Дюма не Пушкин. ДНК 18

Глава 18. Волшебный сон
 
Моим биографам придется немало потрудиться, чтобы выяснить имена моих соавторов, написавших все эти пятьдесят томов.
Ибо, как вы прекрасно знаете, уважаемые читатели, - а моим биографам это известно лучше, чем кому бы то ни было! - я не написал ни одной из двенадцати сотен своих книг.
Да явит Господь свою безграничную милость и смилуется над описателями моей жизни, как и надо мной самим!..
А. Дюма «Заяц моего деда. Вступительная беседа»

«Где ты достал краски для ногтей?
Скажи Нащокину, чтобы он непременно был жив, во-первых, потому, что он мне должен; 2) потому, что я надеюсь быть ему должен; 3) что если он умрет, не с кем мне будет в Москве молвить слова живого, т.е. умного и дружеского. Итак, пускай он купается в хлоровой воде, пьет мяту и, по приказанию графа Закревского, не предается унынию (для сего не худо ему поссориться с Павловым, яко с лицом, уныние наводящим).
А. Пушкин. Письмо А.Н. Верстовскому, ноябрь 1830 года, из Болдино в Москву.

Волшебный сон

Предлагаю начать эту главу с заметки, напечатанной в сборнике материалов государственного архива в 1976 году. Все, что напечатано, для нас является литературным фактом. Все, что написано Александром Дюма, нас интересует – от заметки до романов потому, что в его творчестве заложена внутренняя, душевная,  потребность высказаться. Во-первых, поэтическая душа требует выхода, а, во-вторых, то, что заложено в душе в детские и юношеские годы, в годы молодости, которое находится в нашей душе всю жизнь, заставляет выказать себя – в разговоре или в творчестве или в поступке. А заложено в душе то, что мы называем родиной. И мы пытаемся понять: что заложено в душе Дюма, чтобы опровергнуть или принять фантастическую гипотезу об единстве Пушкина и Дюма.
Конечно, лучший выход – опровергнуть, но некоторые факты одергивают нас, указывая, что в душе Дюма не все французское - есть и русское. Часть фактов мы уже выявили, обозначив их как улика-ген. Следующий литературный факт тоже заставляет нас подумать.

Скажу о себе: живу вдали от места, где родился, где прошло детство, откуда увезли родители. Сейчас, стоит мне отвлечься от житейской суеты, в моих «глазах» видится картина из карельского детства. Глаза видят одно, а внутренний взор, как «глаза», показывает параллельно то, что было в десятилетнем возрасте. Когда увозили из Карелии, сильно переживал, в том же, 1963 году, появилась песня, словно для меня, чтобы звучала для моего спасения. «Долго будет Карелия сниться…».

Пушкин родился в Москве, но детство прошло в деревнях, любил гулять по лесу, собирая грибы и ягоды, лакомиться и любоваться красотами русской природы. Карелия очень похожа на нижегородские и, особенно на псковские, места, где были имения Болдино и Михайловское. И лесными плодами – брусника, клюква, морошка, белые грибы – и осенними красками и зимними видами.

  « ГЛАВНОЕ АРХИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ПРИ СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР
СБОРНИК НЕОПУБЛИКОВАННЫХ МАТЕРИАЛОВ ЦЕНТРАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО АРХИВА ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВА СССР Выпуск 2» - такие сборники выпускались не для широкой продажи, но брошюры сегодня доступны в сетевом маркетинге, можно заказать на «Озоне».

«Коган Э. Р. Александр Дюма на Ладожском озере.— Встречи с прошлым. Выпуск 2, М., Советская Россия, 1976, с. 36-38.

В Петербурге Дюма познакомился с французским художником Ипполитом Робийяром. Робийяр приехал в Россию в начале 1840-х годов. Он был «почетным общником» Российской Академии художеств. В 1857 году его картины были выставлены в залах академии и в этом же году Робийяр за свою художественную деятельность был награжден орденом Почетного легиона. В конце 1850 - начале 1860-х годов Робийяр занялся фотографией; у него было свое фотоателье в Петербурге, и его фотоработы пользовались большим успехом среди петербургской знати. В последние годы жизни Робийяр находился в стесненном материальном положении. В 1883-1885 годах Министерство Императорского двора выплачивало ему денежное пособие.
В ЦГАЛИ хранится личный фонд И. Робийяра, очень небольшой по своему объему. В нем был обнаружен автограф Дюма - четверостишие, относящееся к периоду его пребывания в Петербурге с 3 по 18 июля 1858 года. Возможно, что оно адресовано И. Робийяру.

Вот это четверостишие:

Vous voulez que deux mots constatent la mеmoir
De cinq jours ;coules comme un rеve enchanteur.
De ce voyage, hеlas, voilа toute l’histoire.
Vous la conserverez vous dans votr mеmoire —
Je la garderai dans mon coeur.
Prеs le lac Ladoga.*
A. Dumas

Перевод:
Вы хотите, чтоб я изложил в двух словах воспоминание
О пяти днях, промелькнувших, как волшебный сон.
Вот, увы, и окончилось это путешествие!
Сохраните его в Вашей памяти.
А я сохраню его в своем сердце.
Близ Ладожского озера. А. Дюма

В этом четверостишии имеется интересная деталь- помета «Близ Ладожского озера». Очевидно, петербургские друзья Дюма организовали для него пятидневную прогулку по Неве и по Ладожскому озеру, а возможно, и посещение острова Валаам, славящегося своими природными красотами. Как известно, на Валааме любили бывать и работать многие художники. Вполне возможно, что это было сделано по инициативе Робийяра. Поездка Дюма на Ладожское озеро до сих пор оставалась неизвестной, и, таким образом, данной публикацией впервые вводится новый факт в биографию французского писателя».

* - Примечание: во французском тексте заменил «е» и «а» с ударениями на русские, так как в публикации они раскладываются на символы.

