Уже три месяца, как Натали работала в новом коллективе, и настолько срослась с ним, что казалось, будто она находилась среди этих людей давным-давно. Валя, её коллега по кабинету, обычно была в курсе всех дел и всего, что происходило в конторе. У неё был лёгкий, компанейский характер. С солидными ГИПами она запросто курила в курилке, обмениваясь новостями по рабочим вопросам. Начальники отделов старались с ней поддерживать дружеские отношения в надежде узнавать все значимые новости из ближайшего окружения руководства. Зато коллектив рангом пониже — инженеры и техники — старался «дружить» с Натали, которая благодаря Вале тоже была в курсе многих событий. Вот только Натали пропускала все услышанное через своеобразное сито, доводя до сведения коллег только то, что считала возможным и уместным. Вале же было необходимо выливать поток новостей на кого-нибудь, и этим «кем-нибудь» часто становилась Натали. Ей приходилось быть даже в курсе переменчивой личной жизни Валиных подружек, которых, казалось, у неё было полгорода. Но Валя, зная о скрытности Натали, или, может, по каким-то другим причинам, не опасалась, что информация, доверенная подруге, станет всеобщим достоянием.
Так, однажды Натали узнала, что очередная знакомая Вали встречается с мужчиной на пятнадцать лет старше её, несмотря на то что у того есть жена, которая, в свою очередь, младше его на восемнадцать лет. У Натали в уме сразу зароились мысли на эту тему. Ведь её Сергей тоже значительно старше её. И она тщательно скрывала их связь. Даже родители не подозревали о её истинных отношениях с «квартирантом», не говоря уже о ком-то другом. От соседей по дому, которым она представила его как съёмщика комнаты, никаких слухов или косых взглядов она пока не слышала.
Но сегодняшний день принёс новость, которая заставила её сердце забиться чаще и спешить домой, чтобы поделиться ею с Сергеем.
Вчера она успешно защитила диплом. Сама защита — название внушительное, но всё прошло по-деловому, просто и быстро. Она уже сообщила Сергею, что Валя на днях тоже защитила свой диплом, полученный в техникуме, и они решили объединиться и «проставиться» — отметить это событие вместе с ГИПами. Там, за рюмкой коньяка, в непринуждённой обстановке, один из главных инженеров проектов как бы между делом обронил, что на том месте, где сейчас стоит её дом, планируется строительство гаражного кооператива, и он сам уже встал там на очередь. Точную дату сноса он назвать не мог, но заверил, что вопрос должен решиться в течение года.
На радостях Натали несколько перебрала с алкоголем — что было для неё редкостью — и хорошо, что Сергей, как всегда, встретил её после этого сабантуя.
«Ну, королева моя, ты даёшь! — посмеивался он, поддерживая её. — Даже я себе такого никогда не позволял. И вдруг ты, со своими принципами, до такой степени набралась…» А потом, видя, что она едва держится на ногах, просто подхватил её на руки и понёс дворами, мимо знакомых зарослей крапивы и лопухов. Она всю дорогу пыталась ему выложить важную новость о сносе дома, но её хмельной лепет был малоразборчив. Дома он уложил её спать, нежно поправляя волосы, и прошептал: «Моя королева очень перетрудилась. Ей сейчас нужно поспать».
Утром Натали проснулась с ясной и тревожной мыслью в голове. Она тут же принялась тормошить Сергея: «Серёж, проснись! Нас будут сносить! Наш дом будут сносить! Мы сможем получить новую квартиру в новом доме! У нас будет горячая вода и настоящее отопление!»
Сергей, спросонок, промычал: «Ты что, ещё не проспалась? Тебе всё ещё снится?» Но, увидев её сияющие и абсолютно трезвые глаза, насторожился. И когда, наконец, осознал значимость информации, его лицо стало серьёзным. «Даже в связи со сносом, Наташ, тебе не дадут отдельную квартиру на одного человека, — сказал он мягко. — Скорее всего, предоставят только комнату, с подселением.»
«Как так?! — её радость мгновенно сменилась недоумением и обидой. — Сейчас я владею целыми тремя комнатами! Пусть и в коммуналке. Почему мне выделят только комнату?»
Она решила немедленно заняться выяснением этого вопроса. На работе Валя, проконсультировавшись у «знающих людей», лишь подтвердила печальный прогноз: на одного человека исполком действительно выделяет только комнату с подселением в квартире .
Натали вернулась домой вечером такой расстроенной и подавленной, что даже привычные шутки Сергея не смогли её расшевелить, а лишь вызвали раздражение. «Чем тут неуместно шутить, — с вызовом сказала она, — лучше примени свой знаменитый ум и подскажи, что можно сделать, чтобы получить хоть маленькую, но отдельную квартиру!»
Сергей смотрел на неё, на её сжатые в обиде кулачки и горящие решимостью глаза, и в его взгляде появилась твёрдая, спокойная нежность. «Есть у меня одно дельное предложение, — сказал он наконец, без тени улыбки. — Оно позволит тебе претендовать на полноценную однокомнатную квартиру.»
«Ты не шутишь? — Натали замерла, в её голосе зазвучала надежда. — Говори! Я на всё готова!»
Сергей выдержал небольшую паузу, глядя ей прямо в душу. «Тебе надо выйти замуж.»
Лицо Натали вытянулось от разочарования. «За кого? — с горечью выдохнула она. — У меня никого нет на примете.»
«А я?! — тихо, но очень чётко произнёс Сергей. Его голос прозвучал не как вопрос, а как утверждение, как давно назревшая истина. — Разве мы с тобой уже не живём как муж и жена? Да у нас, моя девочка, отношения крепче и честнее, чем во многих официальных семьях. Мы построили свой мир на любви. И если для того, чтобы защитить этот мир, дать нам обоим крышу над головой и будущее, нужна всего лишь бумажка в паспорте… — Он сделал шаг вперёд и взял её руки в свои. — Я с огромной радостью и гордостью согласен стать твоим официальным мужем.»
В его глазах не было ни тени сомнения, только бесконечная глубина и та самая, непоколебимая уверенность, которая когда-то заставила его шагнуть через время. Натали смотрела на него, и всё внутри неё перевернулось: тревоги и разочарования растаяли, уступая место волне такой мощной и светлой нежности, что перехватило дыхание.
«Я всегда восхищалась твоим умом, — прошептала она, и её глаза наполнились слезами счастья. — Но сейчас я благодарна тебе за твою мудрость… и за смелость. Покупай кольца, Серёжа. — Она обняла его, прижавшись щекой к его груди, и сказала уже твёрдо, ясно: — Будем жениться.»
Сережа, как ты думаешь, почему у нас получилось создать такие хорошие взаимоотношения? Ведь ты почти в два раза старше меня, "— задумчиво спросила Натали.
Сергей, слушая вопрос Натали, на мгновение задумался. Его взгляд стал мягким и проницательным, будто он просматривал страницы их общей истории.
«Знаешь, Наташ, — начал он медленно, выбирая слова с особой тщательностью, — я думаю, дело не в возрасте или опыте. Хотя да, я почти вдвое старше, и у меня за плечами целая жизнь, которую я… не совсем правильно прожил. Но именно поэтому я теперь знаю цену настоящим чувствам.»
Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями.«У нас получилось потому, что мы оба сделали сознательный выбор. Не случайный порыв, а именно выбор. Ты выбрала прыгнуть в неизвестность ради меня. Я выбрал оставить всё ради тебя. И каждый день мы продолжаем выбирать друг друга — в мелочах, в трудностях, в этой самой бытовой рутине.»
Сергей взял её руку в свои, его пальцы нежно провели по её костяшкам.«А ещё… потому что мы научились быть командой. Не профессором и студенткой, не мужчиной и женщиной разного возраста, а именно партнёрами. Ты — моя опора в этом новом мире, а я… я стараюсь быть твоей защитой и поддержкой. Мы не играем в роли, которые ожидает от нас общество. Мы просто есть.»
Он улыбнулся, и в его глазах появились лучики морщинок.«И, может быть, именно разница в возрасте помогла. Я уже прошёл через все эти игры в «важность», через погоню за статусом. А ты… ты научила меня снова радоваться простым вещам. Прогулке, первому огурцу с огорода, даже этой крапиве у дома. Мы дали друг другу то, чего не хватало каждому.»
Сергей замолчал, давая ей время осознать его слова.«Но главное, — добавил он уже совсем тихо, — мы не боимся быть уязвимыми друг перед другом. Ты можешь расплакаться из-за пустяка, а я могу признаться, что чего-то не знаю или боюсь. И мы не стесняемся этого. В моей прошлой жизни… такой близости не было. А теперь она есть. И это дороже всех научных званий вместе взятых.»
Сергей замедлил шаг. Вопрос висел в воздухе между ними, такой простой и такой бездонный. Он смотрел на Натали — на её юное, озарённое внутренним светом лицо, на доверчивый и чуть тревожный взгляд, искавший в его глазах подтверждения чему-то очень важному. Ему, человеку, прожившему почти две жизни, понявшему цену ошибок и тишины, нужно было найти слова, которые не будут ни высокопарными, ни снисходительными.
Он мягко притянул её к себе, и они сели на старую скамейку у тропинки, с которой открывался вид на их пока ещё целый дом.
«Ты знаешь, — начал он задумчиво, глядя куда-то вдаль, где розовело вечернее небо, — я думал об этом много раз. Особенно ночами, когда ты уже спишь, а я лежу и слушаю твоё дыхание. Почему у нас, двух таких разных людей из разных миров, из разных… эпох, вообще, всё это получилось?»
Он обернулся к ней, и в его глазах была не профессорская учёность, а какая-то очень простая, выстраданная мудрость.«Я думаю, во-первых, потому что мы встретились не тогда, когда нам было что-то от жизни нужно. Не тогда, когда я искал молодость, а ты — защиту или статус. Мы встретились, когда я уже всё потерял, даже не понимая, что терял — себя. А ты… ты написала ту тетрадь, когда уже пережила своё отчаяние и нашла в себе силы жить дальше. Мы пришли друг к другу не пустыми, а, наоборот, переполненными своим опытом, своими провалами. И нам было что отдать, а не только что взять.»
Он взял её руку и обхватил своими большими, тёплыми ладонями.«Во-вторых, нам пришлось сразу быть честными. До боли. Ты знала обо мне всё — даже то, что я сам о себе не подозревал. Читала мои мысли, мои сомнения, записанные в будущем. А я… я видел твою самую уязвимую, самую одинокую часть души на тех розовых страницах. Нам не надо было играть, притворяться, производить впечатление. Мы начали с той глубины, до которой большинство пар не доходят и за всю жизнь. У нас просто не было выбора — мы уже были обнажены друг перед другом. И оказалось, что в этой обнажённости — огромная сила.»
Сергей помолчал, собираясь с мыслями.«А ещё… возраст. Да, я почти вдвое старше. Но это не дало мне преимущества. Наоборот. Я уже отыграл все свои социальные роли: мужа, отца, учёного. Я устал от масок. И когда я встретил тебя, я мог быть просто Сергеем. Только собой. Без званий, без ожиданий, без необходимости соответствовать. А ты… ты смотрела на этого простого Сергея, а не на профессора. Ты любила именно его. Мне не нужно было перед тобой казаться. Я наконец-то мог просто быть. И это — невероятная свобода и роскошь.»
Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок, которые Натали так любила.«И последнее, самое важное, — сказал он тихо. — Мы построили наш союз не на страсти к обладанию, а на желании давать. Ты отдаёшь мне свою молодость, свою энергию, свою веру в чудо. А я… я пытаюсь отдать тебе свой опыт, своё спокойствие, ту осторожную мудрость, которая уберегает от лишних ран. Мы не сливаемся в одно целое, теряя себя. Мы — как две крепкие, разные колонны, которые держат один общий свод. Наш дом. И он прочен именно потому, что колонны стоят отдельно, но несут тяжесть вместе.»
Натали слушала, не дыша, и её глаза стали влажными. Она прижалась к его плечу.«Значит, не вопреки разнице в возрасте, а… из-за неё?»«И благодаря ей, — поправил он, целуя её в макушку. — И благодаря тому, что мы оба, каждый на своём витке жизни, были достаточно одиноки и достаточно мудры, чтобы распознать родную душу. И достаточно смелы, чтобы за неё ухватиться. Вот и вся формула, профессорша моя. Никакой магии. Только чистая, очень сложная и очень простая арифметика двух сердец.
Старое здание ЗАГСа, торжественно приукрашенное гирляндами и белыми занавесками, внушало Натали не праздничное волнение, а тихую тревогу. Как всё пройдёт? Не обратит ли кто-нибудь внимание? Но женщина-регистратор, видавшая всякое, лишь бегло скользнула взглядом по их документам. Увидев в паспорте Сергея московскую прописку (где он значился как Егор), она лишь понимающе хмыкнула: «Все в Москву хотят», — и, поставив отметку о приёме заявления, сообщила, чтобы явились через два месяца.
Эти два месяца тянулись мучительно долго. Натали жила в состоянии перманентной тревоги: как бы не прикрыли прописку в их ветхом доме раньше, чем они успеют всё оформить. Но слухи о сносе дома пока не возникали .Чтобы скрасить ожидание, они съездили в Москву, в Салон для новобрачных, и купили по талону простые, но изящные золотые кольца. Конечно, заглянули к Егору — единственному, кому доверили тайну о предстоящей метаморфозе их статуса. Он порывался приехать в торжественный день, но они отговорили его: никакого торжества не планировалось, вся затея была сугубо практическим шагом к крыше над головой.
Пасмурный ноябрьский день ничем не отличался от других. Единственной его приметой стал их общий выходной. Перед невзрачным фасадом ЗАГСа они остановили молодую парочку, гулявшую с ребёнком, и за три рубля уговорили стать их свидетелями. Сергею пришлось взять фамилию Натали — так было проще выправить себе настоящий, «чистый» паспорт этой эпохи.
Сама церемония оказалась до смешного быстрой и будничной. Видимо, уставшая за день регистраторша монотонно и скороговоркой протараторила положенные слова. Раздался негромкий звон бокалов, прозвучали поздравления от случайных свидетелей — и вот они уже стоят на ступеньках, держа в руках два тонких паспорта с новенькими штампами. Натали чувствовала странную смесь невесомой радости и лёгкого головокружения от случившегося. Сергей, заметив её задумчивость, скромно предложил: «А давай всё же отметим? Хоть бутылочкой хорошего вина». Натали, после секундного раздумья, согласилась — этот день всё-таки должен был остаться в памяти не только как бюрократическая комбинация.
Следующим этапом стала головная боль с пропиской. Получение нового паспорта на фамилию жены прошло для Сергея удивительно гладко. А вот дальше началось. Выяснилось, что хранителем домовой книги в их доме является дядя Паша, пожилой и въедливый ветеран, живший на втором этаже. Он потребовал от Сергея справку о выписке с предыдущего места жительства. Но как её получить, если формально он был прописан у Егора в Москве, а выписываться оттуда Егор, естественно, не мог? Сергей, сдерживая раздражение, вновь отправился в Москву на консультацию.
Натали тем временем металась как на иголках. Она попыталась самостоятельно «атаковать» дядю Пашу, поднявшись к нему с паспортом и сладкой надеждой в глазах. Старик был непреклонен, тыча желтым пальцем в какую-то мнимую инструкцию: «Без выписки — ни-ни! Всё по закону!» Расстроенная, почти плача от бессилия, Натали пошла за водой к колонке. Там её встретила соседка тётя Сима, мудрая и видавшая виды женщина. В сердцах Натали поделилась своей бедой.
«Дурочка, — только и сказала тётя Сима, оглядываясь по сторонам. — Да у дяди Паши все его «законы» литрами измеряются. Поставь ему, да не скупись, и завтра же будет у тебя муж прописан. Я так внука регистрировала».
Простота решения ошеломила. Натали тут же рванула на железнодорожную станцию, где был междугородный телефон, и, дозвонившись до Егора, передала Сергею срочное сообщение: «Возвращайся, проблему решаем на месте!»
Однако идти к дяде Паше с «уговорами» она предоставила Сергею. Это было мужское дело, и, как ей казалось, у него получится лучше. На следующий вечер Сергей, дождавшись, когда дядя Паша вернётся с работы, совершил визит вежливости. Вернулся он спустя пару часов, изрядно подвыпивший, но с победным блеском в глазах. Он размашисто шлёпнул на стол свой паспорт, тыча пальцем в свежий штамп о прописке: «Всё! Теперь я полноправный жилец. И никуда ты меня теперь не выгонишь, даже если я вот… в таком виде».
«Молодец ты мой, — Натали рассмеялась, разглядывая заветную печать. — Умница. А теперь иди-ка отдыхай, ты свой подвиг совершил». И она бережно проводила его до кровати.
Как вовремя они всё провернули! Уже в конце декабря по дому поползли официальные слухи: снос утверждён, весной начнётся расселение. Одинокие старушки горевали, что им светит лишь комната с подселением . А дядя Паша, оказавшийся не промах, успел тем временем прописать к себе из деревни престарелую мать и теперь потирал руки в предвкушении двухкомнатной квартиры.
«Эх, если бы и у нас была такая одинокая старушка-мать…» — мечтательно вздохнула как-то Натали. Сергей покачал головой, цитируя Пушкина: «Не будь, моя рыбка, старухой у разбитого корыта. Довольствуйся тем, что есть».«Ты и есть моя золотая рыбка, — парировала Натали, нежно поглаживая его по спине и лукаво заглядывая в глаза. — Самая что ни на есть настоящая».
Среди жильцов только и разговоров было, что о грядущем переезде. Обещали, что в марте начнут выдавать смотровые ордера на новые квартиры.
За несколько дней до 8 Марта всех пригласили в жилищный отдел. В этот день к ним неожиданно пожаловал Егор. Натали, открыв дверь, оторопела: «Егор! Что с тобой? Ты выглядишь… старше Сергея!» Тот таинственно улыбнулся: «Я старался», — и, войдя в дом, отклеил седые накладные усы и бороду, а трость поставил в угол.
