Грильяж для незнакомки

  Жанр: психологическая миниатюра, основанная на реальных событиях.
  О чём: лето, мальчик, могила незнакомой девочки и его попытка подружиться с вечностью через детские ритуалы.

Однажды летом мальчик встретил девочку.
Он был жив. Она — нет.
Он приходил каждый день.
Это всё, что о них известно.



I.

Жара. Воздух над асфальтом плывёт, как вода.
Крупно— спицы велосипеда. Мелькают, гипнотизируют.
Мальчик. Лицо сосредоточенное. Он смотрит не на дорогу, а туда, за овраг.

Он давно знает дорогу.
Съезжает на грунтовку, ведёт велосипед в руках, спускается в овраг.

Тишина. Даже кузнечики тут не стрекочут.
Он идёт по тропинке, не глядя по сторонам. Подходит к одной могиле.

Свежая земля. На жестяной табличке — фотография девочки. Его возраста. Кудряшки, улыбка.
Нет ни имени, ни дат. Только лицо.

Он прислоняет велосипед к берёзе, садится на землю напротив.
Копается в кармане, достаёт смятую конфету «Грильяж в шоколаде».
Аккуратно кладёт её к основанию плиты.

— Это тебе, — шепчет.

Сидит. Слушает тишину.
Треск ветки. Он вздрагивает. Только ворон на соседнем кресте.
Он смотрит на фотографию и вдруг улыбается. Невесёлой, понимающей улыбкой.

— Тебе тоже страшно? — спрашивает шёпотом.

Ветер шевелит листья. Тень колышется на плите.



Вечером он мчится обратно.
Одной рукой держит руль, другой — размахивает. Губы шевелятся.
Шум ветра в ушах глохнет. Его заменяет картина, которую он доснимает в голове: белый гроб… приглушённый женский плач… «дочка»… звонко падающие на крышку комья земли…
Он— режиссёр. Он только что отснял самый важный фильм.

Во дворе звуки фантазии обрываются. Лай собаки. Скрип калитки.
Он слезает с велосипеда, вытирает пот со лба. На его пальцах — тёмные разводы. Земля.
Он сжимает ладони в кулаки, прячет в карманы.

Из дома доносится голос тёти:
—Ужинать!

— Иду! — кричит он голосом, который вдруг кажется ему чужим, слишком громким для наступившей тишины.

II.

Позже, в постели, он смотрит в потолок. В темноте перед ним — её лицо. Улыбка.
Он натягивает одеяло на голову, и память отматывается назад, к самому началу.



Неделю назад. Скука. Он едет куда глаза глядят, просто крутит педали.
Замечает кладбище за оврагом, съезжает с дороги из любопытства.
Он бродит между могил, читает фамилии, трогает пластиковые цветы — ему не страшно, здесь тихо и законченно.

И вдруг видит её.

Свежий холмик без травы. Чёрная, сырая земля. Венки с лентами ещё не увяли.
И — фотография.

Девочка. Его возраста. Смотрит прямо в кадр, прямо на него.
Улыбка с ямочками. Взгляд, который, кажется, ждал его.

Он замирает. Подходит ближе. Садится на корточки. Долго смотрит в эти глаза на жести.
В кармане пусто. Он находит рядом гладкий белый камушек.
Кладет его на влажную землю у самой плиты. Первое подношение.
Потом встаёт и уходит. Оборачивается один раз на краю кладбища.


Ночь.
Одеяло падает с его головы. Он лежит и смотрит в темноту.
Так всё и началось.

III.

Каждый день в одно и то же время.
Конфеты у него разные: «Грильяж», «Каракум», иногда два жёлтых «лимончика». Всё, что удаётся отложить из тётиных покупок.
Кладет аккуратно, как на алтарь.

Иногда рассказывает ей, как прошёл день.
Про то, как заставляли полоть огурцы.
Про щенка, который живёт в гараже.
Про книжку, которую не может дочитать — скучно.

Его первая любовь началась с фотографии на жестяной табличке.
Он любил не живую, даже не мёртвую — он любил саму возможность этой любви, остановленную и вечную, как снимок.

Однажды приносит самое ценное — оловянного гусара с отломанной саблей.
Подержит в руках, посмотрит на неё… и уберёт обратно в карман.
Ещё рано. Это — на самый конец.



Концом становится утро, когда тётя говорит:
—Завтра едем. Дома уже заждались.

Он кивает, не глядя на неё. Смотрит в окно, в сторону оврага.

В тот день он приходит не после обеда, а с утра.
В кармане нет конфеты.

Стоит перед ней молча, потом присаживается на корточки.
Вынимает гусара. Ставит его на землю у плиты, прямо, как часового.

— Меня завтра не будет, — говорит он тихо, но уже не шёпотом. — А он останется.

Потом кладёт ладонь на холодную жесть. Быстро проводит сверху вниз.
—Пока.

И уходит. Не оглядывается ни разу.

---

Обратно едет медленно.
Не жестикулирует, не доснимает в голове никаких фильмов.
Просто едет домой.

Велосипед ставит у сарая.
Смотрит на ладони— чистые.
Разжимает и сжимает кулак, будто проверяя, всё ли на месте.

Из дома пахнет жареной картошкой.
Тётя кричит:
—Помой руки! Садись!

— Сейчас, — отвечает он.

И почему-то в этот раз голос не кажется ему чужим.
Он просто его.Тихий. Взрослый.



Прошли годы. Десятилетия.
Тот мальчик так и не узнал имени девочки с фотографии.
Не искал.

Но иногда, в особенно ясные и тихие дни, он вспоминает не её лицо, а чувство, которое она в нём разбудила.
Щемящую, чистую, невозможную нежность к тому, чего уже нет.
И ему кажется, что оловянный гусар, наверное, до сих пор стоит там, на часах.
Охраняет покой незнакомки и его самого— того мальчика, который однажды встретил вечность
и попытался подружиться с ней, предложив ей грильяж в шоколаде.