"Французский писатель Александр Дюма побывал в городе Сердоболь (ныне Сортавала) в июле 1858 года в ходе путешествия по России. Дюма совершил поездку по предложению графа Кушелева-Безбородко, и кто-то из русских поклонников писателя посоветовал ему посетить Сердоболь и каменоломни Рускеала.
Путешествие по Неве, Ладожскому озеру и обратно сушей от Сердоболя до Петербурга заняло 5 дней.
Зрелище рускеальских каньонов настолько грандиозно, что даже в период, когда в них активно действовали каменоломни, полюбоваться их красотой приезжали многие знаменитости. Александр Дюма заинтересовался практической стороной дела: а как неподъемные глыбы доставляли до Петербурга? Ответ восхитил его. И правда, такое возможно только в России. Ждали зимы, а потом по льду Ладоги и Невы волоком тащили мрамор до стройки". (Описание сортавальской библиотеки).


Далее я сделаю выдержки из собственных заметок Дюма, начну с путешествия по Ладоге. Задача: найти упоминание художника-фотографа Робийяра, в чьем архиве был найден экспромт Дюма. По Ладожскому озеру Дюма с тремя приятелями: Дандре, Муане и Миллелитти отправился на почтовом пароходе. Нам надо прочесть несколько глав, которые буду отмечать: вы сможете их найти в сети, если будет необходимо узнать точнее. В завершение рассмотрим фразы, вызывающие вопросы.

«XLVI. ШЛИССЕЛЬБУРГ

Наше судно остановилось на час в Шлиссельбурге, и у Муане было время сделать зарисовку вида крепости со стороны суши, то есть с левого берега Невы…
Они поднялись по ступеням, и их ввели в обеденную залу, которая была со всей той роскошью, какая присуща русским вельможам, подготовлена к застолью.
В зале их ожидал граф Алексей Орлов.
— Господа, — обратился он к ним, — ваш главный проступок, как я вам уже говорил, состоит в том, что за процветание Франции вы пили русский квас. Сегодня вечером вы должны искупить свою вину, выпив за процветание России французское шампанское.
Что и было охотно исполнено нашими французами, несмотря на весь их патриотизм… (Эту историю надо читать полностью).
Мы поднялись на борт, лодка вернулась к берегу, и пароход вошел в озеро.
Ладожское озеро — самое большое в европейской части России: оно имеет сто семьдесят пять верст в длину и сто пятьдесят в ширину.
Более всего его отличает то, что оно усеяно островами.
Если и не самые большие, то самые знаменитые из них — это Коневец и Валаам.
Своей известностью они обязаны находящимся на них монастырям, которые служат для финнов популярными местами паломничества, почти такими же священными, как Мекка для мусульман.
Сначала мы отправились к острову Коневец, куда при благополучном плавании нам предстояло прибыть на рассвете следующего дня.

Пароход предназначался для перевозки паломников из числа бедняков, а каждый из них имеет при себе хлеб, чай и соленую рыбу.
У Дандре был запас чая, без которого неспособен обойтись ни один русский и без которого он не может жить, но ни хлеба, ни соленой рыбы у него не было.
Правда, имея чай и пару кусочков сахара, размер которых колеблется от чечевичного зернышка до ореха, русский может обойтись без всего остального.
Дандре отправился на поиски пропитания. Он раздобыл кусок черного хлеба и кусок медвежьего окорока. Мы извлекли из дорожного несессера Дандре тарелки, вилки и ножи, взяли по стакану — в России только женщины имеют исключительное право пить чай из чашек — и приступили к трапезе.
По мере того как мы углублялись в просторы озера, наш взгляд охватывал все большее водное пространство и все более протяженную береговую линию, причем не только перед нами, но и позади нас.
Берег по правую руку от нас принадлежал Олонецкой губернии, а по левую — Финляндии. (Финляндия относилась к Российской империи с 1808 года по договору со Швецией).
…Капитан ответил мне, что причиной пожаров является огонь.
Это утверждение показалось мне настолько бесспорной истиной, что, по моему мнению, ответить на него было совершенно нечего.

XLVII. КОНЕВЕЦКИЕ МОНАХИ

Около десяти часов вечера на борту началась какая-то суета, не предвещавшая ничего хорошего. Едва только величественно зашло солнце, как на горизонте начали скапливаться облака и послышались глухие раскаты грома, доносившиеся из их густой и темной гряды, которую огненными трещинами разрывали молнии.
Мы пустились в расспросы. Мало того, что на нас надвигалась гроза - это и так было ясно, - у нас, непонятно почему, вышел из строя компас, и в своем безумии он не отличал севера от юга.
Подумав, что наш капитан более сведущ в бурях, чем в пожарах, я обратился к нему за разъяснениями, но он простодушно признался, что ему совершенно неизвестно, где мы находимся.
Его достоинством была, по крайней мере, искренность.
Заявление капитана меня не слишком испугало. В конечном счете, я не думаю, что Бог такой уж плохой кормчий; возможно, уверенность эта основывается на том, что каждый раз, доверяясь ему, я добираюсь до гавани.
Около четырех часов утра я проснулся; судно, привыкшее, как почтовые лошади, следовать одним и тем же маршрутом, сориентировалось без помощи компаса и доставило нас прямо в Коневец.

Открыв глаза, я был вначале несколько озадачен, увидев в бледных северных сумерках, похожих на прозрачный туман, что поверхность озера усеивают какие-то черные точки. Этими черными точками оказались головы монахов, стоявших по шею в воде и тянувших руками огромную сеть.
Их было, по меньшей мере, человек шестьдесят.
Вопреки обыкновению русских ночей, в которых всегда остается что-то от зимы, эта ночь была удручающе жаркой и душной. Пароход стоял шагах в ста от берега, но капитан, непонятно почему, явно не спешил швартоваться. Ни слова никому не говоря, я разделся, сложил в уголке одежду и прыгнул через борт в озеро.
В свое время я купался на одном конце Европы, в Гвадалквивире, и теперь был не прочь искупаться на другом конце той же самой Европы, в Ладожском озере; две эти точки составляли вместе с заливом Дуарнене, где я тоже плавал, довольно занятный треугольник, и потому, задумав дополнить его до четырехугольника, я дал себе зарок: искупаться в Каспийском море, как только мне представится такая возможность.
Коневецкие монахи были весьма заинтригованы, увидев какого-то любознательного незнакомца, явившегося в костюме Адама до его грехопадения осматривать их улов.