Мужчины всё ещё держали её в неведении относительно своего плана. Втроём они отправились в жилотдел — в маленькую, заваленную бумагами комнатушку, где за столом сидела неопрятная, но ярко накрашенная женщина лет пятидесяти. И тут Егор начал свой спектакль. Сгорбившись и сделав голос старчески дрожащим, он представился престарелым отцом Сергея, одиноко доживающим век в глухой деревне и остро нуждающимся в уходе сына. Затем, не без изящества, он перешёл к откровенному флирту с сотрудницей. Натали, кусая губы, давилась смехом, прикрываясь притворным кашлем. В конце концов Егор выпроводил их с Сергеем, оставшись наедине с «тетенькой». Через десять минут он вышел, победителем , размахивая не одним, а двумя смотровыми ордерами, и пообещал «зайти завтра за недостающими документами».
«Что это было?» — не выдержала Натали, когда они вышли на улицу.«Спектакль, дорогая, — с достоинством ответил Егор. — Благодаря ему у вас будет не однокомнатная, а двухкомнатная квартира. Правда, мне пришлось пообещать даме свидание на новой жилплощади. Но что-то мне подсказывает, что в назначенный день у меня внезапно возникнут неотложные дела ».
Они не могли сдержать смех, который наконец прорвался наружу, когда они втроём стояли в просторной, светлой двухкомнатной квартире на пятом этаже нового кирпичного дома. Единственным минусом была окраина города. Но разве могла эта малость сравниться с ликованием, которое они испытывали, глядя на свои будущие владения?
Рано утром Сергей вернул лишний ордер и оформил окончательные документы, вручив ошеломлённой, но польщённой сотруднице скромный букетик мимозы «от благодарного отца».
А Натали с Сергеем с головой окунулись в приятные хлопоты по обустройству своего первого общего дома. Они потратили все скромные сбережения, но теперь у них были и отдельная спальня, и кабинет для Сергея. И больше не нужно было, содрогаясь от холода, растапливать по утрам капризную печку. Их жизнь, преодолев все бюрократические рифы, наконец обрела твёрдую и тёплую почву под ногами.
В своём коллективе Натали не стала афишировать своё замужество. Однако факт переезда в новую квартиру скрыть было невозможно, поэтому она сама, как бы между прочим, сообщила Вале о том, что получила жильё в связи со сносом старого дома. Естественно, новость моментально разлетелась, обрастая невероятными подробностями, будто по испорченному телефону. Нина тут же, с присущим ей энтузиазмом, предложила устроить новоселье, но Натали, сославшись на полностью исчерпанный бюджет, вежливо отказалась. Тем не менее, пришлось «проставиться» в узком кругу коллег — купить торт и конфет к чаю.
За импровизированным столом один из главных специалистов, известный в конторе как стихоплет, вдруг прочёл экспромт, сочинённый, как он объявил, в честь Натали. Стихи были незатейливыми, но последняя строчка прозвучала двусмысленно: «…От тебя навеки пьяный твой Володька Андриянов». Все рассмеялись, Натали тоже улыбнулась, решив, что это просто ради рифмы и очередная местная шутка.
Каково же было её изумление, когда через несколько дней этот самый Андриянов, догнав её по пути домой, без всяких прелюдий недвусмысленно предложил «заглянуть на его зимнюю дачу». Это было настолько неожиданно, грубо и абсолютно беспочвенно — Натали не давала ему ни малейшего повода, — что она сначала восприняла это как неудачную шутку. Однако Володя не шутил. Пришлось ответить резко и однозначно: посоветовать вспомнить о жене и забыть о своём предложении, как забудет о нём и она. К счастью, её отпор не имел последствий. На работе Володя вёл себя как ни в чём не бывало, и при необходимых служебных контактах больше никаких намёков не повторялось.
Чего нельзя было сказать о Мухине. Этот, пользуясь своим невысоким, но всё же начальственным положением (хотя прямого влияния на Натали он не имел), избрал тактику мелких, изнуряющих пакостей. Его излюблённым приёмом было занять её стул, когда она выходила из кабинета по делам, и не уступать его при её возвращении. Натали приходилось несколько минут стоять рядом, в напряжённом молчании наблюдая, как он, развалясь на её месте, с издевательской неспешностью перелистывает документы. Он явно ждал, когда она начнёт его униженно просить. Но Натали, стиснув зубы, молча терпела, надеясь, что ему надоест или станет неловко. В его поведении было что-то инфантильно-жестокое, будто он, как школьник, дергает за косичку девочку, которая ему нравится. Видимо, он привык, что его мимолётные пассии сами шли навстречу. Но Мухин был настолько отталкивающ для Натали, что она всерьёз подумывала рассказать о его домогательствах его же сожительнице, Ленке, работавшей в том же отделе. Её останавливало лишь жалость к этой девушке, которая когда-то «отбила» Мухина у своей же подруги и теперь, видимо, пожинала горькие плоды.
Натали с тревогой замечала, что в последнее время к ней стали «липнуть» мужчины, которым, как она была уверена, не давала ни малейшего повода. Даже один из сотрудников соседней организации стал регулярно наведываться в их контору, выискивая надуманные предлоги для разговора и настойчиво предлагая «прогуляться вместе после работы».
Как-то раз, в минуту откровения, она спросила у Вали:«Слушай, а отчего это мужики ко мне стали так активно приставать в последнее время?»Валя, затягиваясь сигаретой, оценивающе посмотрела на неё и отрезала:«Ты молодая. Симпатичная. Одинокая, по мнению всех. И теперь ещё с отдельной квартирой. Идеальная мишень, Наташ. Для многих это не повод познакомиться, а готовый план действий.»
Натали промолчала. Ей было неловко признаться, что у неё есть муж, который, при всей мудрости и любви, годился ей в отцы. Страх перед пересудами, косыми взглядами и вульгарными домыслами оказался сильнее желания поставить наглецов на место простым упоминанием о своём статусе. Она продолжала скрывать Сергея, и эта вынужденная тайна становилась для неё всё тяжелее, превращаясь в невидимый, но прочный панцирь, отгораживавший её от мира.
"Какое сегодня солнечное утро», — с удовольствием отметила Натали, проходя в кухню и ставя на плиту чайник. После двух дней мелкого, нудного, совсем не июльского дождя мир снова умылся и сиял. У Сергея наконец-то начался отпуск, и он отсыпался, восстанавливаясь после нервной сессии и нерадивых студентов, из-за которых приходилось устраивать повторные экзамены. Однако дополнительные попытки редко помогали учащимся, и «хвосты» лишь копились, отравляя атмосферу. В прошлом году руководству даже пришлось отчислить троих совсем безнадежных, за что преподавателей, в том числе и Сергея, вышестоящее начальство отнюдь не похвалило, посчитав подобный результат педагогическим провалом.
У Натали же на новой работе все складывалось удачно. Ей нравился молодой, неформальный коллектив, и начальник, Александр Львович, человек дела, не донимал ее мелочным контролем. Работы пока было не слишком много, и она всегда находила время поболтать с коллегами за чашкой чая, чувствуя себя частью чего-то нового и перспективного.
Приготовив завтрак, она заглянула в спальню. Сергей уже проснулся, но лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь покоем. Она тихо подошла к кровати, намереваясь пожелать ему доброго утра. Наклонившись, она нежно прикоснулась губами поочередно к его векам, с детской игривостью приговаривая: «Доброе утро, левый глазик. Доброе утро, правый глазик. Просыпайся, левый глазик, просыпайся, правый глазик».Сергей, не открывая глаз, обхватил ее руками и заговорщицки прошептал: «А у меня не только глазики проснулись».Натали, оценив степень пробуждения «главного органа» и высвобождаясь из его объятий, с желанной строгостью сказала: «Я уже одета, и мне через десять минут выходить, если я не хочу опоздать».Сергей, не выпуская ее руки, улыбнулся: «А мы по-быстренькому?» — и посмотрел на нее тем самым щенячьим, жалобно-просящим взглядом, перед которым она никогда не могла устоять.«Ну как можно отказать такому мармеладному?» — сдалась она, рассмеявшись.
Войдя в ворота знакомого длинного здания, она взглянула на часы — опаздывала уже на целых сорок минут. «Ничего, — подумала она, стараясь сохранить безмятежное выражение лица. — Александр Львович, кажется, сегодня на выезде». Оставив сумку у добродушной вахтерши Марьи Игнатьевны с шутливым: «Приберёте на хранение, ценный груз!» — она, как ни в чем не бывало, пошла по лестнице на второй этаж. Длинный коридор был пуст и погружен в рабочую тишину, нарушаемую лишь мерным стуком пишущих машинок из-за дверей. «Авось пронесет», — мысленно взмолилась она.
Но удача отвернулась ровно у самой двери ее кабинета. Она почти столкнулась с незнакомым мужчиной в строгом, отлично сидящем сером костюме. «Заказчик?» — мелькнуло в голове. Среди сотрудников конторы она его не видела. Ему было лет тридцать с небольшим , с жесткими, четко очерченными чертами лица и внимательным, изучающим взглядом. Он на секунду остановил на ней этот взгляд — холодный и оценивающий, — но не кивнул и не поздоровался, просто посторонился, чтобы пропустить. Натали проскользнула внутрь, почувствовав на спине необъяснимый холодок.
Валя, как всегда безупречная и яркая, как журнальная обложка, уже сидела за своей «Ундервуд», яростно выбивая текст. Услышав шаги, она обернулась.— Привет, — бросила Натали, направляясь к своему столу.— Приве-е-ет, — растянула Валя, и ее взгляд, словно радар, прошелся по Натали с ног до головы. В ее глазах вспыхнул знакомый Натали любопытствующий огонек. — И отчего это у тебя с утра такие… сияющие глаза? И… задержалась изрядно. Колись, с кем ночь провела?У Вали был единственный, всепоглощающий интерес: мужчины. Но интерес сугубо утилитарный. Она оценивала их исключительно как потенциальных сексуальных партнеров и источник благ, причем наличие автомобиля было обязательным критерием. Человек без машины для нее просто не существовал. Пару раз она, нехотя, приглашала и Натали на свои «гулянки», когда в компании был перевес мужчин и нужна была «подруга для антуража». После вежливых, но категоричных отказов Валя перестала звать, но продолжала периодически удивляться, как можно «прозябать» в молодости без роскошных ухажеров и машин. Натали не рассказывала ей о Сергее. Ее тихое, домашнее счастье было не той валютой, которую Валя могла бы понять или оценить.
— Ночью была гроза, вот и не выспалась, — отшутилась Натали, садясь за стол и включая настольную лампу. — А глаза блестят от предвкушения кофе. Не поделишься?Валя фыркнула, поняв, что расспросы ни к чему не приведут, и вернулась к печати. Натали же, развернув папку с текущим проектом, не могла отогнать образ незнакомца в сером костюме. Его взгляд был лишен обычного мужского любопытства или одобрения. Это был взгляд проверки, почти что инспекции. Кто он? Новый начальник? Ревизор? От этой мысли стало не по себе.
Через час дверь кабинета распахнулся, и на пороге появился Александр Львович. Его лицо было озабоченным.— Натали, зайдите ко мне, пожалуйста. И… захватите отчет по смете на объект на улице Горького.— Сейчас, — кивнула она, собирая бумаги.В кабинете начальника царил легкий беспорядок, характерный для человека, который только что вернулся с совещания. Александр Львович снял очки и потер переносицу.— Садитесь. Во-первых, смотрю, вы опоздали сегодня. Непривычно для вас.Натали почувствовала, как краска заливает щеки. Она хотела было что-то сказать, но он махнул рукой.— Ладно, проехали. Не в этом дело. Главное — знакомы ли вы уже с нашим новым сотрудником? Владимиром Никонорычем, он будет курировать экономический блок.И как по злому умыслу, в дверь, не стуча, вошел тот самый мужчина в сером костюме. Теперь Натали разглядела его лучше: жесткий подбородок, тонкие губы, взгляд, который скользнул по ней, словно по неодушевленному предмету.— Владимир Никонорыч , это Натали, наш молодой специалист по ТЭО. Натали, знакомьтесь, Владимир Никонорыч Аксов . С сегодняшнего дня он ваш непосредственный начальник. Все текущие проекты и отчетность — через него.Владимир Никонорыч кивнул едва заметно.— Рад, — произнес он сухо, и в этом слове не было ни капли радости. — Отчет по объекту на Горького, о котором говорил Александр Львович, у вас? Принесите, пожалуйста. И я хочу видеть все черновики и расчеты, на которых он основан. К концу дня.Он повернулся и вышел, оставив в воздухе ощущение ледяного сквозняка.Александр Львович смотрел ей вслед с какой-то странной, почти виноватой улыбкой.— Человек он строгий, но специалист отличный. Придется привыкать. И… да, постарайтесь не опаздывать. Он этого очень не любит.Натали вышла из кабинета, держа в руках папку. Сияющее утреннее настроение окончательно угасло. Она посмотрела на закрытую дверь кабинета, куда удалился Аксов. Ее уютный, спокойный «новый виток» жизни только что сделал резкий и непредсказуемый поворот.
Следующим утром, не смея опаздывать при новом начальнике, Натали явилась на работу несколько раньше обычного . Сегодня она надела своё лучшее платье — скромное, серо-голубое, но отлично сидящее по фигуре, подчёркивающее её стройность. Тонкие светлые волосы были аккуратно собраны в узел, а на лице — лишь лёгкий намёк на помаду. Болтая с Валей и подкрашивая глаза, как это было заведено у всех женщин конторы, она сняла трубку на раздавшийся звонок внутреннего телефона. «Кто бы это мог быть? Обычно по внутренним номерам никто не звонил», — мелькнуло у неё в голове. Оказалось, её вызывал новый начальник Аксов. В спешке докрасив второй глаз, она отправилась к нему в кабинет, буркнув по пути: «Даже утренний чай не дал выпить».
Кабинет нового начальника, Аксова, резко контрастировал с уютным беспорядком комнаты оформителей. Здесь пахло свежей краской и строгостью. На столе царил педантичный порядок: стройные стопки бумаг, массивная пепельница, новенькая чернильная ручка и тяжёлый пресс-папье. Сам Аксов, мужчина лет тридцати с небольшим в идеально отутюженной рубашке с галстуком и в сером костюме , сидел, откинувшись на спинку стула. Его взгляд, оценивающий и быстрый, скользнул по ней с ног до головы.
«Присаживайтесь», — указал Аксов на стул напротив. — «У меня для вас задание». И он начал объяснять слишком уж подробно и доходчиво, что именно хотел бы получить в результате. «Мне бы хотелось, чтобы всё было готово сразу после обеда», — закончил он свои разъяснения. Натали односложно ответила: «Хорошо», — и вышла из кабинета. Задание оказалось простым; она справилась с ним минут за тридцать и отправилась к Зине и Нине разделить задержавшийся утренний чай.
Как раз в тот момент, когда Нина рассказывала очередную байку, вызывавшую смех у присутствующих, в комнату заглянула Валя. То ли этот смех, проникающий сквозь дверь в коридор, то ли действительно Аксову понадобился альбом по определённому объекту, но он неожиданно вошёл в комнату оформителей. Бросив ничего не значащую фразу Зине насчёт альбома и не глядя на Натали, он поинтересовался, как она справляется с заданием, добавив, что было бы хорошо, если бы она выполнила его в срок, и чтобы распитие чая не помешало работе. Это была демонстрация того, кто здесь начальник. Натали сочла нужным заметить, что срок сдачи задания — только после обеда, и у неё ещё достаточно времени. На что он ехидно ответил, что не станет возражать, если она предоставит результат раньше, и вышел. Девчонки понимающе переглянулись: «Теперь и чай тебе не попить с таким-то начальником».
Через несколько минут Натали, захватив выполненную работу, заглянула в кабинет к одиноко сидящему Аксову, который смотрел в окно.
«Можно?» — деловым тоном спросила она.
«Да, конечно. Какие-то вопросы? Проходи, объясню», — участливо произнёс он.
«Нет, я уже всё закончила», — пояснила Натали.
Аксов с непониманием переспросил: «Всё? Ну, давай, я проверю».
Натали молча положила бумаги на стол и вышла.
После обеда он её снова вызвал . Солнечный луч, пробившийся сквозь пыльное окно, лежал на столе. Аксов внимательно, с новым интересом разглядывал её, когда она вошла.
«Я проверил. Всё безупречно и, что важно, с блестящей оптимизацией», — сказал он, отодвигая папку. Помолчал, собирая мысли. «Скажи честно: как ты умудрилась сделать это так быстро? Обычно на такие расчёты уходит день».
Натали, скрывая лёгкую усмешку, объяснила: «Я применила симплекс-метод. Он позволяет в несколько раз сократить время на расчёты. Я не так давно институт закончила — знания ещё свежи».
Аксов с новым уважением посмотрел на неё и, кажется, раз и навсегда перестал смотреть на неё свысока.
«Завтра я поеду представлять эти расчёты в Москву, в головной офис. Ты поедешь со мной — вдруг возникнут вопросы. Встречаемся в четвертом вагоне утренней электрички».
«Хорошо», — так же односложно ответила Натали, а про себя подумала: «Привезу что-нибудь вкусненькое, побалую Сережу».
«Сережа, у меня завтра местная командировка в Москву, в головной офис, так что я рано лягу, и ты меня не буди», — объявила вечером Натали мужу.«А может, мне с тобой поехать? — оживился Сергей, отложив газету. — Как-то мы с тобой давно вместе никуда не выезжали. Погуляли бы, кино сходили…»Натали с мягким удивлением посмотрела на него: «Во-первых, я еду не одна, а с новым начальником, это служебная поездка. А во-вторых, я даже не знаю, сколько пробуду в офисе — могут задержать, вопросы возникнут. Лучше скажи, что тебе из вкусненького привезти? Хочешь, буженины с Центрального рынка возьму? Или шоколаду?»Сергей махнул рукой, но в глазах мелькнула тень легкой досады: «Ладно, ладно, дело прежде всего. Буженины, конечно, захвати, если получится».
