Аллея Клеопатры Керн

Эдуард Кранк

АЛЛЕЯ КЛЕОПАТРЫ КЕРН

Мелодрама в 2-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

АНЕТА — генеральша Анна Петровна Керн (1800-1879).
Генерал КЕРН Ермолай Федорович, первый муж Анеты (1765-1841).
ПУШКИН Александр Сергеевич, великий поэт (1799 - 1837).
РОДЗЯНКО Аркадий Гаврилович, полтавский помещик (1793-1846).
ВУЛЬФ Алексей Николаевич, дерптский студент (1805-1881).
ОСИПОВА (по первому мужу Вульф, урожд. Вындомская) Прасковья Александровна (1781-1859), псковская помещица, хозяйка Тригорского; тетка Анеты; мать Анны, Алексея, Евпраксии Вульф.
АННА Николаевна Вульф (1799-1857).
ЗИЗИ — Евпраксия Николаевна Вульф (1809-1883).

События происходят в 1825 г., с небольшим отступлением в 1819 г. (Сцена 4).

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена первая

Имение Родзянки Полтавской губернии.
Сцена погружена в полумрак, из щели не до конца зашторенного окна просачивается солнечный свет. Жужжание шмеля, крики птиц и прочие майские звуки. Быстрые женские шаги.

ГОЛОС АНЕТЫ. Вы всё спите, Аркадий Гаврилович, как вам не совестно!

Анета распахивает шторы, сцена освещается ярким солнцем. Человек в кровати шевелится, щурится, конфузится. Это Аркадий Гаврилович Родзянко, приятель Пушкина по «Зеленой лампе».

РОДЗЯНКО. Помилуйте, Анна Петровна...
АНЕТА (насмешливо). Этак вы совершенным медведем сделаетесь! У меня письмо от Пушкина!
РОДЗЯНКО. Это у меня письмо от Пушкина.
АНЕТА. Нет, у меня! Хотите послушать? Так слушайте же! (Читает в упоении.) «Une image qui a passe devant nous, que nous avons vue et que nous ne reverrons jamais»! Вы слышите, лежебока, что пишет обо мне великий поэт?
РОДЗЯНКО. Напрасно вы читаете мне по-французски, дорогая. Спросонья и по-русски-то мудрено разобрать.
АНЕТА. Извольте, переведу вам: «Образ, который мелькнул перед нами, который мы видели, но никогда более не увидим». Что вы теперь скажете?
РОДЗЯНКО. Да что ж я скажу? Вот кабы вы дали мне возможность принять вас по-человечески, одевшись...
АНЕТА. Ну, так одевайтесь. (Раздвигает ширму, отгораживая от себя кровать с Родзянко.)
РОДЗЯНКО (встает с постели; надевая халат). Так вы говорите, Пушкин написал вам письмо?
АНЕТА. Не совсем так. Да и странно было бы ему писать ко мне прямо. Я получила письмо от своей кузины, Аннушки Вульф, я вам рассказывала о ней.
РОДЗЯНКО. Помню, помню.
АНЕТА. Она пишет, что он не может забыть ту нашу первую встречу в Петербурге... Сейчас... (Смотрит в листок.) Вот... (Читает.) «Vous avez produit une vive impression sur Pouchkine a votre rencontr;, chez Olenine; il dit partout: elle ;tait trop brillante» . Вы слышите меня? Или вам перевести?
РОДЗЯНКО. Ну, кое-что я всё же могу уразуметь: «она была просто ослепительна».
АНЕТА (быстро поворачивается, натыкается на ширму). Вот именно!

Ширма с грохотом падает.

Пардон! Вы представьте: шесть лет прошло, а он не забыл меня. Он стал знаменит, его поэмы и стихи читает вся Россия, о нем пишут за границей, многие дамы готовы жертвовать ради него жизнью, а он все-таки помнит нашу случайную, единственную встречу! (Самозабвенно.) «Une image qui a passe devant nous et que nous ne reverrons jamais»!
РОДЗЯНКО (с ноткой ревности). В вас говорит женское тщеславие.
АНЕТА. Разумеется, я польщена! А о каком письме говорили вы, когда я вошла?
РОДЗЯНКО (в замешательстве). Я говорил?
АНЕТА. Не отпирайтесь, я помню.
РОДЗЯНКО. Да черт попутал.
АНЕТА. Не лукавьте со мной! Где письмо?
РОДЗЯНКО. Боюсь, оно не столь будет лестно для вас.
АНЕТА. Что такое? (Нетерпеливо.) Там речь обо мне? Немедленно дайте мне его!
РОДЗЯНКО. Те-те-те! Дать его вам значит не только Пушкина сделать вашим врагом, но и себе самому уготовить ту же участь. А я слишком дорожу вашим расположением, дорогая Анета, чтобы...
АНЕТА. О, какой же вы злодей! Дайте, не томите меня! Я страх как любопытна.
РОДЗЯНКО. Ну, хорошо, извольте. Только читать буду я. (Извлекает из бюро листок.)
АНЕТА. Читайте же!
РОДЗЯНКО (читает; скороговоркой). «Милый Родзянко, объясни мне, милый, что такое А.П.К., которая написала много нежностей обо мне своей кузине. Говорят, она премиленькая...» Гм-гм...
АНЕТА. Читайте всё как есть, Аркадий Гаврилович!
РОДЗЯНКО. А я и читаю.
АНЕТА (выхватывает листок; Родзянко тянется за ним; Анета вскакивает на стул, читает). «Говорят, она премиленькая вещь»!
РОДЗЯНКО. А я как прочитал?
АНЕТА. Неужели вы не видите разницы между выражениями «она премиленькая» и «она премиленькая вещь»?
РОДЗЯНКО. Видит Бог, я не давал вам этого письма.
АНЕТА. «...она премиленькая вещь...» (Смеется. Продолжает читать.) «На всякий случай, зная твою влюбчивость и (с ударением) необыкновенные таланты во всех отношениях, полагаю дело твое сделанным или полусделанным.» Что он имеет в виду?
РОДЗЯНКО. Клянусь вам, Анета, я не давал ни малейшего повода так писать ко мне.
АНЕТА (читает). «Поздравляю, тебя, мой милый: напиши на это всё элегию или хоть эпиграмму.» (В странном восторге.) Непростительная дерзость! (Продолжает.) «Что твоя романтическая поэма "Чуп"?» (Родзянке.) Как, вы написали поэму? Почему же я ничего не знаю? «Чуп»! Очень романтично!.. (Продолжает.) «Кстати: Баратынский написал поэму про Чухонку, и эта Чухонка чудо как мила. А я про Цыганку; каков? подавай же нам скорее свою Чупку — ай да Парнас! ай да героини! ай да честная компания! Воображаю, Аполлон, смотря на них, закричит: зачем ведете мне не ту? А какую же тебе надобно, проклятый Феб? гречанку? итальянку? чем их хуже чухонка или цыганка — у них у всех одна пи...» (Смутившись.) Ну, это уж слишком, это уж никуда... я не верю, чтобы поэт мог написать такую мерзость!
РОДЗЯНКО. Я ведь вас предупреждал, Анета. Никакое женское ухо не выдержит такой брани.
АНЕТА (продолжая скороговоркой, без энтузиазма и уже сойдя со стула). «...то есть оживи лучом вдохновения и славы... Если Анна Петровна так же мила, как сказывают, то, верно, она моего мнения: справься с нею об этом...»