Их сеть — огромный невод — заполняли тысячи мелких рыбешек, по размеру и форме напоминавших сардины; однако более всего я был восхищен тем, что к обоим концам полумесяца, который образовывала их сеть, были привязаны лошади, так что монахам оставалось лишь забросить невод и удерживать его: лошадям же приходилось выполнять все остальное, то есть самую тяжелую часть работы.
Такая изобретательность показалась мне заслуживающей всяческих похвал, и я попытался жестами выразить святым отцам свое восхищение увиденным.
Но, к несчастью, объясниться с ними было столь же трудно, как если бы я имел дело с жителями острова Чатем или полуострова Банкс.
Сделав последнее усилие, я попытался заговорить с ними на латыни, но это имело такой же результат, как если бы я обратился к ним на языке ирокезов.

Нет более невежественных людей, чем русское духовенство — и черное, и белое.
Есть только черные монахи, которые носят длинную бороду, на голове у них что-то вроде кивера без козырька, с ниспадающим сзади куском материи, а в руке — длинный посох.
Является ли посох частью монашеского облачения? Мне это неизвестно, но я склонен так думать, поскольку мне никогда не приходилось видеть монаха без посоха.
Женщины, епископы и архиепископы носят один и тот же головной убор, однако у епископов и архиепископов он белый.
Священнослужители, а в особенности монахи, почти всегда порочны, но порочность их редко доходит до преступлений, наказуемых по закону.
Все они без исключения пьяницы и чревоугодники.
Монахини обычно благонравны.

Приходские священники, особенно в деревнях, настолько невежественны, что это представить себе невозможно.
Один епископ, проверяя свои приходы и проезжая через какую-то деревню, заходит в церковь, где идет служба, длящаяся, по крайней мере, полтора часа. Он с величайшим вниманием слушает, что говорит священник, а тот, заметив его присутствие, начинает с удвоенным пылом елейно бормотать.
По окончании службы епископ подходит к священнику.
— Что за чертовщину ты тут нес? — спрашивает он его.
— Что поделаешь! — отвечает священник. — Я старался, как мог.
— Так ты старался?
— Да.
— Скажи-ка, а знаешь ли ты церковный язык?
(Старославянский язык похож на сербский.)
— Очень плохо.
— Ну и в таком случае, что за службу ты сейчас читал?
— Гм! Это была вовсе не служба.
— Так что же это тогда было?
— Я читал то "Отче наш", то "Богородице Дево, радуйся", то молебны и, со всеми этими выкрутасами, как видите, добрался до конца.

Во время одного из своих путешествий император Александр I остановился у священника какого-то захудалого сельского прихода. Священника не было дома, и на глаза императору попался толстый том, брошенный в угол и покрытый пылью: это была Библия. Император засовывает между страницами три тысячи рублей и кладет том на прежнее место.
Возвращается священник. Между ним и императором завязывается беседа.
— Часто ли вы читаете Евангелие? — спрашивает император.
— Каждый день.
— И никогда не пропускаете?
— Никогда, государь.
— С чем вас и поздравляю, — говорит император, — это полезное чтение.
Два года спустя он снова проезжает через ту же деревню, заходит к тому же священнику, видит на том же месте Библию, открывает ее и находит там свои деньги.
— Теперь видишь, как ты читаешь Евангелие, скотина! — восклицает он, подсовывая под нос священнику Библию и деньги.
И на глазах у изумленного священника император кладет деньги себе в карман.
Все в России знают о невежестве и испорченности православных священников, все их презирают и при этом все оказывают им знаки уважения и целуют руку.

После того, как на глазах у меня сеть была вытащена, улов погружен в корзины и рыбаки вместе с лошадьми направились к другому месту, я снова залез в воду, доплыл до судна и имел счастье обнаружить свою одежду в том же уголке, куда ее спрятал…
Нам приготовили завтрак, в котором все было несъедобно, кроме рыбы, только что пойманной у меня на глазах.
Черный, сырой в середине хлеб, который я уже видел в доме у графа Кушелева, где его подавали на стол как пирожное, вызывал у меня непреодолимое отвращение.
Я позавтракал огурцами, выдержанными в соленой воде (еда ужасающая для французского нёба, но весьма вкусная для русского), корочкой хлеба, рыбешками и чаем.
Благодаря чаю все как-то обошлось.

Как главную цель прогулки нам назвали Конь-камень.
Такое название указывало на какое-то предание и, следовательно, вызывало у меня интерес. Мы взяли провожатого и двинулись в путь, пройдя через небольшое монастырское кладбище, где надгробные камни были наполовину скрыты травами и полевыми цветами; травами этими были, главным образом, vaccinium myrtillus, hieracium auricula, solidago virguarea, achillea millefollium, а над всем этим возвышались кусты лесной малины. Весной - если предположить, что в Финляндии бывает весна, - посреди всей этой дикой растительности во множестве цветут фиалки, а к концу июня появляется земляника.
Что касается деревьев, из которых состоят леса Коневца и Валаама - двух самых лесистых островов на озере, - то это сосны, березы, тополя, осины, платаны, клены и рябины.

