Наблюдатель

Он сидел в полумраке обсерватории, где пыль лежала на стёклах телескопа, который не открывался уже восемь лет. Ветер с горы бил в рамы, и иногда казалось, что это не ветер, а само время пытается проникнуть внутрь — разобрать всё на части, чтобы убедиться, что больше ничего не осталось. На столе перед ним — не колбы, а кабели, платы, жёсткие диски, на которых хранились данные, ставшие за десятилетия нечитаемыми. Он работал над теорией, которая должна была объяснить, почему наблюдатель меняет наблюдаемое, но сама теория, как и он, застряла в подвешенном состоянии между возможностью и бессилием.
По лестнице поднялся человек. Не постучал — просто вошёл, потому что дверь была открыта. В руках у него был портфель с дипломами, статьями, грантами. Он был молод, но уже успел состариться от собственной амбициозности.
— Я хочу работать с вами, — сказал он без приветствия. — Я знаю, что вы больше ничего не публикуете. Я знаю, что вас считают сумасшедшим. Но я читал вашу диссертацию о квантовой запутанности и гравитации. Она не доказана, но она верна. Я это чувствую.
Старый физик не повернулся. Он смотрел на экран, где мерцали искажённые пиксели — последний снимок, который когда-то сделал телескоп: галактика NGC 4414, её спиральные рукава растворялись в шуме.
— Чувствуете? — повторил он медленно. — Интересно. А что вы чувствуете, когда смотрите на это?
Он указал на экран. Молодой человек подошёл, прищурился.
— Повреждённые данные. Шум превышает сигнал. Это мертво.
— Мертво, — покачал головой старый физик. — А что, если я скажу, что это не шум, а голос? Что галактика всё ещё там, но мы забыли, как её слушать?
— Тогда я скажу, что вам нужен новый алгоритм восстановления. И я могу его написать.
— Алгоритм, — усмехнулся старый физик. — Да, конечно. Алгоритм. А если я скажу, что само понятие «восстановления» — это иллюзия? Что данные не повреждены, а просто рассеяны? Что информация не исчезает — она только забывается Вселенной?
Молодой отступил на шаг. Его лицо напряглось от усилия понять, не упустить провокационную мысль.
— Вы говорите о голографическом принципе? О том, что информация на горизонте событий сохраняется?
— Я говорю о том, — старый физик наконец повернулся, — что горизонт событий — это не граница. Это память. А память создаёт настоящее.
Молодой человек открыл портфель, вытащил стопку бумаг.
— У меня есть модель. Она показывает, что квантовая запутанность может сохраняться через сингулярность. Если мы…
— Если мы что? — перебил его старый физик. — Если мы докажем, что Вселенная помнит себя? Но ведь для этого нужен наблюдатель снаружи. А его нет. Мы внутри. Мы — часть памяти.
Он встал, подошёл к стене, где висела фотопластинка — серебряная, из тех времён, когда астрономия ещё требовала химии и терпения. На ней была запечатлена та же галактика, но чёткая, с яркими звёздами, как глаза на старой фотографии.
— Вот она, — он коснулся пластинки пальцем. — NGC 4414. Снятая в тридцать третьем. До того, как мы построили здесь эту обсерваторию. До того, как я начал думать, что могу понять.
— Это красиво, — сказал молодой. Но в его голосе сквозило нетерпение. — Но это прошлое. Мёртвое. Мы можем сделать лучше. Мы можем…
— Можем что? Вернуть её?
— Воссоздать. По данным. С новым разрешением.
— Воссоздать, — старый физик повторил слово, как будто пробуя его на вкус. — А что, если я скажу, что воссоздание — это убийство? Что каждый раз, когда мы «восстанавливаем» данные, мы заменяем реальность её симуляцией?
Молодой человек впервые замолчал. Он посмотрел на пластинку, на экран, на старого физика. Понял, что разговор идёт не о галактике.
— Вы хотите сказать, что наблюдение не фиксирует реальность, а создаёт её? Это старое копенгагенское…
— Копенгагенское толкование — это удобная ложь, — прервал его старик, и в его голосе впервые прозвучала не усталость, а твердость. — Там наблюдатель — это безликий глаз. Камера. Детектор. Сторонний судья. Но если наблюдатель — человек, с его страхами, надеждами и… забывчивостью, то коллапс волновой функции становится актом насилия. Вы хотите «воссоздать» галактику. А если галактика не хочет быть воссозданной? Если она нашла покой в этом шуме?
Молодой человек поморщился, словно от физической боли. Он был рождён в мире, где на любой вопрос есть ответ в базе данных, где энтропия — не проклятие, а задача для оптимизации.
— Это антропоморфизм, — процедил он, поправляя очки. — Вы приписываете космосу человеческие чувства. Вселенной плевать, смотрим мы на неё или нет. Она существует объективно.
— Объективно? — старый физик подошёл вплотную, в его глазах отражались мерцающие искажения на экране. — Тогда объясните мне, почему за эти восемь лет, пока я сидел здесь в тишине, «объективный» шум на дисках начал меняться в ритме моего дыхания? Почему, когда я вспоминаю о погибшей жене, уровень ошибок в секторах, отвечающих за спиральные рукава, возрастает ровно на три процента?
