Круг. Блокадный Ленинград

Короткая тревожная ночь закончилась с первыми лучами. Ленинград просыпался в дыму. Над крышами, в бледном осеннем небе, уже висели серебристые киты аэростатов. Их тени скользили по разбитым мостовым, по грудам щебня, по очередям у замерзших колонок. Город жил в искаженной реальности, где привычными стали звук метронома и вид нарисованных на стенах белых треугольников — предупреждений о скоплениях снайперов.

Гул появился издалека, со стороны залива. Сначала едва различимый, потом нарастающий, тяжелый, многослойный. Вой сирены вскипел над улицами, прорезая утреннюю тишину. Люди, как по команде, прерывали свой путь. Рабочие у станков откладывали инструменты. Женщины хватали за руки детей, сколоченные сундучки с документами. Все движение стекало вглубь, в подвалы, в бомбоубежища, вырытые во дворах.

Под ногами вздрагивала земля. Грохот обрушивался на город каскадом — сначала глухой удар разрыва, потом звон бьющегося стекла, скрежет железа, крик. В убежище свет от коптилки прыгал по стенам, отбрасывая огромные, нервные тени. Воздух был густым от дыхания многих людей, от запаха сырой земли и страха. Взгляды, устремленные в одну точку, слушали. Слушали свист падающей бомбы, замирали, ждали удара. В мерцающем свете лица казались восковыми. Мечты в этом подземном царстве свелись к одной, простой и чудовищной: пережить этот налет. Пройти через этот конкретный ад. Выжить. Только бы выжить.

И вдруг наступала тишина. Не полная, нет — где-то кричал человек, где-то лилась вода из разорванной трубы, плакал ребенок. Но та оглушающая канонада, та симфония разрушения прекращалась. Затишье нависало гробовым саваном, давящим и неестественным. Сирены умолкали. В этом внезапном покое звенели уши, и каждый звук казался предательски громким.

Выходящие на улицу видели новый пейзаж. Там, где час назад стоял дом, зияла груда кирпича и исковерканных балок. Стеклянный дождь блестел под ногами. В воздухе стояла едкая взвесь извести, пыли и гари. И начиналась другая работа. Из подворотен, из уцелевших подъездов появлялись люди с белыми повязками на рукавах. Медленный, молчаливый караван живых шел по развороченным улицам. Их задача была проста и ужасна: откапывать, находить, вытаскивать. Вытаскивать тех, кто не успел, кого застал этот огненный рассвет.

Руки, обдираемые об острые камни, разгребали завалы. Глаза, привыкшие к смерти, избегали смотреть в лица. Смотрели на руки, на обувь, на клочья одежды. Стеклянный, отрешенный блеск стоял в этих глазах, смотревших на слишком многое. Сердце сжималось, обрастало шрамами от каждого найденного тела, от каждой услышанной истории, от тихого плача соседа.

Потом на санках, на носилках, просто на растерзанной двери несли это тихое, тяжелое burden по улицам. Караван скрипел по разбитому асфальту, увозя вчерашних живых. А город уже снова начинал шевелиться. Женщина с бидоном шла к Неве за водой. Мальчишки-регулировщики вставали на перекрестках. В булочной отрывали очередной талон от хлебной карточки. Жизнь, упрямая и ранимая, цеплялась за каждый миг. Она готовилась к следующему кругу. К новому вою сирен, который обязательно заглушит все остальные звуки, кроме стука собственного, израненного, но все еще бьющегося сердца.