На небольшом пригорке виднеется церковь и очаровательные прогалины на дороге, подернутые голубоватой дымкой, которую я нигде больше не видел и глядя на которую понимаешь, откуда происходит мечтательность, присущая финской поэзии. Слева простиралось хлебное поле с бледными-бледными васильками. Справа, со стороны скошенного луга, поднимался сладостный запах сена, который доставляет такую радость тем, кто вырос в деревне и в детстве вдыхал эти терпкие ароматы.
Мы свернули налево и, пройдя через хлебное поле, снова оказались в лесу. Внезапно, примерно через версту, почва словно стала уходить у нас из-под ног: облик местности совершенно переменился. Ничего подобного в России я еще не видел. Мне почудилось, будто я перенесся в Швейцарию.
Мы стали искать место, где можно было бы спуститься в эту лощину, наполненную прохладной дымкой и прозрачными тенями, как вдруг наш провожатый указал нам деревянную лестницу из ста ступеней; мы спустились по ней и оказались на дне прелестной долины, изобразить которую неспособны ни перо, ни кисть. Деревья, тянувшиеся к солнечному свету, росли здесь прямыми и крепкими, как колонны в храме, сводами которого служила листва. Солнечные лучи, проникая через этот свод и рассеиваясь, падали вниз золотым дождем, и то здесь, то там отбрасывали на стволы деревьев и на землю отсветы, напоминавшие жидкое, струящееся пламя, тогда как в глубине долины голубовато-молочный воздух походил на атмосферу Лазурного грота.

… Нигде в мире я не видел таких туч этих ужасных насекомых. Мы и на мгновение не могли остановиться, иначе нас буквально облепляли комары; когда же мы шли, над каждым вилось отдельное облако, походившее на собственный воздушный купол.
… Меня всегда упрекают, что во время своих путешествий я вижу лишь живописную сторону мест, которые мне случается посещать. Что ж, я старею, и мне пора исправиться: займемся немного геологией, будем скучны, но зато примем ученый вид.
Почти все острова здесь - а лучше сказать, все острова, прилегающие к южному берегу Ладоги, - образованы осадочными породами вперемешку с вулканическими; те же, что прилегают к противоположным берегам, то есть к западному и северному, имеют магматическое происхождение.
Остров Коневец, находящийся на полпути между северной и южной оконечностью озера, состоит исключительно из отложений и указывает на крайнюю границу осадочных пород.
В окружности Коневец имеет четырнадцать верст.

XLVIII. ВЫНУЖДЕННОЕ ПАЛОМНИЧЕСТВО НА ВАЛААМ

Наш пароход отчалил в десять часов утра, увозя с собой сотню паломников и паломниц, которые, совершив богомолье в Коневецкий монастырь, отправлялись на богомолье в монастырь на Валааме…
Посреди этого тумана загрохотал гром, и озеро забурлило, словно вода в котле, поставленном на горящие угли.
Казалось, гроза зародилась не в воздухе, а в самых глубинах бездонного озера, которое словно нехотя поддерживало нас на своей поверхности.
Можно представить, в каком состоянии пребывал наш компас, если накануне он вышел из строя при совершенно спокойной погоде.
А потому наш капитан даже и не пытался свериться с ним. Ощутив ярость разбушевавшихся волн, он, вместо того чтобы отдавать распоряжения, которые должны были предотвратить опасность, если она существовала, принялся бегать с одного конца судна на другой, крича:
— Мы погибли!
Услышав из уст капитана этот вопль отчаяния, паломники и паломницы повалились ничком и, стуча лбом о дощатый настил, стали кричать:
— Господи, смилуйся над нами!
Лишь Дандре, Муане, Миллелотти и я остались на ногах, хотя Миллелотти, будучи римлянином, испытывал горячее желание последовать примеру остальных.
Туман все сгущался; гром гремел с ужасающим грохотом; молнии, в которых было нечто жуткое, угасали в этом густом тумане; озеро продолжало штормить, но проявлялось это не в буйстве волн, а в клокотании, исходящем из глубины вод.
Я видел за свою жизнь пять или шесть бурь, но ни одна из них не была похожа на эту. Возможно, это старый Вяйнямёйнен перебрался с океана на Ладогу.

Ни о какой остановке нельзя было и помыслить: судно шло само по себе и куда хотело…

Матросы на мачте прокричали:
— Земля!
Все ринулись в носовую часть. Капитан понятия не имел, где мы находимся, но один старый матрос заявил, что он узнает Валаам.
Судно взяло курс на остров.
Примерно в полутора милях от главного острова находится небольшой островок, на котором видны развалины; эта скала называется Монашенским островом.
Между тем мы шли довольно быстро и уже стали различать нечто вроде пролива, по которому проникают в глубь острова.
Вскоре на самом дальнем его мысу, который по мере нашего приближения словно двигался нам навстречу, мы разглядели небольшую церковь, сплошь из золота и серебра и такую сияющую, будто ее только что вынули из бархатного футляра. Она высилась среди деревьев, на газоне, который способен был посрамить газоны Брайтона и Гайд-парка.
Эта церковь, настоящая жемчужина и как произведение искусства, и по богатству отделки, построена лучшим, на мой взгляд, архитектором России — Горностаевым.
Мы проплыли почти у подножия церкви; по мере приближения к ней нам открывались детали, исполненные с восхитительным вкусом; и, странное дело, золото и серебро, хотя и использованные в изобилии, были распределены так умело, что они ничуть не вредили изумительному стилю этого маленького архитектурного шедевра.
Со времени моего приезда в Россию то было первое здание, которое меня полностью удовлетворяло.

Мы обогнули островки и слева, на горе, увидели огромный Валаамский монастырь — внушительное здание, не отличающееся особыми архитектурными достоинствами, но, тем не менее, производящее впечатление своей грандиозностью.
К монастырю поднимаются по гигантской лестнице, широкой, как лестница Версальской оранжереи, но в три раза выше.
По этой лестнице двигалось вверх и вниз столько людей, что мне почудилось, будто я вижу наяву ту лестницу, которую Иакову было дано увидеть лишь во сне.
Едва судно остановилось, мы спрыгнули на берег и поспешили смешаться с поднимавшейся наверх толпой.
Нас не раз уверяли, что здешний настоятель — человек просвещенный, и потому мы решились нанести ему визит вежливости.
К моему великому удивлению, настоятель дал понять, что он осведомлен обо мне. Он говорил со мной о "Мушкетерах" и "Монте-Кристо", но не как человек, прочитавший эти книги, а как тот, кто слышал похвальные отзывы о них от людей, которые их читали.
… После пятиминутной беседы нам подали угощение, состоявшее из фруктов и чая; затем настоятель предложил нам осмотреть монастырь и нашим проводником назначил молодого послушника.
Никто не знает, когда был основан Валаамский монастырь, и, хотя один из монахов, торгующий православными крестиками и иконками святых, продает также брошюрку о монастыре, написана она так невразумительно, что почерпнуть из нее какие-либо сведения невозможно. Однако вне всякого сомнения, в XIV веке монастырь уже существовал.