Секунду стоит в растерянности.
Родзянко и зрители ждут реакции: гневной филиппики или обморока оскорбленной невинности.
Анета же вдруг взмахивает письмом и закатывается безудержным смехом.

РОДЗЯНКО (поражен). И вы можете смеяться, Анна Петровна?
АНЕТА. Разумеется, милый Родзянко. Ведь это всё шутка, в духе «Опасных связей»!
РОДЗЯНКО. Я знаю Пушкина еще по Петербургу. Так вот, считаю своим долгом предупредить вас, сударыня, что Пушкин и на самом деле...
АНЕТА. Нет-нет, ничего и слышать не хочу: сейчас вы наговорите гадостей про своего друга, а потом будете жалеть. (Подвигает стул к бюро.) Садитесь.
РОДЗЯНКО. Зачем?
АНЕТА. Будемте писать ему ответ. Ведь Пушкин ждет, ведь ему, избалованному Петербургом и Одессой, такая в деревне скука! Садитесь же!
РОДЗЯНКО. Пожалуй, почему не ответить... (Берет бумагу, перо.) А что писать-то?
АНЕТА. Вы у меня спрашиваете?
РОДЗЯНКО. Ну да, в самом деле... (Пишет.) «Виноват, сто раз виноват перед тобою, любезный и дорогой мой Александр Сергеевич, не отвечая три месяца на твое неожиданное...»
АНЕТА (подсказывает). «И приятнейшее»...
РОДЗЯНКО (согласившись). «...и приятнейшее письмо. Излагать причины моего молчания и ненужно, и излишне: лень...»
АНЕТА. Лень — это порок, Аркадий Гаврилович! Для мужчины это просто погибель.
РОДЗЯНКО (вступая в игру). «...хотя Анна Петровна ужасно как моет мне за это голову; но, невзирая на твое хорошее мнение о моих способностях...»
АНЕТА (игриво; поправляет). «...о моих различных способностях...» Ведь Пушкин пишет вам о ваших «необыкновенных талантах во всех отношениях». И пожурите его за цинизм, непременно!
РОДЗЯНКО. «...о моих различных способностях, я становлюсь в тупик в некоторых вещах. Сделай милость, не давай волю воображению. Искренность моей привязанности составляет мою добродетель...»
АНЕТА. Немного же стоит такая добродетель!
РОДЗЯНКО. ...«следовательно, говорит Анна Петровна, немного стоит такая добродетель, а сама она соблюдает молчание...»
АНЕТА (многозначительно). «А молчание — знак согласия».
РОДЗЯНКО (вписывая фразу Анеты). «А молчание — знак согласия, и справедливо. Отсутствующий, ты имеешь гораздо больше влияния на нее, нежели я, со всем своим присутствием...»
АНЕТА (берет перо у Родзянки). «Уверяю вас, Александр Сергеевич, что он не в плену у меня». (Передает перо.)
РОДЗЯНКО (продолжая; едко). «А чья вина? — вот теперь вздумала мириться с Ермолаем Федоровичем, снова пришло давно остывшее желание иметь законных детей, — тогда можно было извинить молодостию и неопытностию, а теперь чем? Ради Бога, будь посредником!»
АНЕТА. Да вы с ума сошли! Что вы такое пишете! Знаете, что я сделаю? Я увижусь с ним! Сама! Тетушка Прасковья Александровна давно звала меня. К тому же, надобно и в Ригу ехать, мириться с Керном, а это по пути.
РОДЗЯНКО (ревниво). Ну уж нет, я вас не пущу! Пушкин вас совратит.
АНЕТА (смеется). Меня? Да я просто неприступная крепость!
РОДЗЯНКО. Всё равно совратит!
АНЕТА. Что, пари?
РОДЗЯНКО. На что? Может быть, на поцелуй?
АНЕТА. Держите! (Привлекает Родзянко к себе и целует в губы, со звоном, игриво, невинно и страстно одновременно). Прощайте, мой милый, и не забудьте отправить письмо сегодня же!
РОДЗЯНКО (бросается вслед за Анетой). Как? вы уже уходите? Постойте же, постойте, дорогая... (Выбегает следом.)

Сцена вторая

Тригорское. Лето. Гостиная Вульфов.
Пушкин один. Повторяет на память стихи, которые могут быть обращены к невидимому Родзянке.

ПУШКИН.
Хвалю, мой друг, ее охоту,
Поотдохнув, рожать детей,
Подобных матери своей;
И счастлив, кто разделит с ней
Сию приятную заботу:
Не наведет она зевоту,
Дай Бог, чтоб только Гименей
Меж тем продлил свою дремоту.
Но не согласен я с тобой,
Не одобряю я развода!
Во-первых, веры долг святой,
Закон, и самая природа...
А во-вторых, замечу я,
Благопристойные мужья
Для умных жен необходимы:
При них домашние друзья
Иль чуть заметны, иль незримы.
Поверьте, милые мои:
Одно другому помогает,
И солнце брака затмевает
Звезду стыдливую любви.

Вместо Родзянки появляется Алексей Вульф.

