказывается, Дантес: ты меня совсем не любишь! Я поеду без тебя!
-   Иду, иду, ангел мой! Прощайте, Евгений! Храни вас Бог! – прощаясь, снял свой цилинд поэт.
-   И вас тоже! – поклонился Аксенов.

Он-то знал, что скоро, очень скоро Дантес, о котором упомянула Натали Пушкина, застрелит Александра Сергеевича на дуэли.  Сейчас ему показалось, что и садящийся в карету человек знает об этом.

Застучали по мощеной мостовой  колеса, и карета понеслась в прошлое. А может быть, она мчится в вечность?

Провожая ее взглядом, увидел Евгений прощальный взмах руки в белой перчатке…

“Ну, вот, побывал в прошлом! Правда, мысленно, но все -таки я поговорил со своим гениальным соседом”, - глядя на дверь дома, в которую когда-то вносил Никита Козлов смертельно раненого на дуэли Пушкина, подумал Евгений. Разве мог знать крепостной дядька поэта, поднимаясь с ним по лестнице, что через сорок восемь часов тот оставит этот бренный мир, а он, Никита, тайно увезет тело Александра Сергеевича из этого дома, чтоб похоронить его вдали от Петербурга?

Евгений очень быстро собрался и вызвал такси. Назвав адрес, сел в машину и закрыл глаза. Головная боль прошла. Ее сменила боль душевная: в ней было волнение за доктора Андреева, который все еще лежал в больнице, за Марину, а сейчас еще и Левины проблемы свалились на него снежным комом. И они были всего серьезней.

Подъезжая к Охтинскому мосту, Евгений выглянул в окно.

Собирался дождь. Небо затягивали тучи, идущие с Балтики. Порывы ветра  налетали на прохожих, торопящихся скорее попасть домой до начала непогоды.

Аксенов ехал к Левинзонам, а уже от них собирался лететь в Москву или ехать поездом, если погода останется нелетной.

Семья Миши Левинзона жила в той же квартире, куда приходил когда-то с известием, что отец семейства жив. Правда, квартира эта имела  теперь совсем иной вид.
Миша сделал евроремонт, обновил мебель, приобрел совсременную бытовую технику.
Словом, теперь, когда хозяин квартиры работал начальником охраны в питерской клинике Аксенова, семья жила в достатке.

По стенам кухни по-прежнему вились  комнатные растения, радуя глаз постоянной свежестью.

Евгений был тут всегда желанным гостем. Его ждали, к его приходу готовились.

-   Входи, дорогой, мы уже решили, что ты не придешь.Вон ведь дождь собирается, - обнимая старого приятеля, говорил Миша.
-   Ты что, в окно выглядывал? – удивился Евгений. – Я же в дверь позвонить не успел, а ты уже открываешь. Ну-ка, покажись, покажись! – поворачивал он друга в разные стороны. – А Сева-то был прав: растолстел старый еврей!
-   Какой я еврей! – махнул рукой Миша. – У меня от еврея одна только фамилия.
-   И кудри на голове! – глядя на лысую голову товарища, смеялся Аксенов.
-   Ты где был так долго? Я и в институт звонил. Мне сказали, что экзамен закончился и ты ушел давно. Мы, если честно, решили, что улетел. У тебя какие-то проблемы? – провожая гостя в ванную, спрашивал Миша.
-   Проблем – хоть отбавляй! И не знаю, все ли решить можно… А припозднился потому, что к Пушкину заходил.
-  Я так Зое и сказал. Ты же не можешь просто пройти мимо дома на Набережной Мойки, 12.
-   Миша, ты мне нужен! – услышал гость голос Зои Михайловны. – Ты бы дал человеку хоть поздороваться и отдохнуть, а потом тащил в ванную руки мыть. Чистюля!
-   Поздоровается за столом, - отвеил ей муж, выходя на кухню. – Давай скорее! Зоя твои любимые расстегаи приготовила.

  За Мишей еще не закрылась дверь, а к Евгению уже входил Сева, только что приехавший к родителям.
-   Дядь Жень, - тихо, чтоб не слышала мать, попросил он, - расскажи, какие они, француженки?
-   Кто? – не понял Евгений.
-   Ну, француженки... Не будешь же ты отрицать, что за два месяца ни с одной … не был? – Сева подмигнул гостю.
-   А-а, вот ты,  о чем… Я, видишь ли, мой друг, предпочитаю русскую кухню. И тебе советую. А то ты, как я, так и помрешь холостяком. Пошли обедать, зовут! – смеясь над любопытством сына Миши, давно ставшего взрослым, похлопал того по плечу Евгений.

Он успел отдохнуть у Левинзонов, когда зазвонил мобильный. Трасса на Москву  была, наконец, открыта.

Улетел он вечером, и около десяти был уже в Москве. Валентина Ивановна очень огорчилась, что хозяин отказался от ужина.
-   А я ваши любимые грибочки приготовила. Жареные. Со сметаной так вкусно. Марина Александровна сказала, что никогда таких вкусных не ела.
-   Марина Александровна тут? – резко повернулся к своей домоуправительце Евгений.
-   Нет, это она в тот раз еще говорила.
-   Ну, Валентина Ивановна…

Он очень устал сегодня и сразу поднялся наверх. Из  кабинета позвонил Леве, но ни один из телефонов друга не ответил. Сомневаться не приходилось: “Биттлза” задержали по подозрению в убийстве.

“А может быть, он убил их всех и улетел в Питер, чтоб обеспечить себе алиби?” – пришло ему  в голову.  Аксенов хорошо помнил молодость “Биттлза”.  Лева никому и никогда не прощал обиды! А то, что произошло в его квартире, - даже не обида, это было гораздо серьезнее.

-   Ну, здравствуй, Лиза! – взял он в руки портрет жены. – Что же ты смотришь так укоризненно? Да, я осел, конечно! Надо было хоть один раз поговорить с Мариной… Я ей часто звонил, ты же знаешь. Звонил и молчал. Мне хотелось услышать ее голос, увидеть ее, а я молчал... Почему я молчал? Боялся потерять свою постылую свободу? Хотелось заинтриговать женщину – прости, дорогая, - любимую женщину. Чего я ждал? Не знаю. Чего может ждать потерявший голову осел? Вот и дождался. Она не хочет ничего знать обо мне, даже слышать моего имени не хочет. А я так хочу увидеть ее, обнять и рассказать обо всем, что случилось... Марина умеет слушать, Лиза. Это не каждому дано, ты же знаешь…

Поставив портрет в рамочке на тумбочку, Евгений лег, обняв подушку. “Я полежу чуть-чуть и приму ванну, - подумал, устраиваясь поудобнее, - а завтра подниму на ноги своих друзей: надо же вытащить Левку”.