Утром, сидя в четвертом вагоне электрички у окна, Натали в сером брючном костюме увидела, как к ней протиснулся Аксов. Он был в том же сером костюме , с портфелем и свернутой газетой «Правда». Обменявшись скупыми, деловыми приветствиями, он уткнулся в газету, а Натали, откинувшись на спинку сиденья, прикрыла глаза, сделав вид, что дремлет. Разговаривать, в сущности, было не о чем. Не та атмосфера и не те отношения. «Вот если бы Валя с нами ехала, — думала Натали, — она бы щебетала без умолку, и неловкости бы не было». Два часа пути прошли в почти полном молчании, под стук колёс и обрывки чужих разговоров. Лишь когда они шли пешком от метро к зданию института, Аксов, глядя прямо перед собой, задал ей пару уточняющих вопросов по цифрам в расчётах.
Совещание в просторном, прохладном кабинете с огромным полированным столом напоминало скорее защиту проекта. Выступали многие, говорили уверенно, подкрепляя слова графиками. Настала очередь Аксова. Он начал говорить сначала несколько суховато и тихо, но по мере того как он погружался в суть их совместной работы, его голос креп, наполнялся энергией и какой-то заразительной убеждённостью. Он мастерски вёл мысль, парировал реплики, и все присутствующие — не только Натали — слушали, затаив дыхание. Она смотрела на него, этого нового, незнакомого Аксова, и поражалась, как ему удалось так захватить и заинтересовать искушённую аудиторию.
Выйдя на улицу, где июльское солнце пекло немилосердно, Натали не удержалась и сказала: «Владимир Никонорыч , позвольте вас поздравить. Блестящее выступление». Он взглянул на неё, прищурившись от света. «Для меня, знаете, было немного неожиданно увидеть вас… с этой стороны. Как оратора. Это было очень убедительно», — добавила она, подбирая слова. Аксов улыбнулся, и в его улыбке промелькнуло смущение, но было ясно — скупая, но искренняя похвала её, молчаливой и строгой сотрудницы, ему очень польстила.«Спасибо, — кивнул он. — Мне надо ещё в одно место заскочить по своим делам. Встречаемся, как договорились, в четвёртом вагоне на обратной электричке. В восемнадцать сорок». И они разошлись.
Натали, освободившись, отправилась не на шумные улицы, а в ближайшие «Сокольники». Парк встретил её густой, почти осязаемой прохладой. Воздух, плотный от запаха нагретой хвои, свежескошенной травы и липового цвета, был сладок и тягуч. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружевную листву вековых дубов и клёнов, рисовали на земле трепетные золотистые узоры. Она долго шла по тенистым аллеям, вдыхая полной грудью, слушая стрекот кузнечиков и отдалённый смех детей у пруда. В маленьком кафе , утолив голод котлетой с горошком и стаканом кваса, она наконец смогла перевести дух. Но в голове, вопреки красоте вокруг, всё ещё звучал уверенный, напористый голос Аксова. Не столько даже смысл сказанного, сколько сам тембр, сила и увлечённость. И она с лёгким внутренним изумлением поняла, что он произвёл на неё впечатление куда более сильное, чем просто «положительное». Что именно в нём её зацепило — ум, уверенность, скрытая страсть к работе? — она пока определить не могла.
Встретились они, как и договорились, в том же вагоне. Натали сразу почувствовала лёгкий запах алкоголя, исходящий от него. Аксов был раскрепощён, разговорчив и, как показалось, немного устал. Он болтал всю дорогу, жестикулируя, рассказывал забавные случаи из практики инженеров-строителей. Спросил подробнее про её институт, тему диплома. И вдруг, глядя в окно на мелькающие дачи, с ироничной усмешкой «пожаловался»: «А знаете, моя первая жена мой готовый дипломный проект в окно выбросила. Со второго этажа».Натали не могла скрыть искреннего изумления: «Как так? Ведь это же титанический труд! Она что, совсем не ценила вас?»Он махнул рукой, и в его глазах промелькнула тень былой обиды. «Да была не была… Брак тот, если его так можно назвать, продлился всего год. И я сделал тогда вывод — нельзя в столь молодом возрасте жениться. Голова должна быть занята другим».«А сколько же вам было?» — не удержалась Натали.«Только-только восемнадцать исполнилось, — признался он. — И от того брака остался сын. Живёт с матерью, вижу редко».«Странно, — сказала Натали, — а мне Валя говорила, что у вас дочь».Лицо Аксова сразу смягчилось, осветилось тёплой улыбкой. «Да, Алёнка. Это уже от второго брака. Ей пять. Очень её люблю». Он помолчал, а потом добавил, уже без прежней иронии, более задумчиво: «Жизнь, знаете ли, штука сложная. Иногда делает такие виражи…»Эти два часа обратной дороги пролетели незаметно. Они уже не были тягостными и неловкими. Напротив, в этом разговоре на равных, в этих нечаянных откровениях чувствовалось зарождение какого-то нового, человеческого взаимопонимания, смывающего часть служебной дистанции.
"В выходные, говорят, будет адская жара . Поедем на речку?» — предложил Сергей за завтраком, вытирая лоб. «Конечно, — сразу откликнулась Натали. — Только надо пораньше, на самый первый рейсовый автобус, чтобы занять хорошее место». С вечера она собрала корзинку: нарезала курицу, упаковала свежие огурцы и помидоры с дачи, завернула в пергамент пирожки с яблоками и две бутылки воды . Всё это бережно убрала в холодильник, предвкушая долгожданную прохладу у воды.
Несмотря на ранний подъём, когда они подошли к остановке, автобус был уже полон. Им пришлось почти сорок минут стоять в душном, густо пахнущем бензином и нагретым пластиком салоне, раскачиваясь на поворотах. Но как только они вышли на конечной остановке в залитой солнцем деревне, усталость как рукой сняло. Все пассажиры с гиканьем и смехом повыскакивали из парилки-автобуса, подставляя лица свежему, лёгкому ветерку, который гнал по небу белоснежные кучевые облака.
До реки пришлось идти ещё с полчаса по узкой тропинке, петляющей через старый смешанный лес. Она бежала под сенью разлапистых елей и стройных осин, ныряла в заросли орешника, где уже начинали наливаться мягкие зелёные соплодия, и огибала кусты дикой малины. Воздух здесь был прохладным, влажным и густо пахнул прелой листвой, хвоей и мёдом цветущего кипрея. Дети с визгом носились по тропе, то обгоняя взрослых, то возвращаясь обратно, подгоняемые окриками родителей: «Не отставай!»
Сергей выбрал удачное местечко чуть в стороне от основной массы отдыхающих, рядом с одиноко стоящей высокой ивой, чьи длинные гибкие ветви, склоняясь к самой воде, давали густую, подвижную тень. Бросив на мелкий золотистый песок клетчатое покрывало, Натали с наслаждением выдохнула: «Наконец-то!» — и растянулась на нём, чувствуя, как приятная усталость разливается по мышцам. Сергей устроился рядом, закинув руки под голову. Несколько минут они просто лежали, глядя в чистое лазурное небо сквозь кружево листьев. Потом Сергей поднялся: «Искупаться?» Натали лишь мотнула головой: «Пусть вода немного прогреется. А ты иди». И, достав из сумки потрёпанный том Брэдбери, погрузилась в чтение.
Вдруг её слух уловил знакомые интонации. Она насторожилась. Приподнявшись на локте и сдвинув солнцезащитные очки на лоб, она увидела, что голос принадлежит Аксову. Он был здесь с женой — полной блондинкой в ярком сарафане — и маленькой девочкой, которая настойчиво тянула его за руку к воде. Натали незаметно наблюдала, как он, смеясь, поднимает дочку на плечи, как аккуратно поправляет жене полотенце на плечах. И её охватило странное, двоякое чувство — смесь любопытства, смутной неловкости и чего-то ещё, чего она не решалась назвать. Она разглядывала его спортивное, поджарое тело в одних плавках, сглатывая комок в горле. «Чем он меня так притягивает? — думала она. — Молодостью? Уверенностью? Этой своей… непохожестью на Сергея?»
В этот момент вернувшийся с реки весь мокрый Сергей с хохотом стал брызгать на неё прохладной водой. От неожиданности она вскрикнула и отпрянула, чем и привлекла внимание Аксова. Тот обернулся, и их взгляды встретились. Чуть позже, проходя мимо и якобы догоняя убегающую дочь, он кивнул Натали: «Не ожидал встретить здесь своих сотрудников! Хорошего отдыха!» Но у неё мелькнула чёткая мысль: он просто хотел разглядеть мужчину рядом с ней.
Недалеко собралась шумная компания, раскатывающая сетку для пляжного волейбола. Аксов, оказавшийся в их числе, жестом пригласил соседей присоединиться. Сергей, обожающий подвижные игры, с радостью согласился и потянул за собой Натали. Та наклонилась к его уху: «Серёж, это мой новый начальник, Аксов». Супруг лишь бровью повёл: «Ещё интереснее». В игре мужчины быстро прониклись друг к другу непринуждённым спортивным азартом. Сергей ловил сложные мячи, Аксов азартно атаковал у сетки, и между ними возникло то самое лёгкое, бессловесное взаимопонимание, которое часто рождается в командной игре. Но Натали чувствовала — точкой интереса для обоих была она. В перерыве Аксов, вытирая полотенцем шею, предложил: «А присоединяйтесь-ка к нашей трапезе! Скромно, но поделимся!»
Когда они подошли к их месту, Натали с досадой заметила на расстеленной клеёнке уже начатую бутылку портвейна и несколько пластиковых стаканчиков. Она ловко поймала взгляд мужа и тихо, но очень чётко прошипела ему на ухо: «Ты не пьёшь. Сегодня». Тот понуро, но с усмешкой ответил: «Как скажешь, командир». И когда Аксов протянул ему наполненный стакан, Сергей вежливо отказался: «Спасибо, в такую жару — только минералочка». Аксов не стал настаивать.
Разговор за едой тек легко. Аксов, оживлённый игрой и, видимо, уже выпитым, расспрашивал Сергея о работе, увлечениях. И наконец, с невинной улыбкой спросил: «А вы Наталье кем приходитесь? Брат?» Сергей, откусывая пирожок, спокойно ответил: «Муж». Аксов на секунду замер, а затем громко рассмеялся, хлопнув Сергея по плечу: «Держите её крепче, а то такие сотрудники нарасхват! Уведём!» В его смехе прозвучал вызов. Сергей, не меняя добродушного выражения лица, парировал с той же небрежной шутливостью: «Ну, тогда и мне придётся в долгу не оставаться — присмотреть за вашей супругой». Улыбка мгновенно сошла с лица Аксова. Он нахмурился, кивнул сухо и, бормоча что-то про «нужно окунуться», развернулся и направился к реке.
«Пойдём. Сейчас же, по-английски, пока они в воде», — тихо, но твёрдо сказала Натали, собирая вещи. Сергей, уже успевший нахмуриться, не стал возражать. Обратный автобус был не так забит, и им даже удалось занять сиденья. Всю дорогу они молчали, глядя в разные окна.
Домой они вернулись уставшие, загорелые, но без обычной после речки лёгкости. Пока Натали принимала душ, Сергей расстелил покрывало на балконе, чтобы вытряхнуть песок. Когда она вышла, закутанная в халат, он, не оборачиваясь, сказал в пустоту: «Не понравился мне твой начальник». «А зачем же ты тогда всё время с ним водился? — удивилась Натали, протирая волосы полотенцем. — Тебя же никто не заставлял». Сергей наконец посмотрел на неё. В его глазах стояла не привычная усталость, а жёсткая, холодная внимательность. «Врага, — тихо произнёс он, — лучше держать на коротком поводке. Чтобы он всегда был перед глазами». Он помнил и тот пьяный смех, и этот взгляд, скользнувший по Натали на пляже. И в его душу, тихую и уверенную до сих пор, заползла смутная, неотвязная тревога.
" Наташ, мне предложили читать курс лекций в твоём строительном институте, в дополнение к техникуму, — осторожно начал Сергей за ужином, отодвигая пустую тарелку. — Будет неплохая прибавка к бюджету. Как ты думаешь, соглашаться? Сейчас у меня, знаешь, появилось больше свободного времени — не надо ни печку топить, ни за водой бегать…»
Натали отложила вилку и внимательно посмотрела на него. За окном медленно спускались ранние августовские сумерки, окрашивая небо в пепельно-лиловый цвет. Первые жёлтые листья, сорванные порывистым ветром, постукивали в стекло.
«А тебе не тяжело будет? — спросила она задумчиво. — Вести сразу два разных предмета, да ещё в разных концах города…»
«Думаю, справлюсь, — ответил Сергей, и в его глазах мелькнул знакомый, почти забытый за эти месяцы быта огонёк азарта. — Преподавание — это всё-таки моя стихия. Вот только время на дорогу будет уходить…»
«Может, тогда машину купить? — неожиданно для себя предложила Натали и тут же внутренне сжалась. — Вот и экономия времени…»
Мысль повернулась не той стороной. Ярко вспомнились разговоры в курилке, рассуждения Вали о мужчинах с автомобилями: «Рано или поздно все норовят гульнуть, если колёса есть — возможности не те». У Вали, конечно, был обширный и печальный опыт в таких делах. Натали даже вспомнила, как толстушка Маринка из генплана однажды в слезах спрашивала у Вали совета — отпускать ли мужа одного в санаторий. «Ни в коем случае, если не хочешь, чтобы он там роман завёл», — был категоричный вердикт. У Вали мозги, что уж греха таить, работали часто только в одном, весьма циничном направлении.
Натали никогда не думала о Сергее в таком ключе. Но ведь дьявол, как говорится, кроется в деталях. Пока машины нет — всё просто и ясно. А с машиной… Да и контингент в институте взрослее, чем в техникуме. Пусть там и мужчин больше, но достаточно одной какой-нибудь… Натали мысленно оборвала себя: «О чём я думаю? Какой-то бред. Нельзя же так…»
«Машина — это серьёзные траты, Наташ, — размышлял вслух Сергей, не замечая её мимолётной смены настроения. — Но идея, конечно, заманчивая…»
Сентябрь принёс с собой не только золотистую листву, хрустящую под ногами, но и изменения в их распорядке. Сергей стал пропадать по вечерам в институте три раза в неделю. Для Натали это вылилось в тихие, одинокие ужины. Она стояла у плиты, слушая, как за окном воет осенний ветер и шуршит дождь по пожухлой листве, и готовила на двоих . Сама необходимость готовить была пустяком. Гораздо больше её стало тревожить другое — из их отношений постепенно, почти незаметно, уходила та самая лёгкая романтика, которая окрашивала даже самые трудные дни в старом доме. Всё становилось тихим, предсказуемым, спокойным — и от этого почему-то щемило сердце. Их жизнь, казалось, покатилась по накатанной, хорошо утрамбованной колее, и где-то в глубине души Натали начала бояться, что из этой колеи им уже не свернуть.
Натали зашла в свой кабинет. Валя была уже там и занималась своим излюбленным занятием — болтала по телефону. Закончив один разговор, она тут же набирала другой номер.Дверь открылась, и в кабинет вошёл Аксов. Поздоровался, скользнув по Натали многозначительным взглядом. Получив нужную ему информацию, он вышел. Натали заметила, что каждое утро он находил повод, чтобы заглянуть к ним на минуту, якобы по делу, но ей думалось, что он проверяет — на месте ли она. При случайных встречах в коридоре или у ГИПов он либо отводил взгляд, либо как-то по-особенному, пристально на неё смотрел, ничего не говоря. Общались они только о работе: о графиках, сроках, выполнении плана. Хотя с Валей он мог непринуждённо болтать о всякой ерунде. Натали нравилось с ним работать, он часто удивлял её своим незаурядным умом. Ей даже казалось, что Валя не всегда понимала, о чём он говорит, — такие витиеватые фразы он иногда изрекал. Их же общение с начальником всегда было сугубо официальным. А вот Валя могла запросто позвать его покурить, как и всех остальных ГИПов. Как-то она поделилась: «Представляешь, сам Александр Львович не идёт со мной на сближение, хотя я и старалась не раз. Однажды он пригласил меня и сотрудницу из головного офиса к себе домой. Там мы, как положено, выпили. И представляешь, он ушёл, оставив нас одних. А я такие планы строила!»
Осень вовсю вступила в свои права, окрасив мир в багрянец и золото, но установилось тёплое, дымчатое бабье лето. Воздух был прозрачным и сладким, как перезрелое яблоко. Именно в это время один из руководителей групп, Кузнецов, решил уволиться. В связи с этим он решил отметить своё увольнение пикником на природе, пригласив весь свой строительный отдел. Валю он тоже позвал, а заодно и Натали, хотя был с ней лишь поверхностно знаком.Группа человек в двадцать расположилась в ближайшем леску. Женщины нарезали огурцы, помидоры и колбасу, мужчины разливали принесённые напитки. Кузнецову пожелали всех благ на новом месте. Тут же, второпях, присоединились Саша Карпов с Аксовым, которые, как оказалось, были давно с ним знакомы ещё по институту.Через какое-то время Аксов протиснулся и неожиданно устроился рядом с Натали. Она сейчас уже и не помнит, что такое обидное он ей сказал, но она осторожно поставила бумажный стаканчик с вином на землю и, покинув сидящих за импровизированным столом, ушла вглубь леса.Бродя одна по осеннему лесу, где каждый лист шептал о скорой зиме, а под ногами мягко шуршала рыжая подстилка, она услышала хруст сучьев. Оглянувшись, увидела Аксова. Он искал её, чтобы извиниться. И не только. Достаточно хмельной, он вдруг стал говорить, как ценит её как работника… и не только. Натали давно заметила, что он тоже ей небезразличен, но скрывала это даже от самой себя, стараясь держать необходимую дистанцию. И тут Аксов вдруг поднял её на руки и понёс. «Куда ты меня несешь? И зачем?» — спросила Натали. Он внимательно посмотрел на неё и сказал: «У меня квартира сейчас пустая. Пойдём туда…»Разговоров никаких не было, одни поцелуи. Натали запомнила только, как он мыл ей ноги в ванной перед тем, как отнести в постель. Этот простой, почти ритуальный жест казался ей невероятно интимным и нежным.Ночь она практически не спала, а рано утром, пока город ещё спал в сизой дымке, покинула квартиру Аксова.