ВУЛЬФ (рукоплеща). Браво! браво! (Повторяет.) «И солнце брака затмевает звезду стыдливую любви.» Какой восхитительный цинизм!
ПУШКИН. А где все?
ВУЛЬФ. Пошли на Сороть проветриться. Кстати, я узнал, что известная особа скоро будет здесь.
ПУШКИН. Анна Петровна?
ВУЛЬФ. Не правда ли, хорошая новость?
ПУШКИН. Полагаю, ее приезд скрасит нашу скуку. Впрочем, мне теперь не до этого. Вы подумайте, Алексис, — пять лет! — свои лучшие годы провел я в изгнании!
ВУЛЬФ. Полноте, Александр Сергеевич! За эти пять лет вы стали самым известным человеком в России.
ПУШКИН. Да что толку! Свобода стала моей неотвязной идеей. И я буду свободен!
ВУЛЬФ. А что ваши петербургские друзья?
ПУШКИН. Ах, эти друзья! Хлопоты их дали результат совершенно противоположный тому, на какой я рассчитывал. Вместо того чтобы прямо говорить перед государем о моей болезни и необходимости выбрать мне самому климат и страну, где бы я мог вылечиться, — я теперь имею высочайшее разрешение лечиться у псковских коновалов! Разумеется, друзьями моими двигало желание мне помочь, но они даже не дают себе труда понять, как навредили мне.
ВУЛЬФ. Но, быть может, всё же имеет смысл поехать в Псков и оперироваться там? Ведь ваш аневризм...
ПУШКИН. К черту мой аневризм! С ним прожил я в мире десять лет и проживу, даст Бог, еще столько же. Разве мне это надобно?
ВУЛЬФ (после паузы). Тогда остается только один выход — бегство.
ПУШКИН. Да! Но каким образом? Как я жалею теперь, что не сделал этого в Одессе! Уже всё было готово: я нашел гребное судно, подрядился, оставалось достать денег, и я мог их достать...
ВУЛЬФ. Так что же вам помешало?
ПУШКИН (смеется). Страсть, мой милый. Страсть — или не знаю что.
ВУЛЬФ. Послушайте, Пушкин, у меня мысль: я беру в Дерпте заграничный паспорт, вы под видом моего слуги садитесь со мной на корабль — и получаете свободу.
ПУШКИН. Надо это хорошенько обдумать... Вы говорите, Анна Петровна скоро будет здесь?
ВУЛЬФ (цинично). Намереваетесь сделать ее своею наложницею?
ПУШКИН (с интонацией, означающей нечто совершенно противоположное говоримому). Как можно, Алексис! Скромнее меня человека сыскать невозможно.
ВУЛЬФ. Ха-ха-ха!
ПУШКИН. Не понимаю, что вас так смешит. Разве я дал вам повод?
ВУЛЬФ. Можно подумать, мне ничего неизвестно! Не вы ли полгода тому, как ястреб, преследовали кузину Алину?
ПУШКИН. Не буду отрицать. Однако, кому как не вам, Алексис, знать, кто стал обладателем бедной Алины.
ВУЛЬФ. Что же делать, Пушкин! Если меня и можно в чем-то упрекнуть, так только в том, что я был добросовестным вашим учеником, мой Мефистофель.
ПУШКИН. Пожалуй, слишком добросовестным. Но ничего: Анна Петровна — совсем другой случай.
ВУЛЬФ. Может быть, вы поделитесь своей стратегией?
ПУШКИН. Как не так! Вы используете ее, а я опять останусь в дураках.
ВУЛЬФ. Ну, вас оставить в дураках мудрено. А ежели даже и так, то вы утешитесь очень скоро: приедет Нетти из Малинников, и вы опять влюбитесь.
ПУШКИН. А если не приедет?
ВУЛЬФ. Куда денется. А если и не приедет, есть мои сестрицы. Только с ними попрошу быть осторожнее. Впрочем, Аннушка влюблена в вас, но Зизи... Мне недавно кто-то из соседей шепнул, что ваша свадьба с нею давно слажена.
ПУШКИН. Жениться? Упаси меня Господь! Хотя Зизи очаровательна, невинна. Искушение велико...

Вбегают Анна и Евпраксия (Зизи) Вульф. У Зизи в руках – широкая дамская поясная лента.

ЗИЗИ. Фу, какая жара!.. Ах, Пушкин, я так и думала, что вы нынче придете! Рассудите нас с сестрою, у кого талия тоньше?
АННА (смущаясь). Да нет же, Зизи, мы вовсе не о том спорили.
ЗИЗИ. Как не о том? У меня — тоньше!
АННА. Ну, Господь с тобой! Ты бы еще с Пушкиным померялась!
ЗИЗИ (игриво). Правда, Александр Сергеевич, хотите померимся талией? Только не обманывать!

Вульф подходит к клавикордам, бренчит, напевая.

ВУЛЬФ.
Когда легковерен и молод я был,
Младую гречанку я страстно любил.
Прелестная дева ласкала меня,
Но скоро я дожил до черного дня...
ЗИЗИ (Пушкину). Кто же первый?
ПУШКИН. Разумеется, ты, Зизи.
ЗИЗИ. Ну, хорошо. (Мерит себе талию, делает пометку, передает ленту Пушкину.)
ПУШКИН. Зизи, а что если талия у меня окажется ;же?

Зизи прыскает.

