Записки на обороте счёта

Вдруг
В кармане старого пальто, которое собирались выбросить, обнаружилась записка. Не записку даже — клочок бумаги, смятый в плотный шарик, будто его швырнули с силой, достаточной, чтобы забыть. Разгладили на столе, прижав ладонью. Чернила расплылись от дождя или чего-то ещё, но слова угадывались: «Ты не можешь менять направление ветра, но всегда можешь поднять паруса». Без подписи. Чей почерк? Свой собственный, только двадцать лет назад. Или чужой? Память отказывалась прояснять. Память — предатель с избирательной совестью, она хранит пыль, но теряет алмазы. Или наоборот.

Смотрел на эту фразу, пока за окном сумерки не превратились в густую, чернильную тьму. Поднять паруса. Куда? Зачем? Ветер дует туда, куда дует, а не туда, куда хочется. Вся эта возвышенная метафорика — всего лишь способ примирить собственную несвободу с амбициями. Строят корабли из принципов, шьют паруса из иллюзий и называют это целью. А потом удивляются, почему выбрасывает на те же самые пустынные берега, где песок забивается в зубы от бессмысленности жевания.

В голове, само собой, всплывало другое: «Секрет быть скучным состоит в умении рассказать о себе всё». Вот именно. Никогда не рассказывали всего. Не из-за скрытности, а из-за неверия в целостность повествования. Любая история — это предательство. Выбираешь одни детали, замалчиваешь другие, и вот уже из живой, дышащей противоречиями жизни получается плоский, удобный для потребления миф. О себе. О других. О мире.

В одной старой лекции, услышанной в годы юности, кто-то с жаром неофита вещал о Тени. О том, что надо не бежать от тьмы внутри, а погрузиться в неё, обнять «забытого брата». Благородно. Пафосно. Пафос — это когда пытаются продать вечность в красивой упаковке, забыв упомянуть срок годности. «Ваша душа отказывается жить наполовину», — звучало тогда. А что, бывают души, которые соглашаются? Счастливцы. Они-то и составляют костяк того, что принято называть обществом. Те, кто смирился с ампутацией.

Вспоминалась одна история, давняя. Не из своей жизни — так, стороннее наблюдение. Двое в кафе. Мужчина, лет сорока, с лицом, на котором усердие по сохранению достоинства высекло мелкие, напряжённые морщины. И женщина. Молодая. Она что-то говорила, жестикулировала, глаза горели тем самым огнём, который часто путают с искренностью. А он слушал, кивал, и в его взгляде была не любовь, не страсть, а… жадность. Да, именно жадность. Он не видел её. Он видел в ней отражение чего-то своего — утраченной молодости, мифа о собственной значимости, не прожитой страсти. Он проецировал, как сказали бы в той лекции. Женщина была для него зеркалом, в которое он смотрел с надеждой увидеть не её, а себя — исправленного, лучшего. «Женщина может изменить мужчину одним способом: причинить ему столько зла, чтоб он вовсе потерял вкус к жизни». Или надежду на её исправление. Это, в сущности, одно и то же.

Все так делают. Не только в любви. Во всём. Видят в других то, что отчаянно хотят или отчаянно боятся увидеть в себе. Скупец презирает жадность в других. Добряк ненавидит тиранов. Святой видит грешников на каждом углу. Мир — это галлюцинация, коллективная проекция наших неинтегрированных ошмётков. Разбили цельное зеркало реальности на миллионы осколков и теперь, держа свой крошечный, острый обломок, кричим другим: «Смотрите! Вот он, мир! У меня тут пейзаж целиком!»

«Красота в глазах смотрящего». И уродство — тоже. Вся она, субъективная и иллюзорная природа несправедливости, против которой не можешь не восставать, даже понимая её корни. Парадокс. Осёл и бассейн. Видишь несправедливость — чужую боль, подлость, систему, перемалывающую людей, — и внутри закипает что-то древнее, непокорное. Хочется крикнуть, ударить, написать ядовитую строку. А в следующее мгновение понимаешь: твоё возмущение тоже часть системы. Оно — реакция на стимул, запрограммированный той самой цивилизацией, которая научила делить мир на добро и зло, свет и тьму. Борешься с тенью, отбрасываемой стеной, забывая, что без стены не было бы и тени. И без света тоже.

В той же лекции, в её «закадровых» мыслях, говорилось о желании. Что это не грубый инстинкт, а «закодированное послание». Что «то, что вы отрицаете, становится вашей судьбой». Истинная мотивация мужчины (да и женщины, чего уж) — не успех, не власть, не продолжение рода. Это всё обёртка. Суть — в бессознательной попытке вернуться. Вернуться к целостности, которую отняли. Когда? Да в момент первого «нельзя». В момент, когда научили дробить мир, чтобы его понять. Дробить себя, чтобы соответствовать.