Одно из преданий рассказывает, что, после того как на глазах у шведского короля Магнуса его войско было в 1349 году наголову разбито новгородцами, он пустился в плавание по Ладожскому озеру, но был застигнут бурей, и, когда в виду острова Валаам его судно стало тонуть, король дал обет, что если ему удастся добраться до берега, то он посвятит себя служению Господу.
Корабль пошел ко дну, но Магнус добрался до берега, ухватившись за какую-то доску; он сдержал свое слово, и таким образом был основан монастырь.

По возвращении нас ждал настоятель. Поскольку наше судно должно было простоять на якоре весь следующий день и отплыть лишь к вечеру, настоятель осведомился, чем мы намерены заняться.
Мы попросили у него позволения познакомиться с островом и пострелять кроликов - дичь, об изобилии которой сообщал автор, предоставивший мне сведения о тюленях.
Нам было разрешено и то, и другое; мало того, настоятель добавил, что мы можем не затруднять себя поисками лодки: он предоставит в наше распоряжение свою собственную.
Вернувшись в монастырскую гостиницу, мы узнали, что настоятель прислал нам рыбу, салат, овощи, черный хлеб и громадную бутыль кваса.
Мы попросили показать то, что нам прислали; рыба оказалась великолепна: это были судаки, окуни, сиги и налимы.
Бутыль с квасом была литров на двадцать.
Хлебный каравай весил сорок фунтов.
Его решено было, во что бы то ни стало, доставить нетронутым графине Кушелевой, которая ежедневно съедала за обедом тоненький ломтик черного хлеба, так что этого каравая ей определенно должно было хватить до самой глубокой старости!

Располагая главными составляющими для приготовления превосходного обеда и имея возможность добавить к ним яйца и цыплят, я заявил, что не позволю какому-нибудь русскому повару, к тому же монаху, что является отягчающим обстоятельством, прикоснуться к подобным сокровищам.
И поистине, то были сокровища, при виде которых пришли бы в восторг даже Лукулл и Камбасерес! Размер рыб, как известно, напрямую зависит от величины водоема, в котором они обитают; соответственно, в таком озере, как Ладога, имеющем сто шестьдесят льё в окружности, рыбы достигают гигантского размера.
Чтобы дать представление о них, скажу, что такая известная во Франции рыба, как окунь, была в полтора фута длиной и весила более восьми фунтов.

Не сомневаясь, что мои спутники разыщут меня в любом случае, я спустился по лестнице Иакова и сел под купой деревьев, чтобы под сенью этих прекрасных лесов следить за тем, как утренние сумерки незаметно сменяются в синеватом воздухе дневным светом.
В противоположность южным краям, где ночь наступает внезапно, а рассвет — это огненная вспышка, в одно мгновение воспламеняющая весь горизонт, в северных странах приход и уход дня сопровождает целая гамма оттенков, необычайно живописных и невыразимо гармоничных; когда же речь идет об островах, то к этому следует прибавить особую поэтичность, которую придает им та невидимая дымка, что поднимается с поверхности воды и волшебной пеленой накрывает их, смягчая слишком яркие краски и наделяя природу тем очарованием, каким искусство наделяет живописное полотно. Позднее я повсюду искал те присущие финским сумеркам нежные оттенки, что сохранились в моей памяти, но нигде больше таких не встречал.
Иными словами, я целый час промечтал под купой деревьев, не замечая, как течет время.

Нас уже ожидала лодка с четырьмя гребцами. Одна из монашеских добродетелей — это пунктуальность. В монастырях дисциплина еще суровее, возможно, чем в армии. Монахи ложатся спать в девять часов вечера, встают в пять утра, трапезничают два раза в день рыбой и овощами; мясо едят редко, только по праздникам; всю физическую работу выполняют сами, не прибегая к помощи работников извне. У каждого свое ремесло: один портняжит, другой сапожничает, третий плотничает; даже лодка, в которой мы совершали наше плавание, была сделана самими монахами.
Вначале мы осмотрели небольшой залив, который вдается в центральную часть острова Валаам, в самые таинственные его глубины. Нет ничего прелестнее этих крохотных бухт, в воды которых деревья окунают концы своих могучих ветвей: короткое, но буйное русское лето дарит этим ветвям крепость и жизненные силы, поддерживаемые той влагой, какая омывает корни деревьев, и теми испарениями, какие увлажняют их листья.
Деревья, как известно, живут и землей, и воздухом: земля их кормит, а воздух поит.

Переезжая из одной бухты в другую, я спугнул чирка и подстрелил его.
Подлинной целью нашего плавания были поиски места, откуда Муане мог бы сделать зарисовку очаровательной маленькой церкви, которую мы заметили, подплывая к острову. Подобное чудо — большая редкость, и потому мне стало казаться, что я стал жертвой миража, и у меня возникло опасение, что я не увижу церковь на прежнем месте.
К моему великому удивлению, она там была…
 Проплывая мимо, мы помахали платками красной, серебряной и золотой церквушке Горностаева, с которой мы прощались навсегда.
Паломничество на Валаам — не из числа тех, которые в своей жизни совершаешь дважды.

XLIX. ИЗ СЕРДОБОЛЯ В МАГРУ

На рассвете вдали показался Сердоболь…
Сердоболь, полностью открывшийся нашим взорам, не явил собой ничего привлекательного, и потому у нас возникло желание покинуть его как можно скорее. Совершив паломничество на Ладогу, я исполнил свой долг, но не благочестия, а совести: мне не хотелось возвращаться в Санкт-Петербург, не заглянув на короткое время в Финляндию.
Но вот куда я хотел поехать, ибо мне было известно, что меня там с нетерпением ждут, так это в Москву: туда, опередив меня, уже отправились мои добрые друзья Нарышкин и Женни Фалькон, оказавшие мне такой радушный прием в Санкт-Петербурге.
Однако у всякого путешественника есть определенные обязательства, которым ему приходится подчиняться под страхом прослыть ленивым путешественником — это разновидность путешественников, которая не вошла в классификацию, придуманную Стерном.