АННА. Это невозможно, Александр Сергеевич!
ВУЛЬФ.
Едва я завидел гречанки порог,
Глаза потемнели, я весь изнемог...
Пушкин, как это — «я весь изнемог»?
ПУШКИН. Вы задаете неприличный вопрос, мой милый. Не могу же я отвечать вам в присутствии девиц.
АННА (покраснев). Моим присутствием можете не смущаться.
ЗИЗИ (наивно). Разве это плохо — быть девицею?
ПУШКИН. О, напротив! Плохо не быть девицею, не правда ли, Алексис?
АННА. Если вы метили в меня, Александр Сергеевич, то промахнулись.
ПУШКИН. Как можно, Анна Николаевна! Но если бы я метил, то непременно попал бы... (Смотрит на ленту.) Ба! Я же предупреждал тебя, Зизи!
ЗИЗИ. Что такое?
ПУШКИН. А то, что у меня талия такая же точно, как у тебя. (Анне.) Одно из двух: или я имею талию шестнадцатилетней девицы, или Зизи — талию двадцатипятилетнего мужчины.
ЗИЗИ. Фу, какой вы неприличный человек, Пушкин! Вы просто сжульничали!
ПУШКИН. За кого вы меня принимаете? Анна Николаевна, хотите с вами померимся?
АННА. Это становится скучным, наконец.
ВУЛЬФ.
Едва я завидел гречанки порог,
Глаза потемнели, я весь изнемог...
(Вдруг.)
И солнце брака затмевает
Звезду стыдливую любви…
АННА. «Звезду стыдливую любви»! Это что-то новое.
ЗИЗИ. А я так хотела бы замуж.
ПУШКИН. Помилуй, Зизи.
ЗИЗИ. Не беспокойтесь, Пушкин, за вас я не пойду. Вы — известный развратитель.
ПУШКИН. Какой же я развратитель? Это Алексис развратитель. Отбил у меня Алину.
АННА. А кто его научил? Или вы полагаете, что я не знаю о ваших тайных беседах?
ПУШКИН. Тайные беседы?
АННА. Не отпирайтесь, Пушкин. Я слышала собственными ушами, что вы ему говорили. (Кивает на Вульфа.)
ВУЛЬФ. Ты что же, Анна, подслушивала?
АННА. Не имею такой привычки. Однако не вы ли, Александр Сергеевич, говорили моему братцу, как завлекать в сети бедных женщин?
ПУШКИН. Так ведь это не секрет, Анна Николаевна. Если вам любопытно, могу поделиться. Только вам всё равно на пользу не пойдет.
ЗИЗИ. Поделитесь, Пушкин, поделитесь!
АННА (Пушкину). Хорошего же вы обо мне мнения!
ПУШКИН. Именно так, потому и говорю, что не пойдет вам на пользу. Впрочем, давайте спросим у Алексея как моего доблестного ученика по этой части. Алексис, расскажите нам.
ВУЛЬФ (повернувшись от клавикордов; скучновато). Извольте. Ну, во-первых, следует проявить робость. Потом прикинуться пылким. Далее — равнодушным. Но самое главное — никогда не доверяться чувству, а следовать холодному голосу рассудка.
АННА (Пушкину). Полюбуйтесь на плоды вашего учительства!
ПУШКИН. Напрасно вы сердитесь, Анна Николаевна, это только шутки.
АННА. Хороши шутки! Ведь Алина теперь несчастна!
ВУЛЬФ. Бедная Гретхен!
ЗИЗИ. А кстати: вы не забыли, что собирались представить нам в лицах «Сцену из Фауста»?
ПУШКИН. Возможно ли тебе отказать, прелестница!
ЗИЗИ. Вы обещали! Правда, Анна?
АННА. Да, обещали... Но я всё же не могу не жалеть Алину.
ПУШКИН. Я также. Да и за что ей любить Алексиса: разве ж он улан? или хоть пишет стихи?
ВУЛЬФ. Не то и не другое.
АННА. Любят не за что-то, любят просто так, бескорыстно.
ПУШКИН. Вы полагаете? В таком случае, твоя талия, Зизи, никому не нужна. Вот у Анны Николаевны талия больше, но и душа у нее больше. А ты, Зизи, ветреный ребенок, и только.
ЗИЗИ. Я — ветреный ребенок?! Ну, и прекрасно! И незачем вам тогда со мной ветреничать, Александр Сергеевич! Вот приедет кузина Анна Петровна — и милости прошу!

Входит Анета, в летнем платье, в накидке и шляпке.

АНЕТА. Я здесь…
АННА. Анета!
ЗИЗИ. Анета!
ВУЛЬФ. Кузина!

Объятия и поцелуи.

АННА. Боже мой, как я тебя ждала!

Входит Осипова.

ОСИПОВА. Ну, будет, будет, задушите гостью-то.
ВУЛЬФ (презрительно). Женщины — это всегда излишнее количество влаги. (Подходит к ручке Анеты.)
ОСИПОВА. Пушкин, что же вы? Вот ваша Клеопатра!
АНЕТА. Александр Сергеевич?
ПУШКИН (в замешательстве). Мадам... Очень рад... (Поклон.)
АНЕТА. Поверите ли, Александр Сергеевич, с тех пор как мы впервые увиделись с вами — надеюсь, вы помните? — ваше имя просто преследует меня. Только и слышно отовсюду: «Новая поэма! Очаровательные стихи! Евгений Онегин!» Мне очень досадно, что тогда, в Петербурге, я не уделила вам должного внимания.
ПУШКИН. Отчего же? Вы были ослепительны, как солнце, которое не способно видеть тех, на кого оно льет свои лучи.
ЗИЗИ. Ах, не верьте, Анета! Пушкин такой... такой...
ОСИПОВА. Евпраксия, чего ты взъелась на Александра? Но, милые мои, Анета с дороги, ей, поди, нужно отдохнуть.
ВУЛЬФ (подавая Анете руку). Позвольте, кузина, я покажу вам вашу комнату.
АНЕТА. Благодарю вас, Алексей, я не устала. Мне доставит истинное удовольствие побыть теперь с вами со всеми.
АННА. Конечно, маман, ведь мы не виделись... сколько же времени мы не виделись?
АНЕТА. Долго. (Усаживается на кушетку.) По всему вижу, что своим появлением я прервала интереснейшую беседу, не правда ли, Александр Сергеевич?
ПУШКИН. Отнюдь. Какие же беседы в нашей глуши!
ОСИПОВА. Не клевещите на нас, Пушкин. Такую глушь, как Тригорское, еще поискать.
ПУШКИН. О да, если б не соседство вашего семейства, мадам, я бы просто умер с тоски у себя в Михайловском. Да и ваша милая гостья — сущее чудо!
ВУЛЬФ (смеется). Вы только послушайте!
АННА (подхватывая). Не поверишь, Анета, Пушкин с Алексисом создали науку покорять женщин.
АНЕТА. Вот как?
ОСИПОВА (грозя пальцем). Ах, Александр!
ПУШКИН. Это только игра, не более.
АННА. Жестокая игра!
ПУШКИН. Полно, Анна Николаевна, разве я похож на жестокого?
ЗИЗИ (смеется). Простодушие Александра Сергеевича — только маска, а что под ней скрывается — об этом не знает никто.
АНЕТА (начиная чувствовать себя как рыба в воде). Вы меня интригуете.
ПУШКИН. Мне лестно ваше внимание, Анна Петровна, но скажите лучше, как поживает ваш уважаемый супруг? Я его почти не запомнил: вы затмевали его своим блеском.
АНЕТА (мрачнея). Мой муж?
АННА (приходя ей на помощь). Не смущайся, дорогая: Пушкин у нас свой человек, а мы все принимаем в тебе участие.
АНЕТА (со вздохом). Хочу помириться с ним. От вас еду к нему в Ригу.
ОСИПОВА (удовлетворенно). Дело говоришь, моя милая: никогда не следует давать повод к пересудам.
ЗИЗИ. Но, Анета, вы погостите у нас?
АНЕТА. Завтра мне надобно выезжать. К тому же, я не хочу никого стеснять.
АННА. Да как ты можешь стеснить нас, милая! Нам понадобится по крайней мере несколько дней, чтобы обо всём переговорить.
АНЕТА. Однако о какой науке шла здесь речь?
ЗИЗИ (хлопая в ладоши). Ах, Анета, Пушкин и Алексис обещались нам представить «Сцену из Фауста», которую Александр Сергеевич намедни сочинил, причем — в лицах, в лицах!
ПУШКИН. А не отложить ли до другого раза, Зизи?
ВСЕ. Нет!.. Отчего же!.. Зачем откладывать!..
ЗИЗИ. Просим, просим!