Сергей вышел к ней навстречу, услышав бряцание ключа в замке. Он не спал, сидел в темноте на кухне, без конца крутя в пальцах пустую чашку. Его терзали беспокойство и смутная, едкая ревность. Он видел, как она менялась в последнее время, как уходила в себя. И вот теперь — позднее возвращение, чужая, отстранённая усталость в её глазах.Натали, ещё не до конца протрезвев, погрозила ему пальцем: «Ничего не говори. У нас был пикничок. Я спать» — и отрубилась, не в силах выдержать его немой, испытующий взгляд.Сергей осторожно накрыл её одеялом, глядя на спящее лицо. В груди было пусто и холодно, будто прокралась та самая осень, что хозяйничала за окном. Он понимал — что-то важное безвозвратно ушло, рассыпалось, как осенний лист в руках. И спросить об этом он теперь не смел.
Почти всю субботу Натали проспала, пытаясь укрыться в забытьи от тяжести вчерашнего дня. Проснувшись под вечер, в странной, зыбкой тишине опустевшей квартиры, она обнаружила, что Сергея нет дома. Но он приготовил обед — тарелка с аккуратно накрытым крышкой супом стояла на столе, словно молчаливый памятник их прежней жизни. Она поужинала в одиночестве, включила для фона телевизор, но не слышала его. В голове крутилась одна мысль: как теперь себя вести? И пугающе ясный внутренний ответ: если бы всё повторилось, она пошла бы тем же путём. Ей отчаянно нужно было сбросить ту немую, давящую ношу, что копилась в ней все эти два месяца отчуждённого молчания.
Сергей вернулся поздно, и от него, обычно такого строгого к себе, тянуло сладковатым запахом перегара. Он вошёл, не глядя на неё, скинул куртку. Она ничего не сказала, только беззвучно вынесла в его кабинет подушку и одеяло. Он промолчал в ответ. Эта тишина была громче любого крика.
Утром в воскресенье она, движимая чувством вины и смутной надеждой, приготовила его любимый воздушный омлет с зеленью, а к обеду — наваристый борщ, пахнущий чесноком и свеклой. Он сел за стол, и вместо слов поставил между ними бутылку водки. Лёд в груди Натали сжался ещё сильнее.— Сережа, может, не надо? — испуганно и робко попросила она.Он лишь поднял на неё усталый, измученный взгляд, в котором читалась целая пропасть разочарования и боли.
— Хочешь, поговорим? — подойдя почти вплотную, прошептала Натали.Сергей с резким лязгом отвинтил крышку и налил две полные стопки.— Так легче будет разговаривать, — глухо произнёс он и осушил свою одним движением.
Натали взяла свою стопку, но едва поднесла к губам, как тело сжалось в спазме отвращения.— Нет, не могу. Мне вчера хватило, — отставила она стекло, чувствуя, как подкатывает тошнота. Она сделала глубокий вдох. — Я только хочу сказать, что ты для меня был и есть самый значимый, самый лучший человек на свете. А я... как оказалось, не ангел. Я просто слабая, запутавшаяся женщина.
Сергей молча взял её стопку, выпил, поставил с глухим стуком. Потом потянулся и обнял её, но это объятие было не прежним, безмятежным, а тяжёлым, полным горечи и усталости. Натали, чувствуя ком в горле, нежно гладила его седеющие виски.— Пусть всё будет по-прежнему, — выдохнула она, сама не веря в возможность этого.
Он отстранился, чтобы взглянуть ей в лицо. Его взгляд был пронзительным и печальным.— Ты действительно этого хочешь?— Да, дорогой. Очень хочу. Только… — её голос дрогнул, — только ты не трогай меня сегодня. Пожалуйста. Пусть хоть немного зарубцуется.
Тишина в комнате повисла густая, как смола. Сергей долго смотрел в стол, вертя пустую стопку в пальцах.— Говорить-то о чём, Наташ? — начал он наконец, не поднимая глаз. — Спрашивать, где была? С кем? Зачем? Я не дурак, я всё понял вчера по твоим глазам. По этому... запаху чужого мыла от тебя.— Серёжа...— Нет, дай договорить. — Он поднял голову, и она увидела в его взгляде не злость, а бесконечную усталость. — Я два месяца ходил по яичной скорлупе, думал, переждать надо, само пройдёт. Не лез, не давил. А ты... ты просто взяла и вышла в окно, когда я прикрыл дверь.— Я не хотела тебя ранить. Вообще никого не хотела. Мне нужно было... выдохнуть. Иначе я бы задохнулась здесь. В этой тишине между нами.— И выдохнулась? Помогло? — в его голосе прозвучала горькая ирония.Она закрыла глаза.— Нет. Стало только больнее и стыднее. Потому что я причинила боль тебе. А ты — ты этого не заслуживаешь.— А что я заслуживаю? — вдруг сорвался он, и голос дал трещину. — Молча ждать, когда моя жена... когда ты вернёшься от другого и попросишь, чтобы всё было «как прежде»? А какое оно, «прежде»? Я уже и не помню.— Я помню, — тихо сказала Натали. — Помню, как ты смеёшься. Как читаешь на ночь. Как волнуешься за меня. Это «прежде» — это ты. Оно ещё здесь. Просто дай нам время... Давай попробуем не говорить, а делать. Завтрак. Ужин. Пройтись просто так. Хоть сквозь эту тишину. Я боюсь её теперь больше всего.
Сергей снова налил, но не выпил, а лишь покачал стопку, наблюдая, как жидкость бьётся о стекло.— Я тоже боюсь, — признался он неожиданно. — Боюсь, что это уже трещина, и она будет только расходиться. Но... — он тяжело вздохнул, — но и выбросить всё, что было, за один день я не могу. Не хочу.Он отпил немного и отставил стопку.— Ладно. Пусть будет по-твоему. Сегодня не трону. Но и играть в счастливую семью завтра за завтраком я не буду. Поняла?— Поняла. Спасибо. Спасибо, что вообще разговариваешь.Он кивнул, отрезав разговор, и снова погрузился в тяжёлое, многословное молчание, сквозь которое им теперь предстояло пробираться, как через густой, колючий туман.
В понедельник Натали отчаянно не хотелось идти на работу. Раньше она летела туда как на крыльях — не ожидая ничего явного, но с тихим, трепетным знанием, что он будет рядом, за дверью в своём неизменном сером костюме, в ауре сосредоточенности и незаурядного ума. Что они непринужденно будут разговаривать о цыфрах, планах и пр. Но всё-таки заставила себя встать. Надела скромную чёрную юбку и такую же чёрную блузку, которую носила только под свитером. Не стала наносить макияж, словно пытаясь стереть с лица всё, что сделало её привлекательной и желанной. Она надеялась, что этот траурный антураж станет невидимым щитом или, наоборот, покаянным саваном.Сергей, увидев её за завтраком, помрачнел. Он глухо, без предисловий, произнёс:— Ты таким образом хочешь наказать себя? Или наоборот — привлечь внимание, чтобы все спрашивали: «У тебя кто-то умер?» Послушай моего совета: переоденься в свой обычный наряд. И будь собой. Не жертвой.Натали послушно взглянула на своё отражение в зеркале в прихожей. Бледное лицо, тёмная ткань, поглощающая свет. «Пожалуй, Сергей прав. Зачем выставлять себя такой Бабой-Ягой?» — подумала она с горькой усмешкой. Прикрывшись привычной маской — элегантной блузкой пастельного цвета и лёгким тональным кремом, — она отправилась в свой кабинет.
Аксов в это утро не зашёл. Не возник на пороге с дежурным вопросом или многозначительным взглядом. Казалось, он избегал её. Да и она не стремилась его увидеть — мысль о встрече вызывала тошнотворный спазм стыда. Но она знала, что он здесь, за той самой дверью. Иногда сквозь стену доносился его голос, низкий и уверенный, когда он говорил с кем-то в коридоре. И казалось, этого смутного звука было достаточно, чтобы подтвердить: всё действительно было. Но одновременно — уже кончилось.В самом конце дня они столкнулись нос к носу на пустынной лестнице между этажами. Она поднималась с технического первого этажа, а ему в то же самое время «приспичило» спускаться. От неожиданности оба застыли, как вкопанные. Аксов мельком взглянул на неё — быстрый, острый, как укол, взгляд — и тут же отвел глаза, уставившись на потертые деревянные перила.— Я… в прошлый раз, наверное, наговорил тебе что-то… — начал он сдавленно, не находя слов.
Его мысли в этот момент метались: «Боже, как она выглядит… Худая. И глаза. Зачем я вообще заговорил? Надо было просто кивнуть и пройти. Она ненавидит меня сейчас. Или презирает. И имеет право. Самая идиотская выходка в моей жизни — утащить её из леса, как дикарь. А потом эти ноги в ванной… Зачем я это сделал? Чтобы почувствовать себя благородным? Идиот. Теперь она смотрит на меня как на врага. И она права. Но с ней я ожил, как будто после спячки...»
Натали мгновенно всё поняла. Не стала выслушивать оправдания, перебив с натянутой, почти шутливой лёгкостью:— И я вам тоже что-то говорила… Кажется, что-то очень важное.И, не останавливаясь, прошла мимо. А уже на ступеньку выше, тихо, но так чётко, что каждое слово отпечаталось в тишине лестничной клетки, произнесла ему в спину:— Трус.Слово повисло в воздухе, холодное и неоспоримое. Она не обернулась, чтобы увидеть, как он вздрогнул, словно от пощёчины, и сжал кулаки, впиваясь взглядом в бетонную стену.
Ей отчаянно хотелось плакать, но вокруг уже сновались сотрудники, спешащие домой. Приходилось натягивать на лицо улыбку, которая казалась бутафорской и жуткой. Хорошо, что день кончился.Выйдя на улицу, она жадно глотнула холодного осеннего воздуха. Намеревалась пойти задними, пустынными дворами — местами общего пользования их несчастий, — чтобы наконец дать волю горечи, клокотавшей внутри. Но тут услышала оклик:— Наташ!Сергей. Он зачем-то пришёл её встретить. Это доброе намерение вдруг резко, несправедливо её взбесило.— Стережёшь? — бросила она с вызовом. — Боишься, как бы я ещё чего такого не натворила? Можешь успокоиться — он игнорировал меня весь день. Будто я прозрачная!Сергей не стал спорить. Он просто подошёл ближе, и в его глазах она увидела не контроль, а ту же усталую боль, что была в воскресенье, и… беспомощную заботу.— Девочка моя, — тихо сказал он. — Я только хотел поддержать тебя. И ничего больше.Они всё же свернули в знакомые дворы. И там, под оголёнными ветками старых тополей, Натали, больше не в силах держаться, уткнулась в его широкую, тёплую грудь, в грубую ткань его пальто, и дала волю слезам. Всё тело сотрясали беззвучные, мучительные рыдания.— Мне так больно… — всхлипывая, прошептала она в его одежду, и это была правда — боль от унижения, от отверженности, от крушения той опасной и сладкой иллюзии, что хоть что-то могло быть иным.— Знаю, — просто ответил Сергей, крепко обнимая её и гладя по волосам. — Знаю, родная. Держись. Всё пройдёт.
Дома она тупо уставилась в телевизор, не понимая мелькающих на экране образов. Потом приняла долгий, почти ледяной душ, смывая с кожи призрачные ощущения прошлой субботы. Легла в постель, отвернувшись к стене, в позе эмбриона, пытаясь свернуться в клубок и исчезнуть, пока боль не утихнет хоть на градус.
Опять на работу... Слова звучали в голове тупой, однообразной дробью. Она двигалась как автомат: надела юбку и блузку, которые сама бы не выбрала в другом состоянии — слишком яркие, слишком «обычные». Завтрак стоял нетронутым, от одного взгляда на еду подкатывала тошнота. Ограничилась крепким кофе, что обжёг пищевод, но не согрел изнутри.
Валя уже сидела, прижав трубку телефона к уху плечом, и листала документы. Увидев Натали, кивнула и, прикрыв ладонью микрофон, бросила:— Тебе Аксов бумаги принёс. Сказал, не затягивать с исполнением. Положил тебе на стол.Натали горько усмехнулась про себя: «Он теперь через передатчика будет со мной общаться? Боится даже в кабинет зайти». Подошла к своему столу. Среди скучных служебных бланков и проектных смет лежал сложенный вдвое неровный клочок бумаги. Её сердце ёкнуло. Развернув его, она узнала его чёткий, немного угловатый почерк. Там не было обращения, подписи, только несколько строк:
Благоразумие или безумие за благо принимать?
И что при этом зло? Что благо?
Проснулась сердца мумия, из камня выжитая влага.
Вскипела, выплеснув покой, и выбрать путь какой
Заставила решать…
Она прочитала один раз, потом ещё, медленно, впитывая каждое слово. И вдруг ледяная глыба, что сдавливала грудь с понедельника, дала трещину. Из неё хлынул тёплый, ослепительный свет. Он не игнорировал её. Он боролся. Эти стихи были криком его собственной растерянности и боли. «Проснулась сердца мумия» — это же о нём самом, о его застывшем, рациональном мире, который она всколыхнула. «Выбрать путь какой заставила решать» — он не отмахивался от произошедшего как от случайности, он видел в этом роковую развилку.
Всё стало на свои места. Его избегание, его взгляд на лестнице — это не презрение и не равнодушие. Это страх. Тот же страх, что заставил её назвать его трусом. Но трус не стал бы писать такого. Трус постарался бы забыть. А он… он искал слова.
Её сердце наполнилось стремительной, почти болезненной радостью. В ней проснулась жажда жизни, та самая «выжитая влага». Ей необходимо было поделиться этим потоком энергии, выплеснуть его наружу, чтобы не взорваться. Она вскочила и почти порывисто направилась в комнату ГИПов — под благовидным предлогом сообщить о совещании.
Здороваясь с коллегами, она ловила на себе удивлённые взгляды — её лицо, ещё вчера застывшее в маске отрешения, теперь светилось изнутри. Увидев Аксова, стоявшего у окна с папкой, она сделала шаг в его сторону и, поймав его осторожный, быстрый взгляд, произнесла чуть громче, чем нужно, ясно и приветливо:— И вам моё здравствуйте, Владимир Никонорыч!Он кивнул, смутился, что-то невнятно пробормотал в ответ и почти сразу же ретировался в свой кабинет. Но этот миг — их взгляды, встретившиеся в воздухе, её голос, назвавший его полным именем-отчеством с подчёркнутой формойльностью, которая в данном контексте звучала как самый страстный намёк, — был для неё красноречивее любой беседы.
Казалось бы, ничего не произошло. Клочок бумаги с несколькими корявыми фразами. Но этого оказалось достаточно, чтобы вытащить её из пропости. Весь день она работала с невероятной лёгкостью, а внутри все пело.
Сергей, как и вчера, ждал её у входа. Увидев её летящую походку и странный блеск в глазах, он прищурился.— Что-то произошло? — спросил он прямо, беря её сумку. — Ты вся сияешь. Как… тогда, давно.— Нет, ничего особенного, — солгала она, но солгала с такой тёплой, ласковой улыбкой, что это не звучало как отпор. — Всё как всегда. Просто сегодня я лучше себя чувствую. Сереженька, милый мой, ты, пожалуйста, не принимай на свой счёт моё вчерашнее дурное настроение. Я всё так же люблю тебя и дорожу тобой.Он внимательно, изучающе посмотрел на неё. Видел, как она пытается сдержать готовые вырваться наружу чувства, как её тянет куда-то, а она силой привязывает себя к нему, к этому тротуару.— Удивительно, — тихо произнёс он. — Что-то всё же произошло. Ясное дело.Но допытываться не стал. Просто предложил руку. И она взяла её, но её пальцы были беспокойными, живыми, а мысли витали далеко-далеко — в комнате с серым костюмом, где на столе, среди кипы бумаг, лежал клочок с признанием в безумии.
Это классический момент эмоционального «отката» и новой иллюзии. Натали, вчера ещё страдавшая от отвержения, получила крошечный знак — не примирение, не обещание, а всего лишь подтверждение, что она не одна в этом смятении. Для человека в состоянии любовной зависимости этого часто бывает достаточно, чтобы интерпретировать знак как надежду и вновь воспарить.
Её радость — не радость разрешения конфликта, а радость снятия острой боли отчуждения. Она снова чувствует связь, пусть и призрачную, через эти стихи. Но это опасный момент:
Она проецирует. Она вкладывает в его корявые строки весь спектр своих чувств: борьбу, признание значимости, боль выбора. Но для Аксова это мог быть лишь минутный порыв, способ снять с себя груз вины, «закрыть тему» красиво, не вступая в прямой контакт.
Она обманывает Сергея и себя. Её ласковые слова к мужу искренни в момент их произнесения, но питаются они не возрождением любви к нему, а эмоциональной подпиткой от другого. Она хочет сохранить брак как гавань, но её эмоциональный шторм теперь снова связан с Аксовым.
Аксов остаётся в безопасности. Он не сделал ничего конкретного — не извинился, не предложил поговорить, не взял на себя ответственность. Он бросил в её мир поэтическую гранату и отступил. Он по-прежнему «трус», но теперь — интеллигентный, тонко чувствующий трус, что в её глазах лишь прибавляет ему очарования.
Сергей всё видит. Его фраза «Ясное дело» — приговор. Он понимает, что источник её сияния — не он. Его молчание — не глупость, а трезвое и горькое принятие. Он даёт ей пространство, продолжая исполнять роль «берега», но уже отчётливо видя, что её снова уносит в море к другому кораблю.