Ленивый путешественник — это тот, кто проходит, не глядя, мимо избитых достопримечательностей, осмотреть которые считают своим долгом все, и кто то ли из презрения, то ли по беспечности поступает не как все. Стоит ему вернуться на родину - либо мачеху, либо мать, ведь у всякого путешественника есть какая-нибудь родина - и заговорить о своих путешествиях, как он непременно встретит кого-нибудь, кто скажет ему:
"Ах, стало быть, вы там были?"
"Да".
"Так-так-так. А видели вы по соседству то-то и то-то?"
"Право слово, нет".
"Как же так?"
"Я слишком устал, либо мне показалось, что я напрасно потрачу силы".
Может быть пущен в ход и какой-нибудь другой довод, имеющий смысл в глазах того, кто его приводит, но совершенно бессмысленный в глазах того, кто его выслушивает.
И тогда начинаются сетования этого человека, жаждущего, чтобы все были рабами своих предшественников, то есть рабами косности, привычки, традиции; эти сетования обязательно завершаются словами:
"Забраться в такую даль и не увидеть главной тамошней достопримечательности!"
Так вот, дорогие читатели, в тридцати верстах от Сердоболя находятся мраморные каменоломни Рускеалы, которые мне настоятельно советовали посетить и которые я был обречен посетить под страхом обесславить мою поездку в Финляндию.

Однако спорить не приходилось: как уже говорилось, я был обречен увидеть карьеры Рускеалы, ибо в основном именно там добывался камень, из которого построили Исаакиевский собор.
Так что мы раздобыли телегу, это своего рода орудие пытки, используемое в России как средство передвижения.
Я уже описывал ее и, менее угодливый по отношению к моим читателям, чем Эней - по отношению к Дидоне, ни за что не соглашусь вновь испытывать боль, даже в воспоминании.
Впрочем, нас заверяли, как это всегда делают в России, что дорога туда превосходна.
Ближе к полудню мы распрощались с нашими друзьями-студентами, проводившими нас принятым в таких случаях троекратным "ура", и помчались, увлекаемые галопом пяти крепких лошадей.

Мостовые Сердоболя с первой же минуты внушили нам сильные сомнения в добротности дороги. Чтобы не вылететь из телеги, я вцепился в Дандре, ибо он, более меня привычный к такого рода экипажам, должен был лучше уметь сохранять равновесие; что же касается Муане и Миллелотти, то они поступили подобно тем наездникам, которые не довольствуются поводьями и хватаются за седло: оба ухватились за скамью.
Но, когда мы выехали из города, дорога стала ровнее. Окружающие окрестности были довольно живописны, и живописность эту дополнял табор цыган, которые расположились у подножия скалы, отбрасывавшей длинную тень, и под открытым небом готовили себе обед, в то время как осел, один тянувший повозку, на которой перевозили пожитки всего племени, кормился еще более непритязательно, поедая нежный мох, покрывающий камни и явно пришедшийся ему по вкусу.
Осел наверняка пообедал лучше своих хозяев; впрочем, со слугами такое иногда случается.

За два с половиной часа мы проделали семь наших льё. Путешественник обязан признать, что русская почта — был бы лишь кнут, но не для лошадей, а для станционного смотрителя — заметно превосходит почтовые службы всех прочих стран.
Наконец, мы прибыли на почтовую станцию.
Заметим, кстати, что только в России можно встретить эти станционные дома, одинаковые по виду, где держат лишь самое необходимое, но зато всегда можно быть уверенным, что оно там найдется: две сосновые лавки, окрашенные под дуб, и четыре сосновых табурета того же цвета.
Кроме того, вы увидите там большие стенные часы в футляре, показывающие время настолько точно, насколько это можно требовать от стенных часов: со времен Карла V ими по привычке продолжают пользоваться, но никто им больше не доверяет.
Я забыл упомянуть еще об одном обязательном предмете обстановки, предмете в высшей степени национальном — всегда разожженном самоваре.

Все это предоставляется вам бесплатно: у вас есть на это право, коль скоро вы едете на почтовых и, стало быть, являетесь лицом государственным.

Мы обогнули сверкающий белизной холм и вышли на просторную площадку, которая была заставлена огромными мраморными глыбами кубической формы, приготовленными к отправке.
Я стал раздумывать над тем, какими средствами передвижения можно доставить эти громадные блоки к берегу озера, поскольку было очевидно, что в Санкт-Петербург их можно везти лишь водным путем. Так и не сумев удовлетворительным образом ответить на этот вопрос, я отважился задать его вслух; станционный смотритель, пожелавший стать нашим проводником, ответил мне, что для их перевозки дожидаются зимы, когда устанавливается санный путь. Глыбы настолько тяжелы, что поднимать их приходится с помощью домкратов и рычагов, потом грузить на сани и на санях доставлять на большие парусные суда, которые отвозят их в Санкт-Петербург.

Разглядывая все это с достаточно умеренным интересом, я внезапно обнаружил, что вокруг меня почти никого больше нет: последний из моих спутников, поза которого не позволяла мне распознать его, вот-вот должен был скрыться в глубине какой-то норы, вырытой у подножия холма из мраморной крошки.
Этот проход был образован — чего я не заметил вначале — вертикальной выемкой и вел внутрь скалы. В свою очередь углубившись туда и прошагав метров пятнадцать по узкому коридору, я оказался в огромном четырехугольном зале, стены которого были высотой около сорока футов и шириной около ста. Весь он был совершенно пуст.
Стены его были белыми, как снег.
В трех километрах от каменоломни, где добывают белый мрамор, находится другая каменоломня, где добывают зеленый мрамор. Наш станционный смотритель жаждал непременно отвести нас туда и восхвалял вторую каменоломню как нечто самое необычное на свете. Мы заключили полюбовное соглашение: я предоставил в его полное распоряжение моих спутников, а сам настроился вернуться в Сердоболь и заняться обедом.

