Пыль на переплёте

Она заходила во все книжные. От гламурных лабиринтов в центре с их ароматом кофе и новинок в блестящих суперобложках до затхлых лавчонок на окраинах, где пахло старым деревом и забвением. Её глаза скользили по корешкам книг, написанных "коллегами по письму", не с пустым любопытством,  — а строго, с профессиональным, хоть и небольшим, но опытом и ...тоской. Искала того, кому "удалось". Кто сумел написать «Книгу». Ту самую. Такую, чтобы язык в ней был не инструментом, а судьбой. Чтобы про любовь — как про обжигающую правду двух одиноких вселенных. Про смерть — как про последнюю, самую важную встречу с собой. Про Россию — не как фон, а как главного, молчаливого героя, чьё дыхание чувствуется в каждом предложении.

Её звали Софи. Она приехала в Питер из посёлка на Байкале, где сосны упираются в ледяную гладь, а тишину нарушает только ветер. Искала не просто книгу — искала подтверждение. Подтверждение того, что слова всё ещё могут весить больше, чем тираж, что правда важнее тренда, а душа — звучнее алгоритма.

Ей, начинающей писательнице, говорили: «Смотри, как делают они. Бестселлер, экранизация».
Софи открывала эти яркие тома и чувствовала холод. Текст был собран, как мебель из плоского пака: удобный, функциональный, лишённый тайны. И это было не просто сравнение — это был диагноз. Такой текст, как и разобранный комод из коробки, отличала утилитарная простота: он был функционален, но лишён сложности, искусства, неповторимого почерка мастера. Создавалось впечатление, что его «собрали» из готовых, шаблонных деталей — ходовых сюжетных ходов, модных тем, проверенных приёмов. В нём не было тайны и души — того самого дыхания создателя, живых, случайных следов резца или кисти, которые и рождают подлинность. Всё было предсказуемо и рационально. Такой текст не предлагал глубины, а лишь давал читателю простую схему для самостоятельного «достраивания» эмоций по готовому, безотказному шаблону.

Для Софи, ищущей «Книгу», это было оскорблением — и её читательского интеллекта, и её писательского призвания. Потому что настоящая, большая литература — это не набор деталей. Это цельный организм, где форма и содержание нераздельны, где язык — это не «крепёж», а сама плоть, а смыслы рождаются не из инструкции, а из сложного, алхимического сплава авторского замысла, культурных кодов и читательского сердца. «Плоский пак» в литературе был полной его противоположностью. Это был продукт, а не произведение. Конвейерная эстетика, против которой была направленаюо всё возмущение  её души.

Эти авторы были не писателями, а поставщиками контента. Их популярность – дань шуму, а не тишине, в которой рождается смысл. Их строки не оставляли шрамов и откровений...

А она тосковала по гигантам. По той требовательной, неудобной правде, что заставляла Чехова сжигать рукописи, а Толстого — бежать из дома. Иногда ей казалось, что они жили в другом мире — мире общего культурного кода, где боль была универсальной, а небо — одним на всех. Где можно было говорить со всеми и быть услышанным.

Однажды  мрачным питерским вечером, когда слякоть, казалось, въедалась в кости, она не выдержала и поделилась этой тоской со старым букинистом в его царстве потрёпанных томов.

— Вы, барышня, золотой век через позолоту времени видите, — хмыкнул старик, протирая очки. — Рядом с «Войной и миром» выходили дешёвые романы про злодеев-помещиков. В букинистических лавках их пылилось тоннами. Где они теперь? Время — безжалостный редактор. Оно оставляет зёрна, а шелуху сметает. Вы же сравниваете отборное зерно прошлого… со всей шелухой настоящего. Несправедливо.

— Но где же всё-таки эти новые зёрна? — спросила Софи, и в голосе её прозвучал не просто читательский, а личный, творческий скепсис.

— Да кто ж их найдёт? — развёл он руками. — Раньше был салон, два толстых журнала — вот и весь поток. А нынче? Миллион ручейков, и каждый течёт в своём ущелье. Ваш новый Толстой, может, уже написал свой роман. И издал его за свой счёт мизерным тиражом. Или выложил в сеть под псевдонимом «Сибирская _Тишина». И он затерялся среди тысяч таких же, потому Вы его и не видите. Ведь нет теперь «общего стола». Есть миллион «одиноких кухонь».

Из всего этого ироничного монолога старого букиниста у Софи остался горький осадок, сложившийся из крупинок в причудливый узор кофейной гущи — мир расколот!... Нет больше единого «всех». Житель её байкальского посёлка и digital-кочевник из коворкинга говорят на разных языках, — боли или радости, и никого это не интересует!... Разве получится у кого-нибудь хоть когда-нибудь сшить из этих лоскутов единое полотно?... Может, это и есть её задача? Да-а... Вот что пугает до оцепенения.

И её осенило. Новая большая литература, если она и придёт, будет ИНОЙ. Она, при всём желании, не будет похожа на неторопливую реку XIX века. Не будет простым подражанием в угоду ностальгии по прошлому. Она будет сбивчивой, как пульс  коллективного бессзнательного  в момент паники. Её язык будет казаться «ломаным», потому что он — снимок потрескавшегося и ставшего от этого похожим на мозаику общественного сознания. Она будет говорить о боли, которую не описать чеховским подтекстом — об одиночестве в гиперсвязи, о тоске по реальности в мире симулякров. А, возможно, писать книгу будет не она, а кто-то другой, тот кто знает цену настоящей тишине. Кто-то вроде всеми забытого и почти никем не читаемого узбекского писателя, сумевшего сохранить свою неповторимую самобытность..

Софи вышла из магазина и взглянула на слегка покосившуюся от ветра вывеску, в надежде запомнить это место как точку отсчёта своего нового летоисчисления. Питерский вечер был залит миллионами огней и растекался в разные стороны рёвом проносящихся мимо автомобилей. В этом шуме было почти невозможно расслышать даже свой собственный слегка простуженный голос. Казалось, что все разом осознали своё вселенское одиночество, но, упрямо набычившись и прикрываясь зонтами, продолжали пробиваться сквозь стену дождя и молча  разговаривать сами с собой в этой по—питерски неповторимой разноголосице мегаполиса.

Ну и она не сдавалась. Слившись с толпой, Софи почувствовала её ритм, пульс распорядка жизни городских улиц, шумное дыхание проносящихся мимо автомобилей. Её тоска быстро развеялась питерским ветром, а душа  наполнилась жаждой поскорее добраться до дома и раскрыть книгу. Может быть ту, которую ей подарил на прощание старый букинист? А может ту, которую ей ещё предстоит написать самой? Ведь пока кто-то ищет такую книгу, должен быть и тот, кто её напишет? Где-то в глубинке — географической или душевной — человек прямо сейчас мучительно выводит строку за строкой, пытаясь поймать дрожание мира. А возможно, этот человек смотрит сейчас на то же самое мутное питерское небо и видит в нём краешек проступившей на горизонте синевы.

Она вернулась в свою комнату-, где на столе лежала стопка исписанных листов — её роман. Неуклюжий, искренний, рождённый байкальской тишиной и питерским многоголосием.
Софи отложила листки в сторону и открыла ноутбук

"Пыль на переплёте", — написала она на первом открывшемся чистом листе экрана.