Дамы рассаживаются. Пушкин и Алексис стоят отдельно от них, словно на небольшой сцене внутри сцены.

ПУШКИН (Вульфу). Вы помните вашу роль, Алексис? Не собьетесь?
ВУЛЬФ. Помню вполне, Александр Сергеевич.
ПУШКИН (обращаясь к зрителям). Берег моря. Фауст (кивок в сторону Вульфа) и Мефистофель (кланяется), честь имею.

Дамы рукоплещут. Вульф поднимает руку, и в наступившей тишине разворачивается «Сцена из Фауста».
Если поначалу Пушкин читает несколько принужденно, то постепенно входит в роль и увлекается. Когда упоминается Гретхен, Пушкин-Мефистофель указывает на Анету. Алексей-Фауст подхватывает эту мысль и свою реплику «О, сон чудесный...» обращает к Анете. Следующая реплика Мефистофеля разыгрывается Пушкиным так, что Алексей и Анета представляют собой как бы влюбленную пару (Фауст и Гретхен).

Сцена из Фауста

ФАУСТ
Мне скучно, бес...
Найди мне способ как-нибудь
Рассеяться.

МЕФИСТОФЕЛЬ
Доволен будь
Ты доказательством рассудка.
Желал ты славы — и добился,
Хотел влюбиться — и влюбился.
Ты с жизни взял возможну дань.
А был ли счастлив?

ФАУСТ
Перестань,
Не растравляй мне язвы тайной.
В глубоком знанье жизни нет —
Я проклял знаний ложный свет,
А слава... луч ее случайный
Неуловим. Мирская честь
Бессмысленна, как сон... Но есть
Прямое благо: сочетанье
Двух душ...

МЕФИСТОФЕЛЬ
И первое свиданье,
Не правда ль? Но нельзя ль узнать,
Кого изволишь поминать,
Не Гретхен ли?

ФАУСТ
О сон чудесный!
О пламя чистое любви!
Там, там — где тень, где шум древесный,
Где сладко-звонкие струи —
Там, на груди ее прелестной
Покоя томную главу,
Я счастлив был...

МЕФИСТОФЕЛЬ
Творец небесный!
Ты бредишь, Фауст, наяву!
Услужливым воспоминаньем
Себя обманываешь ты.
Не я ль тебе своим стараньем
Доставил чудо красоты?
И в час полуночи глубокой
С тобою свел ее? Тогда
Плодами своего труда
Я забавлялся одинокой,
Как вы вдвоем — всё помню я.
Когда красавица твоя
Была в восторге, в упоенье,
Ты беспокойною душой
Уж погружался в размышленье
(А доказали мы с тобой,
Что размышленье — скуки семя).
И знаешь ли, философ мой,
Что думал ты в такое время,
Когда не думает никто?
Сказать ли?

ФАУСТ
Говори. Ну, что?

МЕФИСТОФЕЛЬ
Ты думал: агнец мой послушный!..

ФАУСТ
(подхватывая)
Я думал: агнец мой послушный!..
Как жадно я тебя желал!
Как хитро в деве простодушной
Я грезы сердца возмущал!
Любви невольной, бескорыстной
Невольно предалась она...

МЕФИСТОФЕЛЬ
Что ж грудь твоя теперь полна
Тоской и скукой ненавистной?..
На жертву прихоти своей
Глядишь, упившись наслажденьем,
С неодолимым отвращеньем…
Так безрасчетный дуралей,
Вотще решась на злое дело,
Зарезав нищего в лесу,
Бранит ободранное тело;
Так на продажную красу,
Насытясь ею торопливо,
Разврат косится боязливо...
Потом из этого всего
Одно ты вывел заключенье...

ФАУСТ
Сокройся, адское творенье!
Беги от взора моего!

МЕФИСТОФЕЛЬ
Изволь. Задай лишь мне задачу:
Без дела, знаешь, от тебя
Не смею отлучаться я —
Я даром времени не трачу.

ФАУСТ
Что там белеет? говори!

МЕФИСТОФЕЛЬ
Корабль испанский, трехмачтовый,
Пристать в Голландию готовый:
На нем мерзавцев сотни три,
Две обезьяны, бочки злата,
Да груз богатый шоколата,
Да модная болезнь: она
Недавно нам подарена.

ФАУСТ
Всё утопить.

МЕФИСТОФЕЛЬ
Сейчас.
(Исчезает.)

Произнеся последнее слово, Пушкин и впрямь исчезает, оставляя всех в недоумении. Дамы ждут, когда он вернется. Вульф глядит на лица родных и не может удержаться от смеха.

ВУЛЬФ. Надул!
ЗИЗИ. Но я не понимаю…
ОСИПОВА. И я не понимаю.
ВУЛЬФ. А тут ремарка: «Исчезает». Вот Мефистофель и сбежал!
АНЕТА. Может, это я смутила его своим присутствием?
ОСИПОВА. Смутишь его, как же!..

Свет на сцене меркнет, перенося нас в обстановку ночного Михайловского парка.

Сцена третья

Михайловский парк. Ночь.

АНЕТА. Постойте, Александр Сергеевич, я ничего не вижу.
ПУШКИН. Дайте мне руку.
АНЕТА. Какая луна!
ПУШКИН. Ах, эта глупая луна на этом глупом небосклоне.
АНЕТА. Вы не любите луну?
ПУШКИН. Я люблю, когда луна освещает прекрасное лицо.
АНЕТА. О, вы льстите мне!
ПУШКИН. Ничуть.

Пауза.

АНЕТА. Нас, вероятно, уже хватились. Не нужно ли позвать Прасковью Александровну?
ПУШКИН. Зачем? Ведь это была ее мысль — показать вам сад, заложенный моим прадедом Ганнибалом. Или вам скучно со мной?
АНЕТА. Что вы, Александр Сергеевич!
ПУШКИН. Сейчас мне кажется, что тогда, после нашей первой встречи, это я уехал с вами, а не Родзянко.
АНЕТА. Вы ревновали?
ПУШКИН. Ужасно!
АНЕТА (кокетливо). Можно подумать, у вас были на то основания.
ПУШКИН. А разве нет? Разве были бы вы сейчас здесь, со мной? Но, Боже мой, шесть лет, подумать только! Часто во сне вы являлись мне в наряде Клеопатры, и пробуждение было мучительно!
АНЕТА (польщена). Вот как?
ПУШКИН. Хотите, я покажу вам дом?
АНЕТА. Прасковья Александровна и Анна будут на меня сердиться. Но пусть... ведите меня...