Главная комната почтовой станции была превращена в огромную общую спальню, где мы и провели ночь, причем первую ее половину пили чай, а вторую — спали.
Во время этой короткой прогулки я установил один факт: все русские в Финляндии пьют чай, все финны пьют кофе.
Русские — ярые любители чая; финны — страстные поклонники кофе. Нередко можно видеть, как финский крестьянин проделывает путь в десять — двенадцать льё, отделяющий его от города, лишь для того, чтобы купить там один или два фунта кофе. Если содержимое его кошелька не позволяет крестьянину сделать столь основательный запас, он совершит странствие ради полуфунта, четверти фунта и даже восьмушки. В этом случае он почти всегда выступает посланцем всей деревни и каждому приносит его долю драгоценного товара.
В заключительной части моего путешествия в Финляндию мне два или три раза доводилось пить кофе на почтовых станциях либо в скверных гостиницах, где мы останавливались пообедать, и всякий раз кофе был превосходный, отлично приготовленный и необычайно изысканный благодаря высочайшему качеству сливок, которым обильные финские пастбища придают неповторимый вкус.

… В пути между Валаамом и Сердоболем мне исполнилось пятьдесят пять лет».


Это была поездка по Финляндии, о которой мы упомянули в главе 10, говоря о Валааме. По завершении финляндского путешествия Дюма  оставил экспромт, адресованный неизвестному человеку, затем отправился дальше, и никогда о нем упоминал. Имени адресата мы не знаем. Среди спутников Дюма нет человека с фамилией Робийяр. Если бы он был, то Дюма обязательно на этом сделал акцент, так как Робийяр был художник и фотограф. Следовательно, автограф Дюма с экспромтом был посвящен неизвестному для нас лицу. Похоже на обращение к женщине. Но в описании путешествия мы не увидим ни намека на некую спутницу. Я взял необходимое из текста Дюма, но в сети есть полная версия. Можно перепроверить. Давайте еще раз попробуем оценить четверостишие Дюма. Французского я не знаю, поэтому оставил французский текст, хотя переводили специалисты, не доверять мы не можем.

«Вы хотите, чтоб я изложил в двух словах воспоминание
О пяти днях, промелькнувших, как волшебный сон.
Вот, увы, и окончилось это путешествие!
Сохраните его в Вашей памяти.
А я сохраню его в своем сердце».
Близ Ладожского озера. А. Дюма

В группе есть спутник по имени Миллелитти, итальянец, Дюма не уточняет, случайный ли он попутчик или был с ними с определенной целью; в дальнейшем пути его не будет. Возможно, экспромт был написан ему, но случайно оказался в архиве Робийяра. Обращение в экспромте - к одной персоне, но нельзя исключать неточность перевода, потому что обращение могло быть сразу ко всем спутникам. Написал на листке, прочел вслух, и оставил на память новому знакомому. А тот сохранил, как реликвию. Возможно.
Выделяем: «Увы, кончилось это путешествие» - фраза, уточняющая предыдущие слова: «волшебный сон». То есть, именно путешествие является волшебным сном для Дюма. Следовательно, он об этом мечтал. Вот его внутреннее ощущение. Мечта исполнилась.

Уже в Петербурге его спросили «изложить в двух словах» впечатление о пяти днях путешествия, он изложил в двух словах: «волшебный сон». Мы подобрались к разгадке. Действительно, адресатом мог быть художник Робийяр, задавший вопрос Дюма. На вопрос Дюма ответил экспромтом, что для поэта всегда удобней, чем объяснять, что да как.
То, что Дюма – поэт, большинство людей не знает. Все его знают, как романиста. Начальные пьесы у него были в стихах, например, «Кристина». Его стихи можно найти в сети, в Париже первой его публикацией было стихотворение. Он так же, как Пушкин, записывал экспромты на французском, конечно, языке дамам, встречавших его в пути по России на приемах (жены генералов, губернаторов, привычка – вторая натура).

Теперь анализируем текст Дюма о путешествии. Фразы.
«В свое время я купался на одном конце Европы, в Гвадалквивире» - к сведению многих, эта река находится рядом с Севильей в Испании.
Я здесь, Инезилья,
Я здесь, под окном,
Объята Севилья
И мраком и сном…
Это стихотворение Пушкина от 1830 года. А вот слово «Гвадалквивир» прозвучало гораздо раньше.
«Ночной зефир Струит эфир, Шумит, Бежит Гвадалквивир…»
Дата: 1824 год. Год возвращения из южной командировки. Написано, словно нарисовано рукой художника, глядящего на модель:
«Вот взошла луна златая, тише… чу… гитары звон, вот испанка молодая оперлася на балкон…
Скинь мантилью, ангел милый,
И явись, как яркий день!
Сквозь чугунные перила
Ножку дивную продень!»
В этой реке, под шум которой Пушкин «наблюдал» испанку на балконе, Дюма искупался. Загадочное совпадение.

Фразы, говорящие о знании Дюма русских тонкостей
(Вкусы населения знает проживший много лет в этой среде человек)

«Правда, имея чай и пару кусочков сахара, размер которых колеблется от чечевичного зернышка до ореха, русский может обойтись без всего остального….
Русские — ярые любители чая; финны — страстные поклонники кофе…
Вопреки обыкновению русских ночей, в которых всегда остается что-то от зимы, эта ночь была удручающе жаркой и душной.
Я позавтракал огурцами, выдержанными в соленой воде - еда ужасающая для французского нёба, но весьма вкусная для русского.
Ничего подобного в России я еще не видел. Мне почудилось, будто я перенесся в Швейцарию
Заметим, кстати, что только в России можно встретить эти станционные дома, одинаковые по виду, где держат лишь самое необходимое… обязательном предмете обстановки, предмете в высшей степени национальном — всегда разожженном самоваре.
Все это предоставляется вам бесплатно: у вас есть на это право, коль скоро вы едете на почтовых и, стало быть, являетесь лицом государственным».