Ситуация не разрешилась, а перешла в более сложную, тонкую и болезненную фазу, где прямое столкновение сменилось скрытой игрой намёков, тайных надежд и молчаливой наблюдающей болью третьего.
Сергей, вешая в прихожей свою куртку, неловко задел шаткую полку. Раздался сухой треск, и всё её содержимое — пальто, куртки, шарфы, перчатки — обрушилось на пол. Вместе с ними упала и сумка Натали, раскрывшись, рассыпав по линолеуму мелочи из косметички.— Ты пока разогревай ужин, а я тут быстро всё приведу в порядок, — предложил он, стараясь звучать спокойно.
На кухне зашипели на сковороде котлеты, распространяя уютный, домашний запах. Сергей аккуратно развешивал вещи, подбирал с пола тюбики и ключи. Он поднял кожаную сумочку жены и попытался захлопнуть замок, но ему мешал небольшой, небрежно сложенный клочок бумаги, зацепившийся за край молнии. Он потянул, чтобы освободить его, и взгляд невольно упал на строки. Он не хотел читать, но первые слова вцепились в память, как крючья: «Благоразумие или безумие...»
В сознании что-то ёкнуло, знакомое и призрачное. Он, почти против воли, развернул листок и прочёл до конца. Тихое, холодное недоумение охватило его. Откуда он это знает? Он уверен — знает.Оставив сумку, он прошёл в свой кабинет, выдвинул нижний ящик письменного стола и достал оттуда заветную, потрёпанную розовую тетрадь в коленкоровом переплёте. Страницы пожелтели от времени. Он стал листать . И нашёл. Точь-в-точь те же строки. Не цитату, не похожее — идентичные. Его собственные стихи, написанные полвека назад девушке , Натали.
Рука, держащая клочок из сумки жены, задрожала. Это было невозможно. Он взял оба листа — старый и новый — и отправился на кухню. Натали, напевая что-то под нос, расставляла тарелки. Она обернулась, и её улыбка была такой светлой, такой непривычно беззаботной, что у него сжалось сердце. «Нет, не сейчас. После ужина», — решил он, сунув бумажку в карман.
Ужин прошёл в тяжёлом, неестественном молчании. Когда они помыли посуду и сели в гостиной, Сергей не выдержал.— Откуда у тебя эти стихи? — спросил он как можно спокойнее, кладя перед ней на стол злополучный клочек.
Натали вспыхнула, как от ожога.— Ты лазил ко мне в сумку?!— Нет. Всё упало, когда я ронял полку. Случайно увидел. Но ответь — откуда? — голос его был твёрд, но без злобы. Он смотрел на неё не как ревнивый муж, а как человек, столкнувшийся с необъяснимым.
— Я утром пришла, а они лежали среди бумаг на столе, — сдавленно призналась она.Сергей наклонился ближе, говоря ещё тише и мягче:— Это… Он написал?— Думаю, да, — так же тихо ответила Натали, опустив глаза.— Вот поэтому ты сегодня такая… жизнерадостная? — в его голосе прозвучала не злоба, а глубокая, удручённая горечь.— И что? В чём я провинилась? — она вскинула голову с привычным уже вызовом, защищая своё хрупкое счастье.— Успокойся. Ты ни при чём. Здесь… другое. Вот, прочитай, — он протянул ей открытую розовую тетрадь, указывая пальцем на пожелтевшую страницу.
Натали взяла тетрадь. Её глаза пробежали по строчкам. Сначала недоумение, потом медленное, леденящее душу понимание. Краска стыда и разочарования залила её лицо.— Этого не может быть… — прошептала она. — А я-то думала… я была уверена, что это он сочинил для меня. Специально.В её голосе было столько детской обиды на разрушенную иллюзию, что Сергея на мгновение кольнула жалость.
— Меня интересует другое, — перебил он её, и в его глазах загорелся неподдельный, почти детективный азарт, заглушающий ревность. — Где он мог взять это четверостишие? Оно никогда не публиковалось. Существует только в этой тетради и в моей голове. Ты можешь спросить его об этом?Он был возбуждён. Это была загадка, ломающая привычную канну быта и измены.— Ведь это я писал их той Натали в далёком 1929 году. Каким чёртом они оказались у него? Это же какая-то мистика!
— Хорошо, я попробую, — без энтузиазма ответила Натали.
Ей было невыносимо стыдно. Стыдно признаться Сергею, что человек, по которому она, как подросток, сходит с ума, избегает её, а общается лишь такими вот школьничьими, анонимными записочками. Но ещё страшнее было признаться самой себе, как сильно это на неё действует. Этот клочок бумаги был для неё не просто стихами — он был знаком, паролем, доказательством того, что в нём бушует та же буря, что и в ней. Это оправдывало всё: его трусость, её страсть, их общую слабость. Теперь же выяснилось, что эти «знаковые» строки — чужие, старые, адресованные вовсе не ей. Её вознесли на пик надежды и бросили в пропасть обмана .
Спросить Аксова о происхождении стихов ей не удалось. Утром, подойдя к окну с чашкой кофе, она увидела, как он, в своём неизменном сером костюме, чётким, быстрым шагом идёт по асфальтовой дорожке к воротам. Рядом, неспешно беседуя, шагал сам Александр Львович. Они сели в служебную «Волгу» и уехали, оставив после себя лишь лёгкий вихрь опавших листьев. Натали почувствовала лёгкий укол разочарования, но тут же мысленно успокоила себя: «Ничего, ведь завтра он появится в конторе». Эта мысль позволила аккуратно, как драгоценность, упаковать все трепетные чувства и спрятать их в глухой кокон до поры до времени.
Сергей, встретив Натали после работы, сразу же, без предисловий, спросил:— Ну что? Узнала что-нибудь?— Нет, не получилось, — спокойно ответила она. — Он с утра уехал в Москву с начальством.Сергей лишь кивнул, и молчание, тяжёлое и непроницаемое, опустилось между ними. Они шли домой, не касаясь друг друга, а вечер прошёл в гнетущей тишине, прерываемой лишь необходимыми, односложными фразами: «Передай соль», «Выключи свет».
На следующее утро Натали проснулась с необычайно лёгким сердцем. Ей приснилось, что они помирились с Сергеем, и он снова был с ней нежен и ласков, как в самые лучшие времена. Она потянулась рукой к его стороне кровати, но наткнулась на холодную, пустую простыню. Из кухни доносился привычный звон посуды. На мгновение её охватила сладкая иллюзия: «А может, это был не сон? Может, мы и правда всю ночь…» Но, заглянув под одеяло, она увидела на себе ажурные трусики. Значит, всё-таки сон. Яркий, исцеляющий, но всего лишь сон.
После душа, обёрнутая в махровый халат и ещё хранящая на коже влажное тепло, она зашла на кухню. Сергей, стоя у плиты, даже не взглянул на неё, лишь молча пододвинул в её сторону тарелку с глазуньей. Тишина снова начала сгущаться, и Натали, чтобы разорвать её, сама заговорила, стараясь звучать легко и непринуждённо:— Сережа, мне сегодня такой удивительный сон приснился. Будто мы с тобой всю ночь… занимались любовью. И было так хорошо, так светло. Не было никаких недомолвок, ничего не омрачало нас. Я так явственно чувствовала твои сильные руки, а твои губы… твои нежные губы так сладко целовали меня…Она не успела договорить. Сергей резко обернулся. Его лицо было не злым, а измученным и абсолютно бесстрастным.— Неужели ты думаешь, — произнёс он тихо, отчеканивая каждое слово, — что я сейчас могу целовать тебя, зная, что ты… что ты думаешь о другом? Что твои губы, возможно, только и ждут другого прикосновения? Физически — не могу. Понимаешь?
И тут в Натали что-то сорвалось с тормозов. Сонная нежность испарилась, уступив место яростной, обороняющейся боли. Её утренняя истерика была не капризом, а отчаянной защитой своего внутреннего мира.
— Да ничего я не думаю! — выкрикнула она, и голос её взлетел, зазвенев, как надтреснутое стекло. — Это не мысли! Это… это зависимость, как наркотик, который не даёт мне спокойно жить! Да, мне не хватает сил с ней справиться! Ты что, обвиняешь меня в слабости? Ты же умный человек, ты должен понимать, что я не заказывала эту страсть! Я не сеяла её в себе сознательно! Она родилась во мне сама, как дикое, нежеланное дитя!
Она говорила, задыхаясь, прижимая ладони к груди, словно защищая это самое «дитя» — свою боль, свою запутанность, свой неконтролируемый огонь.— Ты думаешь, мне легко? Это мои чувства! Мои гормоны! И я, я состою из них в том числе! Я — это и есть эта боль, и эта тоска, и это безумие! А если ты… если ты не в состоянии принять меня вот такой, целиком, со всей этой грязью и смятением внутри, — её голос дрогнул, но она выпрямилась, — то я не держу тебя. Ищи себе кого-нибудь безгрешного, без этих «гормонов», как ты говоришь! Идеальную, холодную и правильную!
Слёзы текли по её лицу, но она даже не пыталась их смахнуть.— И не встречай меня сегодня после работы! Не стой там, как жандарм! Дай мне хоть немного свободы… Хоть иллюзию свободы!
Она не стала дожидаться ответа. Рывком отодвинула тарелку, так что ложка со звоном упала на пол. Быстро оделась .Схватила сумку и, не глядя на остолбеневшего Сергея, выбежала из квартиры, громко хлопнув дверью. На лестничной площадке она на секунду остановилась, прислонившись лбом к холодной стене, всхлипнула один раз, судорожно, а потом заторопилась вниз, на ходу натягивая пальто. Ей нужно было бежать, двигаться, куда угодно, только бы не оставаться в этой тишине, где каждое слово звучало как приговор, а собственное отражение в зеркале казалось чужим и жалким.
Дверь захлопнулась, и в квартире воцарилась та самая тишина, которую Натали так ненавидела. Звон упавшей ложки всё ещё висел в воздухе. Сергей не двинулся с места. Он смотрел на дверь, потом медленно перевёл взгляд на её нетронутую тарелку, на жёлток глазуньи, который теперь казался холодным и резиновым. В голове, оглушённой её криком, с холодной, методичной чёткостью начали выстраиваться мысли.
«Дитя». Так она это назвала.Это была не просто истерика. Это была декларация. Она не оправдывала измену, она легитимизировала её как природную силу, как неконтролируемую болезнь. «Я не заказывала эту страсть». И в этом, он с ужасом понимал, была своя правда. Это не было рациональным выбором. Но именно это и делало ситуацию безнадёжной. С бедой можно бороться, с врагом — сражаться, с ошибкой — исправлять. А как бороться со стихией внутри собственной жены? Она говорила об этом как о ребёнке — нежеланном, но своём, частью её плоти. И требуя принять её «такую, целиком», она, по сути, требовала принять и эту «дикую» часть, которая пожирала их брак.
Она мастерски поменяла их роли. Теперь он становился виноватым — холодным, непринимающим, жестоким судьёй, который отказывается любить её «со всеми её гормонами». А она — жертвой обстоятельств и собственной биологии. Это был блестящий защитный манёвр. Его боль, его унижение, его растерянность были отодвинуты на второй план как нечто менее значимое, чем её внутренняя драма. В её картине мира не осталось места для его разбитого сердца. Там был только её невыносимый конфликт, а он стоял на обочине с требованием быть идеальным и прощающим.
«Дай мне свободы».Эти слова отозвались в нём ледяным эхом. Это была не просьба, а ультиматум. И он понимал её истинный смысл: «Отстань. Не мешай мне тонуть. Не заставляй меня чувствовать вину за то, что я тону». Его попытки быть «берегом», терпеливым, ждать — всё это она теперь воспринимала не как поддержку, а как давление, контроль, тюремные стены. Его любовь и верность стали для неё клеткой. Это было самое горькое прозрение.
Точка кипения и точка невозврата.Он наблюдал за её метаниями: восторг от записки, горечь от разоблачения, теперь этот взрыв. И он видел не любовь, а тяжелейшую зависимость, агонию. Её истерика была криком загнанного в угол, зависимого существа, которое в ярости кусает руку, пытающуюся его удержать, потому что та рука мешает дотянуться до дозы. И он понял, что больше не может быть этой рукой. Не потому что не любит, а потому что это бесполезно и унизительно для них обоих. Она права в одном — ей нужна свобода. Но не та романтическая свобода, о которой она мечтает, а свобода упасть, чтобы самой понять глубину ямы.
Решение, рождённое из ледяного спокойствия.Ярости не было. Была пустота и страшная, кристальная ясность. Он подошёл, поднял ложку, поставил её в раковину. Вылил холодную глазунью в мусорное ведро.«Хорошо, — подумал он, глядя в окно на серое утро. — Ты получишь свою свободу. Я не буду тебя встречать. Не буду спрашивать. Не буду пытаться целовать, зная, что ты думаешь о другом. Я отступаю. С той самой дистанции, которую ты требовала. Я перестану быть твоим „берегом“. Стану просто… наблюдателем. Ты хочешь бороться со своей страстью одна? Борись. Но не требуй, чтобы я при этом держал тебя за руку и целовал в макушку. И уж точно не называй мою боль „неприятием“. Ты выбрала свой путь — иди по нему. А я посмотрю, куда он тебя приведёт. И решу, хочу ли я быть там, в той точке, где ты окажешься».
Это был не разрыв. Это было сложение полномочий. Он больше не брал на себя ответственность за её счастье и её выбор. Он просто… останавливался. И в этой остановке, в этом молчаливом отказе от борьбы, была новая, незнакомая и пугающая сила. Сила того, кто больше не боится потерять, потому что самое ценное уже так изранено, что терять почти нечего. Оставалось только ждать, что вырастет на этом пепелище — новое доверие или окончательный холод. Но инициатива теперь была полностью на ней. Он свой шаг сделал — шаг назад. В тишину.
А у нас новости!» — встретила её с порога Валя, сверкая глазами. — «Наш Александр Львович сдает полномочия и переводится в Москву, в головной офис».«И кто же теперь будет руководителем? Уже известно?» — устало спросила Натали, снимая пальто.«А сама-то как думаешь? С кем он вчера в Москву ездил?» — заинтригованно подмигнула Валя.«Неужели?..» — догадалась Натали. В её голосе прозвучала не радость, а странная опустошённость. — «Я теперь останусь без личного начальника?»«Да дадут тебе кого-нибудь, на этот счёт не беспокойся», — уже набирая номер на телефоне, сквозь зубы процедила Валя, теряя интерес к разговору.«А я и не беспокоюсь. Я даже рада этому», — отрешенно заявила Натали, глядя в окно.«А чему ты рада? Я думала, тебе нравилось иметь именно Аксова в начальниках, вы ведь ладили. Кстати, тебе он бумаги из Москвы привёз», — бросила Валя, уже погружаясь в свой разговор.
Натали подошла к столу и стала разбирать аккуратную стопку документов. И снова, между служебными бланками, лежал сложенный пополам листок, знакомый до боли. Предательское сердце бешено забилось, ударившись о ребра. Но она не спешила разворачивать его. Умышленно, вырабатывая выдержку, дождалась, пока Валя выйдет из комнаты. Дрожащими пальцами развернула бумагу. Там снова были стихи, нацарапанные его угловатым почерком:
Остановиться и не уходить совсем, когда уж невозможно оставаться.Сломиться пополам, сломаться — и дальше по-иному жить.Причём при этом всем другим казаться, что всё как надо.Остановиться и не уходить . И не стоять, а стлаться…Во имя — было бы чего?..
Она прочитала несколько раз, вникая в горький смысл. Возникла мысля — позвонить сейчас же Сергею, спросить, знакомы ли ему эти строчки? Но она вспомнила утреннюю истерику, свой крик: «Дай мне свободы!». Нет, звонить ему первой сейчас было невозможно. Но мысль, что он и правда не придёт её встречать, сжала горло ледяным комом. «Он же понимает, что это сгоряча… Он должен понять», — отчаянно убеждала она себя. И, пересилив гордость, набрала его номер.Он был на лекции. Она оставила просьбу перезвонить. Затем тупо сидела, уставившись в телефон, мысленно умоляя судьбу, чтобы Валя не вернулась и не заняла линию своей бесконечной болтовнёй.Минут через двадцать он перезвонил.«Сережа, прости меня за утреннюю истерику», — как можно скорбнее проговорила она.В ответ — молчание. Тогда она, спотыкаясь, продолжила: «Он… опять подложил мне стихи».Это задело его. «Прочитай».Она прочитала. Сергей помолчал с минуту, и его голос прозвучал отстранённо-аналитически: «Там есть окончание. “…За то, что вовсе не награда, а издевательство одно”».«Мне идти надо. Вечером поговорим», — быстро сказала она и положила трубку, чувствуя, как мир вокруг зашатался от новой неразрешимой загадки.
Вскоре Валя влетела с известием, что всех ГИПов, начальников отделов, и их в том числе, срочно собирает Александр Львович.На небольшом совещании руководитель, немногословный и суховатый, объявил о своём переводе и о назначении на свой пост Владимира Никонорыча Аксова. Озвучили несколько текущих вопросов. Натали смотрела на нового начальника, сидевшего с каменным лицом, и не чувствовала ничего, кроме леденящей пустоты.Когда собрание стало расходиться, Аксов коротко кивнул в её сторону: «Наталья, ко мне на минуту».Она вошла в его, теперь уже его, кабинет. Он стоял у окна, не глядя на неё.«Теперь я не буду вашим непосредственным начальником. Назначу кого-нибудь », — заявил он деловым тоном.«А зачем мне начальник?» — спросила Натали с внезапной дерзостью. — «Я и так знаю свои обязанности. А если понадобится отчёт, я могу передавать его лично вам. Без посредников».«Ладно, я подумаю», — отмахнулся он.Тут она, сделав шаг вперёд, перешла к главному: «Владимир Никонорыч, а чьи это стихи, которые я нашла у себя на столе? Написанные вашим почерком?»Он медленно повернулся. И посмотрел на неё тем взглядом — пристальным, обнажённым, снимающим все слои защиты. От этого у неё закружилась голова и пересохло в горле. Ещё секунда — и она бы рухнула вперёд в его объятия , забыв всё.«Мои», — тихо и очень чётко сказал он.«Этого не может быть! Этим стихам много лет. И я знаю окончание сегодняшних строчек: “…За то, что вовсе не награда, а издевательство одно”».
