Случай из судовой практики

Случай этот произошёл по возвращении из длительного рейса — уже зимой, когда северное море особенно любит воспитывать и людей, и железо.

Погода менялась без предупреждений, стремительно и зло — как настроение боцмана в день получки. Небо меняло оттенки от свинцового к грязно-серому за секунды, а ветер рвал по палубе всё, что не прибито гвоздями.

По трансляции сухо, без интонаций, будто речь шла о плановой уборке:

— Экипажу крепиться по-штормовому.

Я, как человек медицинский и слегка суеверный, первым делом рванул в амбулаторию — закреплять всё, что может полететь, упасть или внезапно решить закончить жизнь самоубийством.
Только начал, как в дверях возник Суходуб.

Стоит. Бледный. Мокрый. С выражением лица человека, который понял: последние полчаса жизни были прожиты зря. Волосы к плечам прилипли от пота, глаза метали панические искры.

— Док… — выдохнул он. — Спасай. Терпеть больше нет сил.

— Саня, — сказал я, — ты либо рожать собрался, либо объясняйся нормально.

Он сглотнул:

— Док… я себе шары вбил…

Я моргнул. Потом ещё раз — для чистоты эксперимента.

— Какие шары? Куда? В бильярдную?

Суходуб молча шагнул вперёд и начал расстёгивать штаны.
В этот момент я понял: зря сегодня не завтракал — мог бы хоть что-то потерять.

Картина открылась такая, что даже море за бортом, казалось, сбавило ход. Волны скручивались в рваные спирали, а его «хозяйство» напоминало ветку винограда, пережившую и мороз, и революцию. Цвет — отдельная тема для международного врачебного консилиума.

И тут до меня дошло: шарики.
Подшипниковые.

Человеческая фантазия, как известно, берегов не знает.

Выяснилось, что кто-то где-то рассказал ему: если женщина попробует такую близость, то уже никуда не денется.
А Суходуб — человек ревнивый. Хотя Наташка его и так могла при случае приложить стулом, он решил усилить позиции.

В памяти всплыл недавний эпизод.
Пару недель назад, ещё в Африке, он просил у меня бинты, зелёнку, фурацилин, вату, стрептоцид.
— Для местного знакомого, — говорил.
Вот уж знакомый, так знакомый.

Операцию он решил провести самостоятельно. Закрылся в каюте, разложил всё аккуратно, почти по-домашнему. Положил орган на стол — и дальше медицина уступила место народной инженерии.
Отвёртка. Молоток. Уверенность в себе.
Классический набор катастрофы.

Сначала всё шло вроде бы «по плану».
Потом план начал гнить.

Воспаление. Температура. Боль.
И вот он стоит передо мной, а судно качает так, будто и оно хочет отвернуться от этой сцены. Качка так ритмично трясла все шкафчики, что казалось, будто мир вокруг — тоже часть эксперимента.

Я не выдержал:

— Ты что наделал, инженер-самоучка?! Я тебя сейчас в музей анатомии отправлю!

Суходуб застонал:

— Док… не совсем… хоть чуть-чуть… Я ради Наташки…

Качка усиливалась. Северное море зимой — это когда даже мысли цепляются за поручни, а ветер кажется шепчет: «держись, человек, ты тут гость».

Я понял: шутки закончились — начиналась работа.
Достал инструмент, позвонил боцману с фамилией Могила — чтобы подержал пациента. В такие моменты фамилия внушает особое доверие.

— Саня, — сказал я, — будет больно. Возможно, ты пересмотришь свои жизненные ценности.

Дальше всё произошло быстро.
Крик стоял такой, что чайки снаружи, наверное, взяли курс строго на юг, пытаясь не слышать ужасных воплей.

Кровь остановил. Обработал. Перевязал. Назначил антибиотики.
До порта оставалось меньше недели — дотерпел.

После этого по судну пошёл слух, что судовой доктор умеет делать обрезание.
С тех пор в амбулаторию без крайней нужды никто не заходил. Даже с насморком.

И, признаюсь, это был один из самых спокойных рейсов в моей практике.
Смешно, страшно и невероятно живо — как любое северное море зимой. Даже воздух казался плотнее, когда на него накатывала волна, а сердце не отпускало ни на секунду.