О статье Л. Толстого Неделание

      Иногда так бывает: прочитанное оставляет глубокий след  в душе. Ты как будто бы интуитивно понимаешь, что тут написано нечто важное, глубокое, определяющее суть и смысл того, что тебя интересует. Читаешь этот текст – и как будто бы мысленно говоришь себе: NB (отметь – хорошо), но потом про этот материал забываешь: жизнь несется своим чередом – новые тексты, идеи, мысли вертятся-крутятся так, что подчас не успеваешь за ними уследить. А потом, спустя годы, десятилетия, случайно возвратившись к прочитанному, пытаешься вновь его осмыслить и понимаешь, какие действительно важные положения там присутствуют. У меня так было со статьей Толстого "Неделание" (1893), которая и по замыслу, и по форме стоит особняком в публицистике писателя последнего периода творчества.

***
      Если вкратце, небольшую статью Толстого, ее суть, идейное наполнение можно пересказать так. Толстой комментировал полемику во французской печати, в которой участвовали выдающиеся писатели той поры – Эмиль Золя и Александр Дюма-сын.
      Эмиль Золя, говоря о настроениях французской молодежи, борьбе эстетических вкусов и мировоззренческих ориентирах, сокрушался о кризисе понятного ему позитивистского миросозерцания, появлении в изобразительном искусстве "мистических туманов" и якобы возрождении интереса к религии. Писатель, мировосприятие которого сформировалось в 60-70-е годы XIX века, ратовал за верность научному методу, который, хоть и не дает окончательные ответы на все вопросы бытия, но, тем не менее, и не уводит в даль метафизических фантазий, и давал простой и понятный молодежи совет: нужно много работать, ибо труд сам по себе есть благо и дает ответы на мучившие молодых людей вопросы.
      Толстой привел полностью текст Золя и дал свой комментарий, разоблачающий недальновидность взглядов представителя натуральной школы. Русский писатель полагал, что наука, которую Золя противопоставлял религии, сама чем-то на нее похожа: наука бесполезна в мировоззренческом плане, догматична, научные знания устаревают. Риторика в античности и схоластика в Средние века считались важными науками, а теперь не имеют никакого веса. Сравнивая служителей науки со сторонниками религиозного культа, Толстой, как и во многих более поздних работах, подчеркивает, что представители обеих категорий далеки от истины и злоупотребляют доверием тех, кто обращается к ним за ответами на важные вопросы. Другой аргумент Золя – о важности труда – Толстой парирует утверждением, что труд естественен, он есть благо, но не заслуга сама по себе. Приводя многочисленные примеры бесполезного труда, занятости хоть чем-нибудь, Толстой убедительно доказывает, что интеллектуальный труд, лишенный неких смысловых, ценностных основ, зачастую является пустым времяпровождением, попыткой заполнить пустоту, окружающую людей, не обладающих разумным осмыслением жизни. Подчеркивая важность осмысленного отношения к этому вопросу, Толстой пишет о "неделании" из "Дао дэ цзин" и обращает внимание на тупиковость того, что в индуизме и буддизме называется"сансарой" (здесь это понятие употребляется в переносном смысле, как символ бесконечной и бессмысленной деятельности – как у белки в колесе).
      Затем Толстой приводит текст Дюма-сына. Этот французский романист так же, как и Золя, соглашается с мнением о невозможности установить абсолютные критерии истины и о бесполезности насильственным путем распространить их ("Никакой удар кулака, как бы силен он ни был, не докажет ни существования, ни несуществования Бога"). При этом он обращает внимания на признаки  мировоззренческих перемен у современников, переоценки существующих идейных ориентиров и необходимость найти новые основания общественной, политической жизни. Дюма-сын указывает на христианскую любовь как ту основу, которая может и должна объединить людей. После статьи Дюма Толстой также дает свой комментарий, по сути солидаризируясь с автором "Дамы с камелиями". Обращая внимание на верность замечаний французского коллеги о мировоззренческом кризисе общества и невозможности жить по-старому, Толстой пишет, что Дюма, обращавший внимание на важность христианской любви, тупиковость ненависти, насилия, гонки вооружений, подобен пророку, призывающему человечество опомниться, изменить свою жизнь. Заканчивает статью Толстой словами о Царстве Божьем, приближение которого ощущается многими (за несколько месяцев до статьи "Неделание" была завершена работа над трактатом "Царство Божие внутри вас"). 