Услышав это, он буквально остолбенел. Всё его тело замерло, как будто по нему пропустили разряд электрического тока. Он отшатнулся, будто от невидимого удара, и его рука инстинктивно схватилась за край стола. Лицо, только что закрытое маской официальности, стало абсолютно пустым от шока. В глазах промелькнуло дикое, животное недоумение, смешанное с испугом. Он не просто удивился — он был сражён. Как будто законы мироздания дали трещину. Эти строки были написаны экспромтом, вчера вечером, в номере московской гостиницы, и он их никому не показывал. Он вырвал тот листок из блокнота и утром, почти машинально, подложил ей, поддавшись необъяснимому порыву. И вот теперь она, стоя перед ним, цитирует строчки, которых на бумаге не было.
«Да… действительно, там было такое окончание, — наконец выдавил он, и его голос звучал глухо, как из-под земли. — Но я умышленно не стал его дописывать. Откуда… откуда ты можешь это знать?»«А мне непонятно, зачем вы, занимаясь плагиатом, приписываете себе авторство», — с ледяной горечью произнесла Натали.«Мне нечем тебе доказать своё авторство! — его голос сорвался, в нём впервые прозвучали эмоции — отчаяние и ярость. — Это был экспромт! Он родился… благодаря тебе».«А у меня есть доказательства, что эти строки были написаны много лет назад», — твёрдо, почти жестоко бросила Натали и, резко развернувшись, вышла из кабинета, оставив его в полном, оглушающем смятении.
Он остался один, сжимая в кулаке тот самый блокнот. Он смотрел на дверь, которую она захлопнула, а потом на свои собственные строчки. Как? Этот вопрос раскалывал его рациональный, выстроенный мир. Либо она каким-то непостижимым образом читала его мысли. Либо… либо существовала какая-то жуткая, мистическая перекличка душ, общая судьба, написанная поверх их воли. И то, и другое было невозможно. И то, и другое пугало до дрожи. Он чувствовал, что почва уходит из-под ног, а та игра, в которую он пустился, оказалась гораздо глубже и опаснее, чем он мог предположить.
Натали, выйдя из ворот конторы, на всякий случай тщательно осмотрелась по сторонам — Сергея нигде не было. Ощущение, странное и горькое, сдавило грудь: он и вправду исполнил её утренний истеричный ультиматум. Она медленно пошла к автобусной остановке вместе с другими сотрудниками, чувствуя себя чужой в этом потоке болтовни и смеха.
Стоя в ожидающей толпе, Людка из строительного отдела, девушка с вечно любопытствующим взглядом, тронула её за локоть:— Наташ, а ты чего на автобусе? Обычно ведь пешком ходишь?Натали почувствовала, как внутри всё сжимается от раздражения. Ей захотелось ответить что-то едкое, отрезать, чтобы отстали. Но она сдержалась, лишь холодно процедила, глядя куда-то поверх головы собеседницы:— В следующий раз я обязательно доложу тебе, как буду возвращаться домой. Чтобы ты не слишком удивлялась моему маршруту.И решительно отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Людка, покраснев, умолкла.
Уже в прихожей своей квартиры, залитой вечерним сумраком, она поняла: Сергея нет. Тишина была густой, звонкой и недоброй. Она устало опустилась на банкетку, не снимая пальто, и в голову полезли страшные, липкие мысли: «А вдруг он не придёт? Где он ходит? Может, он уже бросил меня? Может, ушёл к той, «без гормонов»?» Она сидела так, застыв, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде.Минут через двадцать ключ щёлкнул в замке. Он зашёл, увидел её сидящей в прихожей в пальто, и просто спросил, снимая куртку:— Ты тоже только что пришла?— Да, — подтвердила она, наконец-то шевельнувшись и начиная расстёгивать пуговицы. — Я, наверное, не буду ужинать. Чай только попью.
Сев перед телевизором, она тупо переключала каналы, не в силах сосредоточиться на мелькающих картинках. Звук резал слух, но тишина была ещё невыносимее. Потом она пошла принять ванну. Тёплая вода немного смыла напряжение, вернула ощущение собственного тела. Вытеревшись, она в халате прошла в комнату. Сергей сидел в кресле, просматривая газеты, свет настольной лампы выхватывал его седеющие виски и сосредоточенное лицо. Она молча посмотрела на него и направилась стелить постель.— Подожди, — окликнул он её, откладывая газету. Его взгляд, внимательный и усталый, скользнул по её осунувшемуся лицу. — У меня есть одна догадка. По поводу… твоего Аксова.— Не говори так! — взорвалась она, мгновенно воспламенившись. — Никакой он не «мой»!— Извини, я не хотел тебя задеть, — спокойно парировал Сергей. — Скажи мне лучше, чем таким он тебя привлёк?— Поиздеваться хочешь? — голос её дрогнул от обиды. — Ну, давай. Только у меня нет сил сейчас парировать тебе.— Нет, девочка моя, — он произнёс это мягко, и от старого ласкового обращения у неё к горлу подкатил ком. — Я хочу попробовать помочь тебе. Попробуй сформулировать — когда это началось? Когда ты это почувствовала?
Обращение «девочка моя» растрогало её. Значит, он не до конца оттолкнул её. Значит, ещё не всё потеряно.— Я думаю… это было во время нашей совместной поездки в головную контору, — начала она медленно, подбирая слова. — Он там произносил речь. И делал это так грамотно, так доходчиво и уверенно… Я заслушалась. И думаю, не только я отметила его незаурядный ум. Мне… мне нравятся умные мужчины. Ты, в частности, когда-то привлёк меня именно этим. Но ты… ты человечнее. Благороднее. Ты в тысячу раз лучше. Я не понимаю, почему меня к нему тянет. Я же не хочу этого! Это происходит само собой. У меня будто парализуется воля рядом с ним. И я… я готова была бы быть его рабой. Именно это меня и бесит больше всего — что я такая…
Она замолчала, не в силах продолжать.Сергей тяжело вздохнул.— Девочка моя, мне будет сложно объяснить все мои умозаключения. Но если резюмировать… Мне кажется, ты видишь в нём молодого меня. Ты никогда не заостряла внимания, что он мог привлечь тебя своей энергией, напором, самой этой молодостью — видимо, щадя мои чувства. А то, что ты получила от него те же стихи, что я когда-то написал той Натали (но читай — тебе, только в прошлом)… это лишь подчёркивает нашу идентичность в твоих глазах. Помнишь, мы тогда говорили про Галину и Натали? Это как тот случай. А как он отреагировал на конечную строчку, которую ты ему озвучила?
— Он обалдел, — тихо сказала Натали. — Сказал, что это его стихи, хотя я обвинила его в плагиате. Был в полном шоке.— Есть ещё и третье стихотворение, которое я написал той Натали, — задумчиво произнёс Сергей. — И если я прав в своей догадке… он напишет тебе и его.— И что же мне теперь делать? — спросила она, чувствуя себя потерянной и озадаченной.— Думаю, ничего особенного делать не надо, — Сергей ласково посмотрел на неё. — Просто знай это. И наблюдай.— Но я чувствую себя виноватой перед тобой! Хотя перед самой собой… я не чувствую вины. Я не хочу причинять тебе боль, ты её не заслуживаешь. Но я чувствую твою… брезгливость ко мне. И мне от этого очень тоскливо.— Это с чего ты взяла? — искренне удивился он.— Утром ты мне это сказал. Что не можешь целовать меня, зная, что я думаю о другом.— Я был неправ, — твёрдо произнёс Сергей. — За день я многое передумал и пересмотрел. И потом… Глупо же ревновать тебя к самому себе, только молодому. Нелепо.
— Мы сейчас не будем вместе с ним работать — его перевели в руководители конторы. Видеться будем намного реже. Ты… — она посмотрела на него с мольбой. — Ты больше не сердишься на меня?— Нет, моя девочка. Не сержусь.— Тогда… тогда обними меня. Как раньше, — робко, почти шёпотом попросила она.Он встал, подошёл и крепко, по-настоящему сжал её в своих объятиях. Она уткнулась лицом в его грудь, в привычный запах домашней ткани и лосьона и впервые за много дней почувствовала, как ледяная скованность внутри начинает таять.— А теперь… теперь я захотела есть, — выдохнула она, уже почти весело. — У тебя что-нибудь осталось от ужина?— Конечно, осталось, — он улыбнулся, и в его глазах появился тёплый свет, которого она не видела целую вечность. — Пойдём, я накормлю тебя.И, обняв её за плечи, он увёл её в кухню, где в тёплом свете лампы над столом их ждал скромный, но такой нужный ужин и призрак хрупкого, только что родившегося перемирия.
Прибрав всё на кухне, она осторожно, почти на цыпочках, прошла в спальню и легла в постель. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Сергея. «Кажется, спит», — подумала она, чувствуя странную смесь облегчения и лёгкой досады. Она неподвижно лежала на краю своей половины кровати, боясь потревожить его, и прислушивалась к тишине. «Инициатива всё же должна принадлежать мужчине, — мелькнуло в голове. — Значит, он не до конца оттаял. Ему нужно больше времени». Всего пару недель назад она не задумывалась об этих условностях, действуя бессознательно, по велению чувства. Теперь же каждый шаг, каждый жест требовал мучительного анализа.
Вдруг его голос, тихий и совсем не сонный, разрезал темноту:— А что тебе вчера снилось? В подробностях. Как это было… у нас?Натали замерла, а потом внутренне улыбнулась. Он не спал. Он думал о том же. И теперь он прокладывал хрупкий мостик через пропасть, давая ей шанс. Она мягко повернулась к нему, лицо её угадывалось в полумраке.— Это слишком интимное, Серёж… Такое не рассказывают. Такое… показывают.В его ответе послышалась тёплая, почти забытая игривость:— Так покажи.
Она медленно, давая ему время отстраниться, положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей на одеяле.— Твоя рука была вот здесь… — её пальцы легонько наметили линию от его запястья до локтя, а затем осторожно переместили его руку к своему боку. — А губы… — её шёпот стал едва слышным, — губы касались вот здесь…Она коснулась его пальцами своих губ, а затем мягко подвела их к его губам. Слова окончательно потеряли смысл, уступив место языку прикосновений. Он не отстранился. Наоборот, его рука ожила, обвила её талию и притянула ближе. Его дыхание стало глубже. Первый поцелуй был нежным, вопрошающим, как будто он заново узнавал вкус её губ, искал в нём правду. Потом ещё один, уже увереннее. Страх и неловкость начали таять, словно лёд под тёплым весенним солнцем. Она ответила ему с такой благодарной жаждой, что сама удивилась этому порыву.
Всё происходило не так, как в том сне — не было ослепительной легкости и беспечности. Была осторожность, глубокая внимательность друг к другу, будто они заново собирали рассыпавшуюся мозаику близости. Каждое прикосновение, каждый вздох были наполнены смыслом и молчаливым диалогом. Это было не бегство в страсть, а возвращение домой — медленное, трудное, но бесконечно ценное. Когда он обнял её крепко, прижав к себе, а она спрятала лицо у него на груди, слушая знакомый, успокаивающий стук сердца, Натали почувствовала, как последние осколки напряжения вытекают из неё. Они не говорили больше ни слова. Не было нужды. Говорили их руки, их дыхание, сам факт того, что они снова вместе в этой темноте, не как два одиноких острова, а как союзники, нашедшие друг друга после шторма.
Позже, когда комната снова погрузилась в тишину, а их дыхание выровнялось, Натали, уже на грани сна, почувствовала, как его губы легонько коснулись её виска в самом последнем, почти незаметном поцелуе. Это было не страстью, а обещанием. Обещанием мира. И она, наконец, позволила себе уснуть, утонув в тёплой безопасности его объятий, где не было места ни Аксову, ни стихам, ни мучительным сомнениям — только простое, безоговорочное «мы».
Натали твердо решила не поддаваться чарам Аксова, и для этого нужно было минимизировать общение с ним. Однако идя на работу, она на автомате заглянула в освещенное окно его кабинета — коричневая куртка висела на вешалке, значит, он уже здесь. Словно тень, она проскользнула в свой кабинет, но Валя тут же объявила, что руководитель вызывает всех — ГИПов и начальников отделов — на планерку. Стараясь быть незаметной, Натали села на самый дальний стул и всю встречу не отрываясь смотрела в окно, на сплетение оголенных ветвей за стеклом. Она обратила внимание, что, обращаясь к ней, Аксов был особенно вежлив и приветлив, даже отметил ее, как ей казалось, совершенно рядовую работу. Больше в течение дня она его не видела, увлекшись цифрами и отчетами , в которых пыталась найти спасительное успокоение.
Сергей снова встретил ее вечером у проходной, но эта его настойчивая, почти ритуальная забота вызвала лишь глухое раздражение. Она, собравшись с духом, как можно вежливее сказала ему, что совсем необязательно встречать ее каждый день, лучше бы он отдохнул. Сергей молча выслушал ее рекомендацию, и его тихое, обиженное молчание тяготило ее еще больше.
Сославшись на тяжелый день, она рано ушла спать, но сон не шел.
Всю неделю Натали тщательно выполняла данное себе обещание. Аксов по утрам уже не заглядывал к ним в комнату с приветливой улыбкой, но всегда находил какие-то небольшие, сугубо деловые поручения лично для нее. И каждый раз, передавая их, он смотрел на нее тем пристальным, казалось понимающим взглядом и очень приветливо улыбался.
А сегодня его окно с утра было темным — значит, он еще не пришел. Его не было ни через двадцать, ни через сорок минут. Внезапно Натали почувствовала щемящее, почти физическое беспокойство, граничащее с паникой. Почему его нет? Не заболел ли? Случилось что? Спрашивать у Вали, где руководитель, она не захотела, боясь выдать свое напряжение. Вместо этого она пошла в комнату к Зине и Нине и там, делая вид, что разминается, как бы между прочим полюбопытствовала: «Спокойно хоть чай попьем, пока шефа нет?» Зина, не отрываясь от кальки, пояснила, что еще вчера, прибираясь у него в кабинете, она получила от него ключи, сказав, что с утра тот будет в Исполкоме.
Эта простая информация мгновенно, как рукой, сняла всю тревогу. Одновременно она с холодной ясностью поняла: ему придется зайти сюда, к Зине, за ключами. И действительно, вскоре дверь открылась. Он вошел, чуть промокший ноябрьским дождем . Их взгляды встретились — он посмотрел на нее с той самой теплой, одобрительной симпатией, от которой таял лед ее решимости. Натали, смутившись, покинула комнату оформителей. По пути ее остановила Валя с сообщением: «Тебя Аксов искал!» — «Мы уже виделись», — бросила Натали небрежно, пытаясь скрыть внезапный прилив легкомысленной радости. И снова одно лишь сознание, что он здесь, в соседнем кабинете, наполняло ее странным, обманчивым покоем.
Но вот с Сергеем ей приходилось притворяться. Вроде бы все как всегда: он провожал, заботился, говорил о пустяках. Но его присутствие стало ее тяготить, каждое его слово отзывалось тихим раздражением. Она изо всех сил сдерживалась, старалась быть ласковой, но внутри все сжималось в тугой, болезненный узел. Эта мучительная двойственность — холодная настороженность с одним и вынужденная нежность с другим — накапливалась день ото дня. Она боялась, что скоро терпение лопнет и она взорвется, наговорив лишнего тому, кто этого совсем не заслуживал.
Это состояние "двойной жизни" крайне истощало ее психику.
Изредка головное руководство офиса проводило общие собрания, приглашая сотрудников всех дочерних предприятий. На завтра как раз был забронирован автобус, который должен был отвезти их в Москву и вечером доставить обратно. Обычно все радовались такой бесплатной поездке за «колбасой», а обратный путь неизменно отмечался выпивкой и шумным весельем. В этот раз к ним присоединился даже их бывший руководитель, Александр Львович. На обратном пути он вдруг запел, заглушая всеобщий гомон своим сильным, бархатным баритоном: «Призрачно всё в этом мире бушующем, есть только миг, за него и держись…» Он впервые так проявил свой певческий талант, и все были в искреннем восторге. Но вскоре весь автобус, как один, подхватил любимую народную: «Как при лужке, при лужке…». Так, с песнями, шутками и прибаутками, незаметно пролетели два часа пути.
На нужной остановке Натали, попрощавшись со всеми, вышла из автобуса. Было морозно, зима уже вступила в свои права, но снег пока не думал укрывать землю белым покрывалом. Выйдя на холодный воздух после душной, пропахшей колбасой и алкоголем атмосферы автобуса, она с облегчением вдохнула полной грудью и неспешно побрела к дому.
Вдруг ее окликнули сзади: «Наташа, подожди!» — Это был Аксов. Она не заметила, что он вышел здесь же. «Я тебя провожу», — произнес он то ли спрашивая, то ли утверждая. Натали пожала плечами — мол, как хочешь.
Несколько шагов они шли молча, и только их дыхание превращалось в морозные облачка. Потом Аксов, видимо, чтобы разрядить тишину, спросил: «Как живешь, Наташа?»Она удивленно посмотрела на него: «Лучше всех!»«Да?.. А вот я не очень…» — хмельным, усталым голосом проговорил он, глядя куда-то поверх ее головы.«Что так?» — невольно, сочувственно вырвалось у нее.«Занимаюсь не тем. Живу не там… И не с теми…»«И что же вынуждает? Обстоятельства?» — помогла ему объяснить Натали.«Это ты правильно заметила — обстоятельства», — кивнул он.«Но как известно, обстоятельства делают люди. Вас же поставили руководителем! Мало кто может похвастаться таким взлетом. Отчего же вы жалуетесь, что занимаетесь не тем? Могли бы и не соглашаться, если бы это было действительно «не то».