Специализация. Величайшее проклятие познания. Взяли бесконечный, живой, дышащий космос и нарезали его на аккуратные, понятные кусочки: физика, химия, поэзия, этика, любовь, ненависть. Изучают кусочки с фанатизмом маньяков, гордятся глубиной познания в своей узкой яме. А мир как был целым, так и остался. Только его уже не видят. Видят ямы. Колодцы. И звёзды — далёкие, холодные точки — только если запрокинешь голову. Но кто же запрокидывает? В яме неудобно.

«Воображение дано человеку, чтобы утешить его в том, чего у него нет; чувства юмора — чтобы утешить тем, что у него есть».
Утешить…
Интеграция тени, о которой так красиво говорится, — это не терапия. Это юмор. Чёрный, неизлечимый. Смотришь на свою подавленную ярость, на зависть, на похоть, на весь этот зверинец, которого стыдился, и вдруг понимаешь: да это же и есть ты. Весь. Не светлая часть и тёмная. А одно целое. И в этом есть какой-то колоссальный, космический анекдот. Носили маску, принимая её за лицо, а когда попытались сорвать, оказалось, что это и есть наше лицо, только искривлённое гримасой. Смех сквозь слёзы. Или наоборот.

Пальто лежало на полу, тёмное пятно на тёмном полу. Выбрасывать? Нет, пожалуй. В кармане может обнаружиться ещё одна записка от себя прошлого. Или от того, кем мог бы стать. «Будь собой, прочие роли уже заняты». Заняты кем? Другими такими же актёрами, которые забыли, что играют? Целый мир — театр, где все уверены в реалистичности своих ролей. Трагедия? Нет. Фарс. Но фарс, сыгранный с такой серьёзностью, что отчаяние пробивается сквозь любую иронию.

Что же делать? Предлагают путь: спуск, встреча, интеграция. Но это же индивидуальный путь. А что с коллективным? Со всей этой цивилизацией, построенной на дроблении? Ответ, который крутился в мыслях, но так и не был высказан вслух, был прост и ужасен: «Процесс реабилитации… возможен только в случае непосредственного уничтожения всех цивилизационных паттернов мышления». Не война, не революция — они лишь меняют декорации. Уничтожение самих шаблонов. Отказ от специализации. Отказ от того, чтобы резать реальность на куски, которые помещаются в наше «ничтожное восприятие прямоходящего примата». Нужно заново научиться видеть целое. Слышать симфонию, а не отдельные ноты.

Но кто на это способен? Тот, кто устал. Тот, кто прошёл через все маленькие смерти иллюзий и обнаружил, что бояться больше нечего. Потому что «то, что вы называете тенью, никогда не было темнотой, а лишь неинтегрированным светом».
Страшно?
Невероятно.
Это значит, что всё, что считали злом, пороком, падением — было светом, который не смогли распознать, и потому загнали в подполье. И он, этот свет, мстит оттуда кошмарами, неврозами, той самой «невидимой силой», что управляет выбором.

Взгляд снова упал на записку. «Поднять паруса». Может, и не стоит менять направление ветра. Может, стоит понять, что ветер — это и есть ты. Твоё дыхание. Твоё бессознательное. Твоя неинтегрированная жизнь. И паруса — это не иллюзии, а готовность. Готовность принять этот ветер, этот хаос, эту тьму-свет, и плыть, не зная пункта назначения. Потому что пункт назначения — это ещё одна клетка. А путь… путь и есть дом.

Записку - обратно в карман пальто. Пальто на вешалку. Не выбрасывать. Ещё рано. Или уже поздно. Разницы, в сущности, никакой.

«Жизнь слишком важна, чтобы рассуждать о ней серьёзно». Вот именно. Остаётся только иронично-философское балансирование на лезвии между усталостью и упрямой верой. Оставлять следы чернил на бумаге. Сопротивляться тишине этим слабым, но единственно честным жестом, отвоевывая у небытия крупицы смысла. И помнить, что руками делу не поможешь, если сами руки дрожат от древнего, неосознанного страха перед цельностью бытия. Думать надо. Но не той головой, что набита осколками "чужого". А той, что молча слушает шум ветра внутри. Того самого ветра, что целую вечность напевает колыбельную нашему временному, такому хрупкому, такому смешному и такому дорогому «я».




Текст имеет цифровой авторский сертификат.

Серж Гиль © 2026