Молодой человек открыл рот, чтобы возразить, что это корреляция, совпадение, сбой оборудования, но слова застряли в горле. В полумраке комнаты, среди кабелей, вдруг стало очень холодно.
— Вы сошли с ума, — прошептал он, но это прозвучало не как обвинение, а как мольба.
— Возможно, — согласился старик, отступая к окну. — Но если я сумасшедший, то какова природа галактики, которую видит безумец? Я не открывал купол телескопа восемь лет, парень. Я боялся, что если посмотрю ещё раз, то своими глазами, своими ожиданиями просто сотру её. Навяжу ей ту форму, которую она потеряла, — и она станет карикатурой на саму себя.
Он повернулся спиной к молодому человеку, глядя, как за стеклом срывается листва с единственного деревца, сумевшего пробиться сквозь скалу.
— Вы пришли со своими алгоритмами и грантами, чтобы спасти данные. Но данные — это не сама истина. Это след, который истина оставила на песке, уходя в море. Вы можете отлить этот след в гипсе. Он будет красивым, точным, вечным. Но это будет не нога. И не море.
— Но мы должны попробовать, — голос молодого человека окреп. Он подошёл к столу, решительно отодвинув в сторону стопку пожелтевших чертежей. — Если я напишу этот алгоритм, и он покажет мне, что там, в шуме, есть структура, я докажу, что вы правы. Что память Вселенной работает.
Старик медленно повернулся.
— А если алгоритм покажет вам, что там, где должны быть звёзды, теперь пустота? Что ваша попытка «вспомнить» лишь подтвердит забвение?
— Тогда я приму и это, — ответил молодой. Его пальцы уже лежали на клавиатуре ноутбука, готовые ввести код. — В науке нет места страху перед результатом.
Старый физик долго смотрел на него. В этот момент он увидел в молодом человеке не конкурента и не спасителя. Он увидел себя — тридцать лет назад, стоящего перед чистым листом бумаги, уверенного, что перо в его руках способно переписать законы мироздания, не подозревая, что мироздание просто позволит ему написать то, что оно само решило прочитать в этот момент.
— Пароль к архиву — дата того дня, когда они закрыли программу, — тихо сказал старик. — Тринадцатое октября четырнадцатого года.
Молодой человек кивнул, не глядя на руководителя, и начал печатать.
Старик вышел на площадку наружной лестницы. Ветер здесь был сильнее: рвал одежду и сбивал дыхание. Он закурил — дурная привычка, от которой обещал избавиться ещё в прошлом веке, — и посмотрел вверх, туда, где в провалах облаков должны были быть звёзды. Он не видел их: погода неподходящая, сплошная мгла. Или, может быть, просто нарушился наблюдатель, и Вселенная, решив, что больше за ней не следят, перестала утруждать себя изображением.
Из кабинета донёсся звук работающего вентилятора и тихое, торжествующее:
— Господи… Посмотрите на это. Смотрите, что я нашёл!
Старый физик затушил сигарету и медленно спустился по ступеням обратно. Он чувствовал тяжесть в груди — не от возраста, а от предчувствия неизбежного. Он войдёт туда, увидит «восстановленный» образ — и с этой секунды реальность будет навсегда заменена его моделью.
— Что там? — спросил он, стоя на пороге.
На экране больше не было шума. Галактика NGC 4414 сияла идеальной, ослепительной красотой. Спирали были чёткими, звёзды — яркими точками. Это выглядело как обложка журнала National Geographic.
— Я восстановил спектр, — затараторил молодой, не отрываясь от экрана. — Смотрите, здесь водород, здесь гелий… Всё как в учебниках. Теория верна! Данные сохраняются!
Старый физик подошёл, наклонился над экраном.
— Да, — сказал он глухо. — Красиво.
Он посмотрел на молодого человека, чьё лицо сияло торжеством открытия.
— А теперь, — продолжил старик, — отведите курсор влево. В самый угол снимка. В область, которая на вашей модели должна быть абсолютно чёрной пустотой.
Молодой нахмурился, но послушался: двинул мышью. Изображение сдвинулось. В том углу, где алгоритм сгладил всё в идеальный чёрный фон, проступили крошечные, едва различимые артефакты. Пиксели, которые не хотели складыться в общую картину.
— Это ошибка сжатия, — отмахнулся молодой. — Я уберу это в следующей версии.
— Это не ошибка, — прошептал старый физик. — Поищите эти цифры. Переведите их из бинарного кода в текст.
— Зачем?
— Просто сделайте это.
Молодой человек вздохнул, набрал команду. Экран на миг дрогнул. Вместо диаграммы появилась строка текста — короткая, но заставившая кровь отхлынуть от лица молодого исследователя.
Я ЖДАЛ, КОГДА ВЫ ПОСМОТРИТЕ СНОВА.
Старик положил руку на плечо молодому.
— Вы не восстановили галактику, — сказал он. — Вы разбудили то, что её поглотило. Алгоритм сработал. Вы создали наблюдателя. А теперь… теперь наблюдатель смотрит на нас.