Голоса Пушкина и Анеты затихают. Вместо них возникают голоса Осиповой, Анны и Алексея.

ОСИПОВА. Да где же они? Алексис, позови Пушкина.
ВУЛЬФ (зовет; без особого энтузиазма). Александр Сергеевич! Анна Петровна!
АННА. Они не отзовутся, маман.
ОСИПОВА. Полно, Анна, держи себя в руках! Браню себя теперь, зачем предложила ехать в Михайловское на ночь глядя? Хорошего тут выйти ничего не может: у Пушкина нрав дикий, а Анета — легкомысленна.

Анна всхлипывает.

ВУЛЬФ. Помилуй, Анна, что с тобой?
АННА. Ах, ничего, ничего!
ОСИПОВА. Замуж тебя надобно отдать.
АННА. Как вы можете, маман!

Алексей негромко смеется.

ОСИПОВА. Смеяться тут нечему. Не желаю потом объясняться с генералом. Завтра же поедем в Ригу.
ВУЛЬФ. Если позволите, маман, я буду сопровождать вас.
ОСИПОВА. Посмотрим. Так что будь добра, Анна, приготовься и собери Зизи.
ВУЛЬФ. Что, Зизи тоже едет?
ОСИПОВА. Уж не думаешь ли ты, мой милый, что я оставлю ее тут одну с Пушкиным? Да где же они, наконец! (Зовет.) Пушкин! Анета!..

Загорается свеча, освещая комнату Пушкина.

АНЕТА. Что ж, скромность подобает известному поэту.
ПУШКИН (не без раздражения). Полно, Анна Петровна! Вы бы еще попросили меня почитать стихи!
АНЕТА. Почему нет?
ПУШКИН. Да потому, что вы сами — поэзия! Но странно: кроме счастья, вы заставляете меня испытывать мучение! Поверите ли, я уже ревную вас.
АНЕТА. К кому же?
ПУШКИН. Да хоть к вашему мужу, Керну. Кстати, как поживает его подагра? Ведь у него подагра, не правда ли?
АНЕТА (укоризненно). Александр Сергеевич!
ПУШКИН. Я ведь говорю «подагра», а не «почечуй». Если бы вы знали, какое отвращение, смешанное с почтительностью, я испытываю к этому человеку!
АНЕТА. Ой, что это? Череп?! В комнате?! Как вам не страшно по ночам?
ПУШКИН. Я научил себя не поддаваться страху ни при каких обстоятельствах.
АНЕТА. Всё равно, я бы не смогла находиться долго в таком соседстве. (Раскрывает тетрадь, лежащую на столе.) Здесь ваша поэма?
ПУШКИН (отбирая тетрадь). Ах, какая разница!

Анета берет перстень, лежащий на столе, возле статуэтки Наполеона.

АНЕТА. А это вы у меня тоже отберете?
ПУШКИН. Да.
АНЕТА (рассматривая перстень). Здесь какие-то каббалистические знаки. Как он к вам попал?
ПУШКИН. Мне подарила его одна дама в Одессе.
АНЕТА. Вы были влюблены в нее?
ПУШКИН. Страстно.
АНЕТА. А она — любила вас?
ПУШКИН (отбирая перстень). Любила? Какое это имеет значение теперь! Для любви необходимо, чтобы предмет наших чувств был рядом с нами. А любить на расстоянии или тешить свое воображение воспоминаниями о том, что ушло безвоз-вратно, — смешно!
АНЕТА (удивленно). Смешно? А что же не смешно?
ПУШКИН. Всё смешно...

Голос Вульфа из сада, зовущий Пушкина и Анету.

Вы слышите? Ну, разве это не смешно? Они боятся оставить вас со мной даже на минуту! Это несносно! Пойдемте, не хочу, чтобы они застали нас здесь.
АНЕТА. Подождите... Пусть продлится это мгновение еще немного.
ПУШКИН. Когда вы уедете, я буду вспоминать эту чудесную ночь. Эту луну, шорох вашего платья, эти липы, эту аллею...
АНЕТА (подхватывая, с иронией). Может быть, когда-нибудь эту аллею благодарные потомки нарекут моим именем — аллеей Анны Керн!
ПУШКИН (еще более двусмысленно, но совершенно искренне). Или же аллеей Клеопатры Керн... Впрочем, потомки неблагодарны.
АНЕТА (с ударением). Клеопатры Керн?!
ПУШКИН. Правда, занятно звучит? Тогда, шесть лет назад, что-то в вашем облике было такое... что-то возвышенное...
АНЕТА. Вот как?
ПУШКИН. Возвышенное, роковое... и по-женски дикое.
АНЕТА. Как странно вы говорите... А хотите, разыграем эту сцену?
ПУШКИН. Возвращение в прошлое невозможно.
АНЕТА (игриво). Ну, если направиться по аллее Клеопатры, то как знать...
ПУШКИН. У вас в руках была корзинка с цветами.
АНЕТА (берет череп). Это вместо нее.
ПУШКИН. Клеопатре это даже под стать.
АНЕТА (читает). В моей любви для вас блаженство...

Сцена четвертая

Из 1825 года действие переносится в 1819, из Михайловского парка — в гостиную Олениных, полную света, блеска, открытых плеч, ярких платьев, мундиров и фраков.

АНЕТА (декламирует).
В моей любви для вас блаженство?
Блаженство можно вам купить...
Внемлите ж мне: могу равенство
Меж вами я восстановить.
Кто к торгу страстному приступит?
Свою любовь я продаю;
Скажите, кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою?..
Клянусь, о матерь наслаждений,
Тебе неслыханно служу,
На ложе страстных искушений
Простой наложницей всхожу.
Моих властителей желанья
Я сладострастно утомлю
И всеми тайнами лобзанья
И дивной негой утолю.
Но только утренней порфирой
Аврора вечная блеснет,
Клянусь — под смертною секирой
Глава счастливцев отпадет!..

Рукоплескания, возгласы: «Клеопатра! Клеопатра!»
Анета стоит на невысоком подиуме. На лбу ее — диадема, в руках — изящная корзинка с цветами.
Генерал Керн подходит к Анете, подает ей руку и ведет через сцену.
Аркадий Родзянко (вместо фактического Александра Полторацкого, кузена Анеты) перехватывает ее.