***

      Эпоха рубежа веков, важность, "переломность", пассионарность которой ощущалась многими мыслителями, деятелями культуры, отличалась действительно колоссальными изменениями не только в науке и технике, но и в социальной сфере. В то время буквально на глазах менялось многое: прежняя социальная стратификация, удельный вес городского и сельского населения, качество и количество вооружений, численность армий, отношение к религии и роль религии в жизни общества, отношение к нравственным, моральным основаниям... Идейные, мировоззренческие основы попросту не поспевали за этими изменениями. Проявившийся в культуре, искусстве той поры кое-где возврат к религиозным, мистическим установкам, так напугавший Золя, выражал стихийную потребность в осмыслении того, что творилось буквально "за окном", в реальной, живой жизни. Тогда, в ту пору закладывались основы социального бытия многих последующих десятилетий. При этом цивилизационные, социально-экономические, политические различия европейских держав играли не столь большую роль. Одни и те же процессы происходили в экономике, политике, военной сфере, культуре. Приближающийся кризис многими мыслителями, в том числе Толстым, виделся как кризис ценностный, идейный – тот, при котором прежнее миросозерцание, его основы переставали действовать и человечеству грозил хаос борьбы всех против всех, бессмысленной кровавой толкотни и всеобщего столкновения с неясными целями и очертаниями. Новейшие средства уничтожения, помноженные на законы бессмысленной борьбы за приоритет, могли привести (и привели) к неисчислимым бедствиям, мировым войнам, столкновению разных общественно-политических систем, истреблению огромного количества людей по социальным и национальным признакам. Молодежь того времени (не только французская), к которой были адресованы слова Золя и Дюма-сына, и находилась на перепутье, вызванным неясностью мировоззренческих очертаний. В этой ситуации разные выходы – такие как увлечения мистицизмом, новым религиозным миросозерцанием, объективным научным подходом или социальным дарвинизмом.. – и были мировоззренческими альтернативами, стоящими тогда не только и не столько перед молодежью 1870-х годов рождения, пережившей потом две мировые войны, революции, борьбу с тоталитаризмом, потрясения всех видов, сколько перед всем европейским человечеством. Цена идейной борьбы, которую вели тогда Толстой и его оппоненты, была слишком велика.