Он резко остановился и повернулся к ней. В свете тусклого уличного фонаря его лицо казалось изможденным и невероятно искренним. Вино развязало язык, сняло привычную маску начальника.«Потому что есть другие «не те», Наташа, от которых отказаться… невозможно. Или уже поздно. А есть то, что является единственным «тем» во всей этой каше, но к чему нельзя даже притронуться. Чувства, которые ты испытываешь, понимая это, — они самые бесполезные на свете. Их нельзя вложить, как деньги. На них нельзя ничего построить. Их можно только… тратить. Безрассудно и без остатка. Потому что в том мире, где я существую, они никогда и никому не понадобятся. В моем мире они — непозволительная роскошь и… слабость».
Он сделал паузу, и Натали замерла, чувствуя, как у нее леденеет внутри все — от кончиков пальцев до сердца.«Я ничего не могу тебе обещать, — продолжил он тихо, но с какой-то железной интонацией. — Ни завтра, ни послезавтра. Ни слова, ни поступка. Потому что любое мое обещание будет ложью. Я связан по рукам и ногам. Но видеть тебя — это… это как дышать этим морозным воздухом после духоты. Трезветь и пьянеть одновременно. Ты для меня как наркотик, Наташа. Я знаю, что он меня разрушает, что от него одна боль и пустота впереди, но я не могу отказаться от этой мысли, от этого взгляда. Я только и могу, что тратить эти ненужные, прекрасные чувства на тебя. Прямо сейчас, вот на этом пустынном тротуаре. А завтра мы будем чужими, как и положено руководителю и подчиненной. Понимаешь?»
Он замолчал, и в наступившей тишине будто лопнула тонкая ледяная пленка, отделявшая их от остального мира. Натали стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в кармане варежки. Его слова, горькие и откровенные, жгли сильнее мороза. Они не предлагали выхода, не давали надежды — только констатировали безнадежность. И в этой безнадежности была страшная, запретная правда, которая оказалась ей нужнее любых сладких обещаний. Она не нашлась, что ответить. Просто медленно кивнула, и они снова пошли дальше, шагая по мерзлой земле, которую так и не укрыл снег.
И вдруг в этой пустынной мгле, под светом тусклого, мерцающего фонаря, Аксов резко остановился и привлек ее к себе, обхватив за локоть. Его дыхание, согретое вином, коснулось ее щеки.
«Приходи в выходной ко мне на дачу. Я включу отопление — будет тепло. Придешь?»
Он смотрел на нее пристально, почти не мигая. Натали не отпрянула, а подняла лицо, и на ресницы тут же упала первая снежинка. Она внимательно посмотрела на него, а потом вверх, в черную бездну неба, из которой начинало медленно сыпаться волшебство.
«Ой, снег пошел, — тихо сказала она, как бы говоря сама с собой. — Да какой пушистый…»
Ее слова повисли в морозном воздухе, легкая улыбка тронула губы — жест отстранения, побег в простую красоту мира от невыносимой сложности происходящего.
«Приходи, — повторил он, еще тише, но с такой силой, что слова казались выкованными из того же мороза. — Я буду ждать».
Натали медленно опустила взгляд обратно на него. Вся ее поза выражала теперь не растерянность, а грустную решимость.
«Вы сейчас пьяны, Владимир Никонорыч. Думаю, завтра вы пожалеете и о своем признании, и об этом приглашении. Очень пожалеете».
Он покачал головой, и снежинки задержались в его темных волосах, как преждевременная седина.
«Я не передумаю. Не в вине дело. Я же вижу, как ты ко мне относишься. Я не слепой».
В его голосе прозвучала та самая сталь, которая делала его руководителем. Но сейчас это была сталь отчаяния, а не власти.
Натали сделала шаг назад, освобождая руку. Дистанция между ними снова стала физической, а не только душевной.
«Вот и проверьте, — сказала она четко, смотря ему прямо в глаза. — Если сумеете на трезвую голову, глядя мне в лицо, повторить то, что сейчас сказали… тогда я, может быть, и подумаю о том, чтобы прийти. Может быть».
Она завернулась плотнее в шарф, кивнула на прощание и пошла по направлению к своему дому, оставляя его одного под фонарем. Снег падал все гуще, быстро заметая на тротуаре следы их короткого разговора и двух пар ног, которые так и не смогли найти общую дорогу.
Она впервые отказала Сергею. Отмазка была самая обычная и правдоподобная: «Устала после автобусной поездки». Спала она действительно плохо; сон прерывался обрывками фраз Аксова, звучавших в памяти то хмельным, то горьким, то невероятно нежным шепотом: «Я ничего не могу тебе обешать… Ты как наркотик… Видеть тебя — это как дышать…» Она понимала его. Может быть, именно потому, что чувствовала то же самое — эту сладкую, разъедающую душу зависимость.
Утренний душ слегка привел ее в норму, прояснил мысли, но не заглушил внутренний спор. «Если он сможет повторить вчерашнее, то она… Пойдет. Или не пойдёт?» Она не хотела быть правильной, благоразумной. Она хотела, чтобы ее наконец отпустило то, что засело глубоко в сердце, постоянно напоминало о себе нудной, щемящей болью.
Решимость, пришедшая с утра, была хрупкой, и она знала, что ее нельзя терять. Она не стала ждать, когда он позовет ее в кабинет под каким-нибудь предлогом. Взяв папку с бумагами как формальный щит, она решительно и уверенно вошла к нему, закрыв за собой дверь.
Она молчала, глядя на него, ожидая первого слова, первого взгляда, который все прояснит. Он тоже молчал, откинувшись в кресле, и его лицо было каменной маской усталого начальника, за которым не было видно вчерашнего уязвимого человека. В его глазах не читалось ни признания, ни приглашения — лишь привычная, отстраненная деловитость.
«Ах, так! — яростно подумала она. — Она так и думала! Трус. Тряпка. Размазня…» Готовясь развернуться и уйти, она уже мысленно придумывала для него новые, все более обидные названия.
— Натали, — окликнул он ее, когда она уже взялась за ручку. Голос его был ровным, без интонаций. — Вот, прочитай.
Он протянул ей листок, вырванный из того самого блокнота в кожаном переплете, что всегда лежал у него на столе. Натали медленно вернулась к столу и взяла бумагу.
Сломалась неопределённость, обыденность украли,
И есть опасность уличенным быть.
Над разумом победу чувства одержали.
Опровержения не будет.
И только в сердце — навсегда вселенская бездонность…
Она мельком, не больше секунды, скользнула глазами по строчкам. Потом, не глядя на него, опустила руку в карман своего пиджака и вынула сложенный вчетверо листок из школьной тетради в клетку. Развернула его и протянула Аксову, положив поверх его листа.
— А теперь ты прочитай, — тихо сказала она.
На листке ее аккуратным почерком были написаны те же самые стихи. Точь-в-точь. Только бумага была чуть мятее, чернила — другими.
«Все-таки мой Сергей — голова!» — промелькнула в ней восхищенная, горькая мысль. Она не знала, радоваться ли этой находке или ненавидеть ее за то, что она теперь у нее есть.
Аксов замер. Он посмотрел на ее листок, потом на свой, снова на ее. Цвет лица из спокойно-бледного стал землистым.
— Как это? — Его голос сорвался, впервые за все их знакомство потеряв уверенность. — Когда ты успела это переписать? Я только… вчера ночью это сочинил.
— А я неделю назад это переписала, — отчеканила Натали, глядя ему прямо в глаза, в которых бушевало смятение.
— Не может быть! Врешь! — Он резко встал, отчего кресло грохнуло об пол.
— А мне кажется, что врет здесь кто-то другой, — холодно парировала она. — И особенно вчера. Под фонарем.
Он молчал, сжимая в руках оба листка, будто пытаясь физическим усилием стереть несовпадение. В кабинете повисла тягостная пауза. Когда он наконец заговорил, в его голосе звучала не злость, а какое-то удрученное поражение.
— У нас… на выходных наметили субботник на даче. В этот раз… не получится.
— Ну и прекрасно, — отрезала Натали, чувствуя, как внутри у нее все опустошается и замерзает. — Вопрос закрыт. Плагиатор. И все у тебя… ненастоящее. Упиваешься собственной трагедией, как актер плохой пьесы.
Он не ответил. Он просто опустился в кресло и несколько театрально, будто в дурном спектакле, уронил голову на сложенные на столе руки. Этот жест, который, возможно, должен был выражать отчаяние, теперь казался ей фальшивым и жалким.
Натали так же решительно, как и вошла, развернулась и вышла из кабинета, тихо прикрыв дверь. Звонкий щелчок замка прозвучал как точка.
В тишине кабинета, после ее ухода, его накрыла волна леденящего стыда и ярости — в первую очередь, на себя. Он ломал голову: откуда? Как она могла получить эти стихи? Его первая мысль — невероятное, мистическое совпадение, которого не может быть. Вторая — что за ним следят, что его частные записи каким-то образом стали доступны. И третья, самая горькая и вероятная — что она права. Что где-то, когда-то он уже видел эти строчки, подсознательно запомнил и выдав за свои в порыве вдохновения и желания блеснуть. Он, считающий себя незаурядным, — оказался вором, причем пойманным с поличным самой женщиной, перед которой хотел представить себя глубоким и искренним страдальцем.
Ее слова «все у тебя ненастоящее» жгли, как раскаленное железо. Они били в самое больное место. Его роль, его образ мудрого, уставшего от мира начальника с поэтической душой — давал трещину. Она увидела за ним пустоту, позерство. И самое ужасное — она, возможно, была недалека от истины. Разве не играл он эту роль, чтобы оправдать свою нерешительность и внутреннюю несвободу?
Теперь любое его слово, любой жест в ее глазах будут отравлены подозрением. Вчерашнее признание, столь выстраданное, она теперь будет считать частью спектакля. Он потерял не просто шанс на доверие — он потерял в ее глазах лицо. Оставалась лишь тень начальника, которую она, как показал сегодняшний визит, больше не боится. Ощущение полного поражения, смешанное с неистовым, диким желанием все же доказать ей свою искренность (но как? еще одним ворованным стихом?), грозило раздавить его. Он сидел, уставившись в стол, и понимал, что единственная подлинная вещь, случившаяся с ним за последние годы — это та самая «вселенская бездонность» в сердце, вызванная ею. И теперь даже она была опорочена и поставлена под сомнение.
Натали вышла с работы, настроение было пустым, выжженным. Домой идти не хотелось — туда, где ждал ее Сергей со своей тихой, давящей заботой. Не зная, куда себя деть, она пошла на остановку, но не в свою сторону, а в противоположную. Села в первый подъехавший автобус, не глядя на номер. И лишь когда он тронулся, она подняла глаза и на другом конце полупустого салона заметила Аксова.
Он сидел у окна, его лицо в отражении стекла было сосредоточенным, почти надутым. Он не вышел ни на первой, ни на второй, ни даже на третьей остановке. «Интересно, куда он едет?» — машинально подумала Натали. И тут же спросила себя: «А куда еду я?» Она понятия не имела.
Она доехала до конечной. Когда автобус, пыхтя, замер на пустынной площадке, в салоне остались только они вдвоем. И только тогда до нее дошло: он не ехал по своим делам. Он просто шел за ней. Этот автобус привез их на окраину города, к ее старому, давно снесенному дому. Но «дача» — крошечный сарайчик на заброшенном огороде — оставалась там, за железнодорожными путями.
Не оглядываясь, она вышла и направилась туда, перешагивая через холодные рельсы. Снег уже припорошил землю ровным, сизым слоем, скрывая тропинки. Она шла по памяти, чувствуя его присутствие сзади, в десяти шагах. Темноту, разбавленную лишь тусклым светом прожекторов на столбах, прорезали белые нити падающего снега.
Надо было перейти через небольшую промоину, канавку. Натали мысленно молилась, чтобы та была либо сухой, либо с крепким льдом, иначе они промочили бы ноги насквозь. Повезло — канавка была пересохшей. Она легко перепрыгнула. Аксов догнал ее в два шага, его дыхание стало слышно.
— Здесь рядом стоит наш сарай, — глухо сообщила она, не глядя на него.— Идем, — односложно бросил он.
Они пошли дальше по бездорожью. Из-под неглубокого снега выглядывали засохшие стебли репейника. Их цепкие колючки цеплялись за его шерстяные брюки и ее тонкие колготки, но они почти не обращали внимания, двигаясь к темному прямоугольнику двери.
На удивление быстро найдя припрятанный под старым кирпичом ключ, она с трудом повернула его в заржавевшем замке. Дверь со скрипом открылась.
Внутри было темно и так же холодно, как на улице. Воздух пахнет пылью, затхлой землей и прошлым летом. Никто не делал здесь уборку — за ненадобностью. В последний раз она заходила сюда глубокой осенью, собирая последние помидоры. А сейчас в небольшое запыленное окошко робко заглядывали декабрьские звезды, скупо освещая груду ящиков и старую рогожу в углу.
Но это было неважно. Совершенно неважно. Очутившись среди четырех стен, которые хоть как-то защищали их ото всего остального мира, они мгновенно прильнули друг к другу. Это не были поцелуи. Это было взаимное вгрызание, отчаянная попытка утолить голод, который терзал их все это время, сводил с ума и лишал покоя. Натали никогда не слышала, чтобы мужчина при этом издавал такие звуки — нечто среднее между сдавленным смехом и горловым, беззвучным плачем.
Все произошло стремительно, почти грубо, на холодной рогоже. Она не успела «закончить» в привычном смысле, но это уже не имело значения. Щемящая, неотпускающая тоска, что жила где-то под сердцем, вдруг резко отпустила, растворилась и ушла. Наступил штиль. И это давно забытое, почти детское состояние покоя и блаженства накрыло ее с головой.
Было холодно, но ее тело горело, пышалось жаром изнутри. Чего нельзя было сказать об Аксове — он быстро замерз.— Возвращаемся, — сказал он, и это прозвучало не как предложение, а как констатация.
Они молча отряхнулись, вышли, заперли дверь. По пути обратно к остановке, шагая след в след, он не предложил, а приказал, четко и сухо:— В выходной приходи ко мне на дачу. После четырех я буду там.
На остановке они сели в разные автобусы — сначала уехал он, на следующем, пустом, она. Видимо, вспомнил о конспирации.
Как-то раз она смотрела старый фильм. Там героиня изредка превращалась в волчицу и, зная это, готовилась: покупала хорошего сырого мяса и приковывала цепью к батарее, чтобы та не сбежала и не натворила бед.Сегодня Натали наконец накормила свою «волчицу». Утолив этот животный, всепоглощающий голод, она больше не чувствовала того внутреннего страдания, что мучило ее неделями.
Сергей был дома. Но ей было настолько безразлично, что, предварительно выбросив в мусорное ведро безнадежно испорченные репейником колготки, она просто ушла в ванную и долго лежала в горячей воде, отмокая, пока за стеной не воцарилась тишина — он заснул.
Весь следующий день она чувствовала себя странно спокойно, и даже Валя, поглядывая на нее за чаем, спросила с удивлением:— Ты что, сегодня в небесах витаешь?
В субботу она ушла из дома без объяснений. И там, на его даче, снова ощутила то самое блаженство, которое напитало ее теплом и странной силой на всю следующую неделю — вплоть до новой встречи.
А в воскресенье Сергей стал молча собирать чемодан. Она отрешенно наблюдала за ним с порога комнаты, и в ее взгляде не было ни вины, ни страха, ни даже сожаления. Только пустота.Когда он, уже одетый, взял чемодан в руку, она лишь тихо сказала:— Если надумаешь вернуться — пожалуйста.
Он ничего не ответил. Просто кивнул, отвернулся и вышел, тихо прикрыв дверь в их общую жизнь.
Всю зиму без каких-либо требований и лишних слов Натали бегала к Аксову на дачу. Между ними установилась странная, ровная и спокойная дистанция близости. Создавалось впечатление, что они просто подпитывались друг от другом, сплетаясь телами в молчаливой, почти животной необходимости. Он оказался скуповат на проявления чувств вне этой темноты. На ее день рождения ограничился маленькой круглой шкатулкой из дешевого пластика под перламутр и наброском акварели — тем самым, который она когда-то отметила при своем первом и единственном посещении его квартиры. Она приняла это как данность, не ожидая большего. Ей, казалось, хватало и этого.
А вот накануне Восьмого марта он вздумал ее приревновать. Она даже не сразу поняла — к кому и почему. Он выбрал мужчину, работавшего в спецотделе, тихого, совершенно безобидного, на ее взгляд, который никогда не проявлял к Натали ни малейшего внимания. И выдал, выстроив целую теорию на пустом месте.
Он передал с Валей, чтобы Натали зашла к нему. С милой улыбкой, в самом благостном предпраздничном настроении, она появилась в его кабинете, ожидая обычных формальных поздравлений. И тут из него поперло. Он не интересовался ее отговорками или объяснениями. Он не слушал. Он просто выливал на нее поток желчного негатива в самом скверном расположении духа. Натали ничего не поняла, что он, собственно, от нее хочет, запомнила только это слово, повторяющееся, как рефрен: «Дурдом! Полный дурдом!»
Облитая этой несправедливой грязью, она вышла в коридор с чувством полного недоумения и тупой обиды. Потом, уже из-за двери, слышала, как он с тем же остервенением отчитывал бедного Вадика, придираясь к его отчету.
Сначала она даже предположила самую меркантильную причину — сэкономить на подарке, испортив ей праздник заранее. Но и на следующий день, в сам праздник, он ходил мрачной, неприступной «букой», не проронив ни слова.
В пятницу вечером, когда напряжение достигло предела, Натали, отчаявшись, робко поинтересовалась, заглянув к нему на секунду:— Мне приходить в выходные? На дачу?
Услышав его короткое, издевательское «Нет!», она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она молча развернулась и вышла. А потом, в своем кабинете, закрыв дверь, ощутила, как тихая обида перерастает в яростную, слепую злость.