РОДЗЯНКО. Вы были просто восхитительны!
КЕРН (самодовольно). Не правда ли?
РОДЗЯНКО. Вы позволите, генерал? (Берет Анету за руку, ведет ее к столику, за которым сидит Пушкин. При приближении Анеты Пушкин встает, неловко кланяется.) Анета, хочу вам представить Александра Сергеевича Пушкина. Вы, верно, слышали о нем?
АНЕТА (кивнув Пушкину; равнодушно). Не имела чести.
РОДЗЯНКО. О, не лукавьте! Не поверю, чтобы вы так-таки ничего не слыхали о Пушкине. Его стихи знает наизусть пол-Петербурга!
АНЕТА. Очевидно, я принадлежу к другой половине.
ПУШКИН. Мой друг преувеличивает, Анна Петровна. Да и какие стихи могут выдержать сравнение с женской красотой! Вот вы изволили, мадам, давеча представлять Клеопатру. Любопытно, кто тот змей, которому предстоит вас ужалить? Уж не он ли? (Кивает в сторону Родзянки.)

Анета не отвечает Пушкину, всем своим видом выражая пренебрежение и даже негодование.

ПУШКИН (не в силах сдержать своих чувств; с досадой). Нет, возможно ли быть такой обольстительной? (Родзянке.) Знаешь, душа моя, после смерти я непременно в ад попаду: там будет много хорошеньких женщин, представляющих живые картины. Спроси у мадам Керн, хотела бы она попасть в ад?
РОДЗЯНКО. А, Анета, что вы на это скажете?
АНЕТА (сухо). Я в ад не желаю.
РОДЗЯНКО (смеясь). Что, Пушкин, получил?!
ПУШКИН (мрачно). Да и я не желаю. Не хочу в ад, хотя там и будут хорошенькие женщины. (С внезапным отвращением.) Фу, жарко тут у вас, мочи нет как душно!

Срывает с себя парик и начинает обмахивать им, как веером, свою бритую голову. Все вокруг шокированы, многие встают со своих мест. Шепот, сдавленный смех. Назревает скандал.

ПУШКИН. Что, бритого Пушкина не видали? Любопытного мало, господа!

Ропот окружающих переходит в смех Анеты и Пушкина.

Сцена пятая

Ночь в Михайловском.

АНЕТА. Правда ли, как мне Родзянко сказывал, что на вас тогда был парик?
ПУШКИН. Откуда вы знаете эти стихи? Ведь в девятнадцатом году их и в помине не было.
АНЕТА. Клеопатра вечна!
ПУШКИН. О да, Клеопатра вечна.
ГОЛОСА ВУЛЬФА, ОСИПОВОЙ И АННЫ. Пушкин!.. Анета!.. Это, наконец, становится скучно!.. Мы возвращаемся...
ПУШКИН. Пора...
АНЕТА. Да...
ПУШКИН (гасит свечу; тихо). Поцелуйте меня...

Звук упавшего на пол перстня.

Сцена шестая

Тригорское. День. Пушкин и Осипова.

ПУШКИН. От всей души, мадам, приветствую ваше намерение соединить супругов. Жаль прощаться с вами.
ОСИПОВА. И то сказать, на кого я вас оставлю, Александр Сергеевич? Вы уж сделайте милость, не пишите больше дерзких писем губернатору. Пусть ваши друзья хлопочут за вас.
ПУШКИН. Друзья мои так обо мне пекутся, что в конце концов упекут меня в Шлиссельбургскую крепость. Там уж, конечно, не будет рядом Тригорского.
ОСИПОВА. Да уж!.. А скажите, Александр, не жаль вам расставаться с мадам Керн, ведь вы влюблены, признайтесь?
ПУШКИН. Влюблен? О нет. Хотите знать, что такое мадам Керн? У нее гибкий ум, она всё понимает, она легко огорчается и так же легко утешается, она застенчива в манерах, смела в поступках, но чрезвычайно привлекательна!
ОСИПОВА. Что ж, ваше трезвое отношение делает вам честь. А то я уже было забеспокоилась.
ПУШКИН. И совершенно напрасно, мадам.

Входит Анна Николаевна.

АННА. Там пришли люди, маман, вы намеревались сделать распоряжения.
ОСИПОВА. Пожалуй, пожалуй. (Выходит.)
АННА (в замешательстве). Вы ничего не хотите пожелать мне на прощание?
ПУШКИН. Пожелать? Очень даже хочу. От всего сердца желаю вам одержать великое множество побед, встретить уланов, а то, возможно, и выйти замуж. И вот еще что: не взбивайте волосы на височках, хоть это и модно нынче, так как у вас, к несчастью, круглое лицо.
АННА. Как вы можете, сударь! Ведь это жестоко! После всего, что между нами было!
ПУШКИН. А что было?
АННА. О, вы чудовищны! Неужели Анета так вас околдовала, что вы считаете возможным говорить со мною в таком тоне? Но нет, я не верю этому! Ах!

Выбегает в слезах; сталкивается в дверях с Алексеем.

ВУЛЬФ. Страсти пылают?
ПУШКИН (раздраженно). Какие страсти, Алексис! Меня занимает только моя свобода.
ВУЛЬФ. А как же героиня вчерашней ночи? И как романтично: сад, луна, шорох платья, упоительный женский голос.
ПУШКИН (почти враждебно). Смотрите, Алексис, покуда я ничего не сказал вашей матушке, а надо бы: мне что-то очень не по себе оттого, что вы, мой милый, вызвались сопровождать дам в Ригу. Предвижу ваши притязания на Анну Петровну. Не сказать ли мне Прасковье Александровне, чтобы она держала вас на расстоянии от генеральши? Но она очаровательна! Она внушает мне странное благоговение, тогда как я вполне отдаю себе отчет в том, что она неумна, ветрена, суетна, даже кокетлива. Бедный Керн: сколько рогов носить ему!
ВУЛЬФ. Ну, да ведь на то он и генерал!
ПУШКИН. Поговорим о деле: ежели вам удастся получить заграничный паспорт, немедленно пишите мне в следующих выражениях: что-де коляску вы продать не смогли и отправляете ее ко мне. Запомните?
ВУЛЬФ. Что ж тут не запомнить. Однако не слишком ли вы осторожничаете?
ПУШКИН (желчно). «Слишком»? После того, как мой отец, отец! — согласился шпионить за мной, мудрено быть легковерным.
ВУЛЬФ. Понимаю. Сделаю, как мы условились.
ГОЛОС ЗИЗИ. Как, разве Пушкин уже здесь? Почему мне никто не сказал? Я бы желала проститься с ним.