***

      Текст Золя чрезвычайно интересен. Там есть один очень важный момент, указывающий на поистине глобальные мировоззренческие основания его рассуждений. Он пишет не просто о поиске идеала, о поиске утвердительных ответов на вопросы о смысле человеческого существования и возможности постичь этот смысл. Он рассуждает так: да, наука не дает ответа на этот вопрос, но она, наука, объективна, она стоит на твердой основе, незыблемой платформе, этим она хороша как замена догматическому религиозному мировоззрению, которое свое отжило. Наука честней. Она, как и труд, самоценна и поэтому она сама по себе способна принести благо. Толстой, приводя в ответ свой остроумный аргумент о пищеварении, которое естественное свойство организма, но никак не его заслуга, ставил вопрос именно о ценностном наполнении сферы знания и труда, нерациональность которой автору трактата "Так что же нам делать?" была хорошо видна.
      Но у Золя, его рассуждений была своя правда. Он стремился, если говорить о сути его рассуждений, примерно к тому же, к чему его идейные оппоненты: "Посредством истины сделать человечество более высоким и счастливым!" Истину он воспринимал как нечто объективное, подлинное, настоящее. Как то, что несовместимо с мировоззренческим обманом, подлогом, успокаивающей и убаюкивающей мифологией, мешающей смотреть правде в глаза. Золя говорит: есть желания – и есть действительность, есть сказка – и есть правда жизни, какой бы суровой она ни была. Представление о благе – подлинном благе – не может сочетаться с ложью и обманом. Надо быть реалистами во всем и смотреть правде в глаза, не позволяя уводить себя в покрытые флёром недоказанности дебри фантазий и искусственных конструкций. Наука в понимании стоящего на позитивистской платформе Золя и есть символ стремления к истине, подлинности бытия, символ надежности и правдивости. Если научный метод не привел еще к столь ожидающемуся счастью и справедливости, то это не значит, что он плох и порочен. Усталость от ожидания конечного результата – плохой аргумент в пользу переоценки роли деятельности, движения в нужном направлении – к счастью и справедливости.
      Золя предсказывает, что движение вспять невозможно, а те достижения XIX века в политической и научной области, которые открывают человечеству новые горизонты, будут продолжены. Он был убежден: " следующий век будет только утверждением нашего в том демократическом и научном порыве, который увлек нас и который продолжается". Французский писатель говорит об обязательности движения в сторону идеала, отвоёвывания всё нового и нового пространства "у неизвестности", о неотвратимости подобного пути даже в случае понимания ограниченности знания и невозможности достижения всей полноты истины.
      Золя пишет о труде – главном рецепте достижения счастью – почти так же и теми же словами, выражениями, которые использовал Лев Толстой в своих многочисленных статьях о христианской любви. Труд – наша обязанность, наш урок, наше предназначение. Золя даже обязанность труда при социализме (отраженную впоследствии в конституциях ряда государств) рассматривает как важное веяние времени.
      Дюма, которого поддерживал Толстой, точно так же стремился к добродетели и идеалу. При этом он не только не выступал, участвуя в данной полемике, в качестве догматика, проповедника истины – нет: он наоборот весьма последовательно отражал в своей заметке агностическую позицию, говоря о бесполезности идейных споров, относительности якобы твердых убеждений, вечности полемики "отцов" и "детей" и постоянстве радикального настроя молодежи. В плане рассуждений о конечном идеале Дюма отнюдь не выступает, как Золя, сторонником какого-то метода, подхода, концепции. Он даже не позиционирует себя оппонентом Золя, упоминая о его выступлении в печати. Он считает, что все, спорящие о идеале, по-своему правы, не правы они лишь тогда, когда пытаются насильно навязать свои представления окружающим. Дюма пророчески предсказал опасность в будущем подобного навязывания. Оппонентом Золя он предстаёт в статье Толстого, который акцентирует внимание на тезисе Дюма о любви, о душах людей, стремящихся к единению. И который всей душой верил в то, что пророчества Дюма сбудутся, всеобщая умоперемена близка, а Царство Божие при дверях.
      Кто знает, может быть, в перспективе – в очень отдаленной перспективе – всё это неизбежно, но XX век, о котором пророчествовали все три участника этой заочной дискуссии, готовил человечеству совсем иную картину существования.

***
      Поэт Жемчужников (один из создателей образа Козьмы Пруткова) незадолго до смерти написал стихотворение о Толстом, которое закачивалось весьма символично: "Но грань воздвигнута и гению!.. Ему Все ведомо, что есть, но темно то, что будет".
      Действительность XX века превзошла все ожидания. Кровопролитные войны, столкновение миллионов людей, казни, пытки, геноцид, мучения голодом, издевательства, унижение человеческого достоинства, преждевременная гибель, всеобщее истребление друг друга. Расчеловечивание во всех отношениях. Попытка безжалостно растоптать всё, что мешает массовым убийствам и борьбе всех против всех. Подлость, первобытная какая-то подлость, преподносимая как основа жизни. Моральное уродство. "Чем хуже, тем лучше". Соревнование даже по подлости: кто подлее, кто живучее? Стадный инстинкт. Толпа, готовая задавить без сомнений любую личность. Осознаваемый ужас всеобщего безумия ("остановите Землю, я сойду"), сочетаемый с новым ужасом невозможности найти выход из этого безумия. Да и безумие почти как норма жизни.
      Дюма писал, что никто уже не горит желанием объявлять войну, ибо на повестке дня новые веяния о единении душ людей; никто уже не стремится в воюющих армиях уничтожать врага, ибо не воспринимает иные народы как врагов. Он ошибался. XX век доказал, что можно спокойно уничтожить десятки миллионов человек, не испытывая к ним никакой ненависти. Машина уничтожения может функционировать как механизм, как станок, а "солдаты Урфин Джюса" всегда готовы выполнить любой приказ. Дюма рассматривал войну как противоборство личностей, а личность начала вскоре полностью "сдавать свои права", уступая постепенно место "функционерам", "винтикам" большой машины, "деталям" конвейера, бездушному биологическому материалу.
      Труд, за который ратовал Золя, в будущем веке превратился в бездумное, обезличенное выполнение требуемых функций. Кем-то требуемых. Зачем-то требуемых. Иногда к выполнению принуждали насильно, из-под палки. Иногда функционеры гибли миллионами, создавая некие материальные ценности. Наука, ценность которой признавал французский писатель, оказалась почти целиком вписана в реалии новой целесообразности. Вопросы о дальнейшем шаге, этапе, стадии научного прогресса раздавались все реже по мере того как ученый всё глубже проникал в тайны человека и окружающего мира. Узкая специализация ученых, все более широкое разветвление областей научного знания делает все более проблематичным осмысление постоянно  ускоряющегося движения вперед. "Нас несет куда-то", – с иронией писал в "Исповеди" Толстой об идеологии тех, кто верит в благодетельность прогресса. И ведь несет до сих пор, все сильнее и сильнее. А куда несет, кто там у руля и есть ли руль вообще? – Да кто же его знает!