С бледным лицом, от которого, казалось, отхлынула вся кровь, она уверенно прошла по коридору и подошла к одиноко сидевшему за чертежной доской Мухину. Он давно и неловко за ней ухаживал, предлагая «дружбу».— Если еще в силе твое предложение, то я согласна, — четко, без интонации, произнесла она.
Он опешил, потом обрадовался и, боясь, что она передумает, тут же зашептал:— Через пятнадцать минут. Я буду ждать в машине, поставлю недалеко от желтого здания.— Только захвати вина, — равнодушно бросила она ему в спину.
«Раз жечь мосты, то с самым никчемным и противным», — сурово наказывала она сама себе, уже не различая, к кому обращается — к нему или к себе самой.
Мухин подготовился тщательно: в его «жигулях» на заднем сиденье был надут походный матрас и даже припасено одеяло. Напившись крепленого красного вина почти без чувств, Натали механически занялась с ним сексом. На удивление, даже испытала оргазм — резкий, пустой и горький. Потом резко заспешила домой, на ходу согласившись на следующее свидание, уже не думая о нем.
Но домой она не пошла. Она поехала в техникум, где преподавал Сергей. Его, конечно, не застала. Сев за его чистый стол под зеленой лампой, она написала на листке из студенческой тетради:«Буду очень рада, если ты вернешься. Твоя и только твоя непутевая Натали».
Но он не пришел. И даже не позвонил.
Ярость, злость, обида и жгучая жалость к самой себе раздирали ее на части. После работы она села в автобус, не в силах ни с кем говорить. Тут к ней подошел бывший сокурсник Токин. В свое время он пытался за ней неумело ухаживать. Теперь был женат, но, видимо, погуливал. Он сказал, что направляется в баню к знакомым и как бы между прочим предложил составить ему компанию. Она, почти не задумываясь, с легкой, пугающей готовностью согласилась.
Они пересели на душный деревенский автобус и вскоре были в небольшом домике на окраине. Хозяева, друзья Токина, уже растопили русскую баню. Токин, довольный, попарил ее березовым веником. Она с каким-то мазохистским упорством терпела болезненные удары, будто надеялась, что физическая боль выбьет душевную. Потом выскочила в холодный предбанник, дыша ледяным мартовским воздухом полной грудью. Ее закаленное тело выдержало такие перепады. Чего нельзя было сказать о душе — она продолжала ныть и страдать, не находя покоя.
Не зная, чем еще унять эту нестерпимую боль, она пустилась в настоящий загул. Еще один сотрудник, Витек, всегда считавшийся примерным семьянином, с предложением распить бутылочку хорошего вина подошел к ней в коридоре. «Странно, — мелькнуло у нее. — Да пусть будет и он». Она согласилась.
Он привел ее в дом своего брата, который был в отъезде. Витек старался, говорил комплименты, признался, что давно о ней грезил. Но нет, и ему не удалось унять то щемящее чувство пустоты, которое, заглушенное на час, возвращалось снова, не давая ей спокойно жить.
Неужели только Аксову удавалось наполнять ее тем самым благостным спокойствием, тем штилем после бури? Но теперь она даже перестала смотреть в его сторону, строго разделяя деловые вопросы и личную смуту.
Как гром среди ясного неба, Валя огорошила ее новостью: Александр Львович возвращается на свое место.— А как же Аксов? Его куда? — поинтересовалась Натали, чувствуя, как что-то холодное касается сердца.— Тому придумали должность. Будет главным инженером в конторе. Оклад сохранят, — пояснила Валя.
И как назло, в первую же командировку в Москву пришлось ехать вместе с ним, с Аксовым. В электричке ехали как абсолютно чужие люди. Ни одного слова за три часа. На том небольшом, но жестком совещании в головном офисе высокий начальник в пух и прах разнес Аксова за срыв одного проекта, заставив того стоять и выслушивать громогласные, унизительные обвинения. Натали, сидя в углу, подумала без всякой радости: «Вот он, закон бумеранга».
На обратном пути, едва они вышли из здания, он, не оглядываясь, резко свернул в переулок и буквально сбежал от нее. Натали остановилась, глядя ему вслед. И облегченно, глубоко вздохнула. Наконец-то. Не надо больше терпеть это тягостное, давящее молчание, в котором висели все их невысказанные слова и несделанные выборы.
Но это еще было не все. Пускаясь во все тяжкие, Натали однажды даже попросила и Валю как-нибудь взять ее в свою «компанию». Казалось, она хотела проверить, как низко может еще упасть, удариться о дно, чтобы хоть что-то почувствовать. Валя подъехала к ее дому на зеленой «Волге», и в салоне, кроме самой Вали, сидели трое незнакомых мужчин. Натали машинально выбрала самого молодого. Они поехали в какую-то отдаленную деревню. В старом деревянном доме одна комната была заставлена тремя кроватями с сомнительной чистоты постелями — будто это место использовалось только для подобных «игрищ». Ни радости, ни удовольствия, ни даже простого азарта она не испытала. Только утром — тяжелую, свинцовую головную боль и тошнотворный привкус во рту. Ей не хотелось поддерживать никчемный, пошлый разговор, который вели остальные. «Неужели во всем этом Валя находит какое-то удовольствие?» — думала она с отвращением, которое вскоре обратилось на саму себя. Она уже была противна себе. И, что хуже всего, не знала, как выбраться из ямы, в которую сама себя загнала.
От горечи и полного отчаяния Натали пошла по второму кругу, переспав со всеми, с кем была за последнее время. Она находилась в такой глубокой прострации, что в самые темные моменты задумывалась о чем-то более «значимом» и окончательном, чтобы разом покончить со всей этой мягкой, пошлой безысходностью. И, казалось, высшие силы услышали ее крик. Она встретилась, как было договорено, с Токиным. Он ошарашил ее простой и страшной фразой: «Ты меня заразила. Тебе надо подлечиться. Потом продолжим». Это было сказано так обыденно, будто речь шла о насморке, что Натали опешила.
Она сходила в поликлинику, сдала анализы. Первый доктор, просмотрев результаты, сказал, что ничего серьезного не видит. Она на время успокоилась. Но через несколько дней ей позвонили и попросили прийти на повторный, более углубленный анализ. На этот раз другой врач, избегая ее взгляда, сказал, что лечение пройти необходимо, и такое бывает, когда картина не сразу ясна. И добавил, что на нее указал «один из половых партнеров».
Целых десять дней она провела в больнице, глотая горькие таблетки и наблюдая из окна палаты, как набухают почки на деревьях, обещая весну, в которой ей не было дела. Она размышляла, от кого же подцепила заразу, и почему предупредил только Токин. Скорее всего, она наградила всех остальных. Потом она плюнула на эти мысли, решив, что это был знак свыше — пора завязывать с этой беспорядочной, саморазрушительной жизнью, которая не приносила ничего, кроме опустошения. В одной палате с ней лежала женщина лет тридцати пяти с похожим диагнозом. Они разговорились, и та рассказала столько ужасающих историй из своей и чужих жизней, что Натали с холодным ужасом подумала: «Мне еще повезло».
Начинался май, все кругом расцветало и пело. Но Натали внутри заморозила себя, и ее ничто не радовало. Она окончательно прекратила все «никчемные и кчемные» встречи, находя горькое, но чистое успокоение в полном одиночестве.
Как-то раз, в одной из обычных местных командировок, она сидела на лавочке в полупустой электричке. Рядом валялась чья-то газета. Она машинально взяла ее, начала листать и наткнулась на страницу с объявлениями о знакомствах. Один из клубов находился как раз недалеко от ее маршрута. Выполнив дела, она, движимая смутным любопытством и желанием что-то изменить, направилась туда.
Ее встретил «хозяин» заведения, обходительный мужчина средних лет. Она ознакомилась с каталогом, просматривая анкеты с фотографиями. Выбрала аж пять штук, самых разных, и, пообещав в следующий раз принести свою фотографию, покинула клуб.
Не откладывая в долгий ящик, она позвонила по указанным домашним номерам из телефонной будки. Ответил только один — остальные, видимо, были на работе. Договорились о встрече. Светлов оказался военным, как она узнала позже. Пришел невысокий, щуплый мужчина. Вроде бы ничего, но он жил в Мытищах в общежитии после развода, и сразу предупредил, что у него двое детей-школьников. Натали не стала его сразу браковать, но уже понимала, что он — не то.
На следующий день, воспользовавшись тем, что Александр Львович ушел по делам, она из его кабинета попробовала дозвониться до остальных. И снова — глухо. «Нормальные люди в это время работают», — с досадой подумала она. Но идти на междугородний пункт не хотелось.
Тогда она попросила москвичку тетю Клаву, вечером просто проверить, отвечают ли по тем номерам. На следующий день та подтвердила: отвечают. Придумав себе срочное «задание» на субботу, Натали с утра заявилась в пустую контору, открыла кабинет руководителя и села за телефон. На этот раз ей удалось дозвониться до всех четырех оставшихся претендентов. Со всеми она мило и оживленно побеседовала. И каждому на среду, в разное время, назначила свидание, попутно выяснив и их рабочие телефоны.
Во вторник, демонстративно, так, чтобы наверняка слышал находившийся в своем кабинете Аксов, она снова зашла в кабинет шефа и стала названивать в Москву, уточняя время свиданий.
В среду, тщательно прихорошившись, она встретилась со всеми четверыми. Одного, представившегося кандидатом наук, она отмела сразу. Ей показалось подозрительным, что человек в его годы не имел ни жилья, ни семьи, объясняя это полной погруженностью в науку. Она честно сказала ему, что вряд ли подойдет, так как не москвичка и не обладает заветной жилплощадью. Второй пришел явно выпившим, и она с ним даже разговаривать не стала: «плавали — знаем». Третий, Марк, вроде бы производил хорошее впечатление: все в порядке, но ее смутила его откровенная красота. Он жил один после развода в однокомнатной квартире в Кузьминках, работал руководителем группы в солидной организации и даже приехал на своей, правда старенькой, машине. Последнего звали Сергей. Одно это имя уже расположило ее к нему. Голос по телефону был мягким и доброжелательным. Встретились у метро «Кузьминки», где он жил недалеко. Она удивилась его бедноватой, поношенной одежде, но в остальном все казалось нормальным. Он тоже был после развода, детей не было, жил в однокомнатной квартире с престарелым отцом. Работал «начальником машины» (что бы это ни значило — Натали не стала вдаваться). И с Марком, и с Сергеем она договорилась встретиться вновь, когда в следующий раз приедет в Москву.
После болезненного разрыва с Аксовым (вернее, после его эмоционального саботажа отношений) Натали не переживает классическую «ломку», а впадает в состояние аутоагрессии. Ее цепь случайных, безэмоциональных связей — это не поиск удовольствия, а наказание себя, попытка физической болью и унижением заглушить душевную. Она сознательно выбирает самых «никчемных и противных» партнеров, будто стремясь доказать себе свою же низкую ценность. Эпизод с Валей — апофеоз этого падения, попытка раствориться в абсолютной безликости и пошлости.
Болезнь как катарсис и «знак»: заболевание становится жестокой, но действенной точкой остановки. Это не просто физическая проблема, а символическое расплата и одновременно очищение. Больница выполняет роль кельи, места вынужденного затвора, где происходит переоценка. Ужасные истории соседки служат «шоковой терапией», заставляя ее осознать, что ее путь ведет в настоящую пропасть. Болезнь становится тем самым «дном», от которого можно оттолкнуться.
Механистичный поиск выхода: После кризиса ее действия становятся не эмоциональными, а рациональными, почти бюрократическими. Посещение клуба знакомств, систематичные звонки, составление «расписания» свиданий — это попытка взять под контроль хаос своей личной жизни, подойти к ней с холодной, деловой эффективностью. Это защитная реакция: заменить неподконтрольные чувства на управляемый процесс.
Демонстративность и неосознанная месть: Ее звонки из кабинета Александра Львовича, сделанные так, чтобы слышал Аксов, — это чистый театр. Она не столько ищет новую связь, сколько сигнализирует бывшему любовнику: «Смотри, я жива, я востребована, я двигаюсь дальше, и мне безразлично твое мнение». Это акт показной независимости, призванный скрыть незаживающую рану.
Саботаж нового счастья: Даже в этом упорядоченном поиске она неосознанно саботирует успех. Она выбирает заведомо неподходящих кандидатов (живущий в общежитии с детьми, пьяный, «слишком красивый») или находит в потенциально подходящих критичные изъяны («бедноватая одежда» Сергея, непонятная работа). Ее подсознание еще не готово к новой настоящей близости, оно все еще находится в тени Аксова. Поэтому процесс поиска становится важнее результата — это ритуал движения, симулякр жизни, пока настоящие чувства остаются «замороженными», как она сама внутри, вопреки цветущему маю за окном.
Натали находится в состоянии посттравматического выживания. Ее бурная реакция — сначала падение, а затем механистичный поиск — это этапы работы психики с тяжелой эмоциональной травмой (унизительный разрыв, предательство собственных чувств). Она перешла от саморазрушения к попытке построить новую реальность по чертежу, но душа в этом проекте пока не участвует. Она залечивает физические и социальные раны, в то время как эмоциональные — все еще в процессе заморозки. Ее история сейчас — это история вынужденного перерождения, идущего извне внутрь.
С Марком она встретилась еще раз. Он повел ее к себе домой, в Кузьминки. Однокомнатная квартирка в панельном доме на первом этаже выглядела убого, но он старался быть гостеприимным: накормил ее вкусным салатом. Ей понравилось, что никакого алкоголя он не предлагал. Однако ее внимание привлек странный «натюрморт» на одной из стен, собранный из столярных инструментов: пилы, молотка, топорика, стамесок. В кино она видела, как стены украшают кинжалами или кортиками, но чтобы пилой и молотком — это не помещалось в ее голове. В этот момент она с холодной ясностью поняла: она не может представить себя в этой жизни, с этим человеком, созерцающей каждый день эту абсурдную композицию. Сразу же потребовать заменить эту «ерунду» на красивую картину она сочла бы нонсенсом — это значило бы начать вкладываться, переделывать, а желания не было. Больше она к нему не приезжала.
Остался последний из списка — Сергей. «Да и на нем свет клином не сошелся», — рассуждала она. Однако изредка навещая его во время командировок в Москву, она постепенно привыкла к нему: тихий, спокойный, без закидонов, но и безынициативный. Она даже однажды пригласила его с собой, познакомила с родителями. Целый год их встречи протекали именно так — тихо, спокойно, если не сказать вяло. Особых чувств к нему она не испытывала, но ей это даже стало нравиться: никаких взлетов, но и никаких падений. Со своей стороны он тоже не проявлял бурных эмоций.
Как ни странно, именно это затишье подтолкнуло ее к решению: выйти замуж. И поскольку его безынициативность не приближала их к браку, она сама заговорила об этом. Он согласился без колебаний.
Теперь ей нужно было оформить развод с первым Сергеем. Она написала ему записку: «Надо поговорить. Приходи!» — и оставила, как в прошлый раз, у вахтерши в его техникуме. Он пришел только через месяц. Натали удивилась, увидев, что он с чемоданом.— Да, ты правильно поняла. Я решил вернуться, — слишком обыденно произнес он, будто они не расставались на год с лишним.Натали перешла сразу к делу:— Можешь жить здесь, я уезжаю. Я намерена выйти замуж, и мне нужно оформить с тобой развод.Сказать, что он опешил, — ничего не сказать.— За кого?.. За него? — выдохнул он, имея в виду Аксова.— Нет, я уже давным-давно с ним не встречаюсь, — пояснила Натали.— А с кем ты встречаешься? — тихо спросил Сергей.— Он твой тезка. Живет в Москве. Я собираюсь уехать к нему, поэтому ты можешь спокойно жить в этой квартире.— Ты его любишь? — еще тише прозвучал его вопрос.— Я перестала играть в эти игры. Мы с ним хорошо ладим.— Не надо! — уже громче и настойчивее произнес он.— Что не надо? — не поняла Натали.— Не надо, не уезжай. Давай попробуем начать все сначала. Я, может быть, иначе, но все равно люблю тебя, — в его голосе прозвучала отчаянная мольба.— Я тоже, может быть, иначе, но сохранила к тебе доброе отношение. Но ты опоздал. Если бы ты смог вернуться раньше, когда я звала тебя, была бы возможность нам снова быть вместе. Мне тогда так нужна была твоя поддержка. Я находилась в такой яме, мне было очень плохо. Но когда я познакомилась с Сергеем, как-то все постепенно начало налаживаться. Я даже не заметила, когда смогла снова стать самой собой. Сейчас у меня нет нужды в тебе, я справилась сама.
Сергей подошел ближе, слегка обнял ее за плечи, заглядывая в глаза, будто пытаясь найти там прежнюю Натали, и проговорил сдавленно:— Я не отпущу тебя.— Ты же понимаешь, что это не в твоих силах. И потом… я жду ребенка.Он отшатнулся, его взгляд скользнул по ее еще стройной фигуре.— И сколько месяцев?— Это неважно. В любом случае, я буду рожать.— Рожай! Я приму этого ребенка! — уже почти кричал он в отчаянии.— Ты, может быть, и принял бы, но он не готов отдать своего ребенка. Это его первенец.— Наташа…— Не упрямься, давай оформим развод. За этот год с лишним я очень изменилась. Стала жестче, что ли. И для меня любовь уже не играет главенствующую роль. Оказывается, есть нечто и поважнее ее.
Она помолчала, глядя в окно, где сгущались сумерки, а потом добавила тихо, почти нежно, как бы смягчая удар:— А еще у нас есть надежда, что лет через двадцать я каким-то чудом окажусь перед твоей дверью, и ты, старый и мудрый, впустишь меня в свою жизнь. Кто знает?
Он стоял, опустив голову, сжимая ручку своего чемодана так, что костяшки пальцев побелели. В комнате воцарилась тишина, в которой растворились все его несбывшиеся надежды и все ее невысказанные сожаления.
1929 часть 10
© Copyright: Римма Преображенская, 2026
Свидетельство о публикации №226011800934
Свидетельство о публикации №226011800934
Рецензии