Входят Зизи и Анета.

ЗИЗИ. Вот вы где!
ПУШКИН (Зизи). От одного твоего голоса, Евпраксия, моя мрачная душа молодеет.
ЗИЗИ (насмешливо). Что, теперь вы оставили роль жестокого?
ПУШКИН. Прощай, прелестная, не сомневаюсь, что ты сумеешь вскружить голову всей мужской половине Риги, вместе с Анной Петровной, разумеется. (Целует у Зизи ручку.)
ВУЛЬФ. Пойдем, Зизи. Пусть Пушкин и Анна Петровна скажут друг другу «прощай».
ЗИЗИ (многозначительно). О, понимаю. Прощайте, Пушкин!

Алексей и Зизи выходят.
 Длительная пауза.

АНЕТА. Странная минута, не правда ли?
ПУШКИН (подхватывая). Да! Не могу поверить, что сейчас расстанусь с вами. Ваш приезд оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, нежели встреча в Петербурге. Лучшее, что я могу сделать в деревенской глуши, — стараться не думать больше о вас. Если бы в сердце вашем была капля жалости ко мне, вы тоже должны были бы пожелать мне этого. Но ветреность всегда жестока, и вы все, кружа голову направо и налево, радуетесь, видя, что есть душа, страждущая в честь и славу вашу.
АНЕТА. Как понимать вас, Александр Сергеевич? Вы упрекаете меня в ветрености? Разве я дала вам повод? Или вы считаете, что уже вызнали мой характер?
ПУШКИН (нетерпеливо; влюбленно и раздраженно одновременно). А какое мне дело до вашего характера? Очень он мне нужен! Разве у хорошеньких женщин должен быть характер? Главное — это глаза, зубы, ручки и ножки. Я прибавил бы еще — сердце, но Анна Николаевна очень уж затаскала это слово.
АНЕТА (воодушевляясь, но всё же стремясь соблюсти приличия). Но вы дерзки, Александр!
ПУШКИН. А вы? Впрочем, вы для меня загадка. Вы говорите, что вас легко узнать.
АНЕТА. Напротив, я утверждала иное...
ПУШКИН. Вы хотели сказать — легко полюбить вас? Вполне с вами согласен и даже сам служу тому доказательством. Скажите, если я напишу вам, вправе ли буду надеяться на ответ?
АНЕТА. Не думаю, чтобы тетушка была от этого в восторге.
ПУШКИН. Ах, не всё ли равно! Я уже теперь жду от вас письма.
АНЕТА. Но только как ответ на ваше письмо.
ПУШКИН. Вы прочтете его тайком — спрячете ли вы его на груди, или ответите мне длинным посланием? Но ради Бога, напишите мне! Если вы опасаетесь моей нескромности, если не хотите компрометировать себя, измените почерк, подпишитесь вымышленным именем, — сердце мое сумеет вас угадать. Если выражения ваши будут столь же нежны, как ваши взгляды, — увы! я постараюсь поверить им или же обмануть себя, что одно и то же.
АНЕТА (поглядывая на дверь). Прошу вас, Александр Сергеевич... Сюда могут войти...
ПУШКИН. Вы думаете, мне будет стыдно? Впрочем, мне и сейчас стыдно, потому что я сентиментален, совершенно в духе бедной Анны.
АНЕТА. Мне кажется, вы очень жестоки с нею.
ПУШКИН. Очень понимаю тайный смысл ваших слов: это невыраженное желание, чтобы я был жесток не с нею, а с вами.
АНЕТА. Жестоки со мной? Но за что?
ПУШКИН. Милая, не кокетничайте, хотя бы сейчас! И, право, советую вам поскорее помириться с господином Керном. Как можно быть вашим мужем? Признаться, мне его жалко. Поди, ревнует вас к каждому столбу? Что ж, клянусь вам, что он прав. Вы не умеете или — что еще хуже — не хотите щадить мужчин. Впрочем, хорошенькая женщина вольна быть вольной, не правда ли?
АНЕТА. Знаете, Пушкин, одного я не пойму: ведь я бы должна сердиться на эти ваши вольности, а я почему-то не могу сердиться. Но вы говорите со мною так, будто мы видимся в последний раз. Уверяю вас, у меня предчувствие, что мы еще встретимся с вами не однажды. Мне искренне жаль, что волшебный вечер, который я провела вчера в вашем обществе, никогда уже больше не повторится. К тому же...
ПУШКИН (страстным шепотом). Молчите, Анета, молчите! Неужели вы не понимаете, что вы со мной делаете! (С усмешкой.) Постарайтесь поскорее наладить отношения с этим проклятым господином Керном! Я прекрасно понимаю, что он не гений, но ведь и не совсем дурак. Побольше мягкости, кокетства — и он будет у ваших ног, — место, которому я от всей души завидую, но что поделаешь!
АНЕТА. Мой бедный муж!
ПУШКИН. При вас хоть кто станет бедным! Однако прощайте.
АНЕТА. До свидания. Будем считать, что вы мне ничего этого не говорили.
ПУШКИН. Постойте... (В замешательстве.) Вчера, когда вы уехали, я набросал несколько строчек...
АНЕТА (с плохо скрытой жадностью). Стихи?.. мне?..
ПУШКИН (с той же интонацией). В некотором роде.
АНЕТА (просит). Прочтите.
ПУШКИН (мрачно). Как вы нетерпеливы! (Передает сложенный вчетверо листок Анете.)
АНЕТА (разочарованно). Разве вы не прочтете?

ПУШКИН (без всякого пафоса).
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты...

Вдруг замолкает, заметив на лице Анеты выражение женского самодовольства.

АНЕТА. Продолжайте, прошу вас!
ПУШКИН (тянет листок со стихотворением к себе). Нет... отдайте!
АНЕТА. Что с вами?

Идет короткая, немая, яростная борьба за обладание листком, которая увенчивается, конечно же, победой Анеты.

ПУШКИН (почти жалобно). Отдайте!
АНЕТА (жарким шепотом). Ни-ко-гда!
ГОЛОС ВУЛЬФА. Анна Петровна, всё уже готово!
АНЕТА. Прощайте, Пушкин. Напишите мне. (Декламирует с самозабвением.)
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты...
ГОЛОС АННЫ. Анета, где же ты?
АНЕТА (голос ее звучит, как затухающее эхо). Une image qui a passe devant nous et que nous ne reverrons jamais... jamais... jamais...

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ...
Ссылку на полный текст дам позднее. Э.К.