***
      Иногда кажется, что то время, о котором идет речь в статье, было счастливой эпохой царства разума и здравого смысла. Той эпохой, когда все те ужасы, гадости и глупости, последовавшие за ней, пока еще не произошли и могли бы, кажется, не произойти. Эпохой, когда были моральные авторитеты, к которым прислушивались в обществе. Когда движение к всеобщему благу, счастью многими рассматривалось как само собой разумеющееся. Когда был еще выбор, когда была вера в неизбежность умоперемены к лучшему и неизбежность изменения – вследствие такой всеобщей метанойи – жизни.
      Вот как об этом писал Лев Толстой: "Все великие перемены в жизни одного человека или всего человечества начинаются и совершаются только в мысли. Какие бы ни происходили внешние перемены в жизни людей, как ни проповедовали бы люди необходимость изменения чувств и поступков, жизнь людей не изменится до тех пор, пока не произойдет перемены в мысли. Но стоит произойти перемене в мысли, и рано или поздно, смотря по важности перемены, она произойдет в чувствах и в действиях и в жизни людей так же неизбежно, как произойдет поворот корабля после поворота руля.<...> Для того, чтобы могла произойти перемена чувств и поступков, должна произойти прежде всего перемена мысли. Для того же, чтобы могла произойти перемена мысли, человеку необходимо остановиться и обратить внимание на то, что ему нужно понять. Чтобы люди, с криком и грохотом колес несущиеся к пропасти, услыхали то, что им кричат те, которые хотят спасти их, им надо прежде всего остановиться. А то как же человек изменит свои мысли, свое понимание жизни, когда он, не переставая, будет с увлечением, да еще подгоняемый людьми, которые уверяют его, что это-то и нужно, работать на основании того самого ложного понимания жизни, которое ему нужно изменить?"
      Сейчас, наверное, тоже мог бы появиться кто-то, кто напомнил бы всем о важности неделания и воздержания от зла и пустопорожней активности. Кто осмыслил бы на качественном новом этапе положение человечества и обладал бы авторитетом, благодаря которому к нему прислушивались бы если не все, то многие. Кто вновь вспомнил бы о сущности человеческого в человеке и возродил бы, способствовал бы возрождению веры во всё самое лучшее... Но что это за люди? Льва Толстого нет. Достоевского тоже нет. Умерли Дюма-сын и Золя... Но может быть, есть кто-то, кто вместо них? Кто-то такой, кто заставил бы "весь мир прислушаться"? Но нет, судя по всему, нет никого.
      И нас по-прежнему "несет куда-то", а мы по-прежнему инстинктивно надеемся, что несет не к пропасти, а если и к ней, то мы как-то за счет чего-то вырулим в последний момент. Но движение вперед – совершенно инертное, инстинктивное, неразумно-безумное – по-прежнему продолжается. Ибо "неделание", о котором писал Толстой, слишком сложное для всех понятие.