О русских священниках:

«Все они без исключения пьяницы и чревоугодники.
Монахини обычно благонравны. (Чтобы это знать и так утверждать, надо много лет прожить в стране, бывать в разных монастырях)

— Теперь видишь, как ты читаешь Евангелие, скотина! — восклицает он, подсовывая под нос священнику Библию и деньги. (Анекдот об императоре и священнике Дюма не мог знать, но мог знать Пушкин, читавший архивы).

Знание местных трав по-латыни:

«…травами этими были, главным образом, vaccinium myrtillus, hieracium auricula, solidago virguarea, achillea millefollium».
Тысячелистник, последний в списке, я угадал; остальные: черника, золотарник, а одно растение не сумел найти. Дюма оказался настоящим ботаником!

Знание финской поэзии:

«… виднеется церковь и очаровательные прогалины на дороге, подернутые голубоватой дымкой, которую я нигде больше не видел и глядя на которую понимаешь, откуда происходит мечтательность, присущая финской поэзии…
Возможно, это старый Вяйнямёйнен перебрался с океана на Ладогу».

(«… старый Вяйнямёйнен» - фраза из карело-финского эпоса «Калевала». Предки Пушкина по материнской и отцовской линии родились в Ингерманландии, где Лённрот собирал руны (ныне – Ленинградская область). На Ижорской земле выросла няня поэта Арина Родионовна, сказывавшая юному Пушкину сказки, сюжеты и образы которых вплетались затем в сказочное творчество поэта. Первая публикация «Калевалы» на финском языке была в 1835 году, перевод на русском в 1850-е годы).

Наслаждение Валаамом (виды, пища, все вокруг):

«Эта церковь, настоящая жемчужина и как произведение искусства, и по богатству отделки, построена лучшим, на мой взгляд, архитектором России - Горностаевым…
И поистине, то были сокровища, при виде которых пришли бы в восторг даже Лукулл и Камбасерес!..
Позднее я повсюду искал те присущие финским сумеркам нежные оттенки, что сохранились в моей памяти, но нигде больше таких не встречал.
Иными словами, я целый час промечтал под купой деревьев, не замечая, как течет время…
Нет ничего прелестнее этих крохотных бухт, в воды которых деревья окунают концы своих могучих ветвей: короткое, но буйное русское лето дарит этим ветвям крепость и жизненные силы…
Паломничество на Валаам — не из числа тех, которые в своей жизни совершаешь дважды».

Фраза, достойная рассмотрения:

«Стоит ему вернуться на родину - либо мачеху, либо мать, ведь у всякого путешественника есть какая-нибудь родина…».
… вернуться на родину - либо мачеху… – это о тех, кто покинул свою родину навсегда; да, таких людей было много, много их и сейчас; но такая фраза не будет принадлежать человеку, не покинувшему свою истинную родину; тот, кого ждет малая (где родился) родина (путешественник, турист), никогда не задумается о некоторых лицах – беженцах, мигрантах, переселенцах – размышляя о том, куда он вернется; он знает, что его ждет семья, друзья, родная природа, и он сравнивает место, где он находится, со своей родиной.
Но если человек попал от «мачехи» к «матери», то у него возникнут именно такие мысли.

Завершающие цитаты:

«… карьеры Рускеалы, ибо в основном именно там добывался камень, из которого построили Исаакиевский собор...
Глыбы настолько тяжелы, что поднимать их приходится с помощью домкратов и рычагов, потом грузить на сани и на санях доставлять на большие парусные суда, которые отвозят их в Санкт-Петербург».

Каменные карьеры, куда «нехотя» поехал Дюма. Интересное дело: оказывается, он знал, что из этого камня строили Исакиевский собор. Много ли русских это знает? Наверняка это знал Пушкин, написавший поэму «Медный всадник». Для строительства постамента притащили Гром-камень весом 1600 тонн, тащили полгода – по земле и воде. Мне кажется, сейчас не смогут такое дотащить. Пушкину были бы интересны вопросы, которые задавал Дюма. Ответы Дюма записал, теперь и мы знаем.

Но еще знаем, что финское путешествие дало нам настолько богатую пищу для размышлений, что мы с удовольствием поставим улику-ген: Волшебный сон.


Список улик-генов за 18 глав:

А. «Анжель». Андре Шенье. Апеллес. Анахорет. Атеизм. Аглая - Адель.
Б. Боже, царя храни. Бильярд.
В. Вольтер. Воспитанность. Великан. Валаам. Витт. Воронцов. Волшебный сон.
Г. Ганнибал. Гримо.
Д. Дева из Тавриды. Дуэль-шутка. Дон-Жуан и Командор.
З. Золотые рудники. Занд.
К. Костюшко. Картошка. 0,5 «Каратыгины». Кулинария.
Л. Лермонтов. Лестница. Лукулл. Лимонад.
М. Морошка. Магнетизм.
Н. «Нельская башня». Ножка.
П. Полина. Письмо военному министру.  Пороки. Подпись-перстень. Письма Пушкина и Дюма. Пальма. Пленные французы. Помпеи.
Р. Русалочка. Руссо.
С. Суворов. Сталь. Сан-Доминго. Снежная пустыня.
Т. Трость.
Ф. Фон-Фок.
Х. Ходьба голышом.
Ч. Черный человек.
Ш. Шахматы. Шашлык.
Я. Язык цветов.

Формула ДНКФ: (6)А(2)Б(7)В(2)Г(3)Д(2)З(3,5)К(4)Л + (2)М(2)Н(8)П(2)Р(4)С(1)Т + (1)Ф(1)Х(1)Ч(2)Ш(1)Я = 54,5

Анти-улики:
1. «Деятельность Дюма до 1837 года»: ДП1
2. «Рост»: ДП2
3. «Письмо Жуковского»: ДП3
4. «Каратыгины»: ДП4 (0,5).

Вероятность события:  54,5+3,5=58; 54,5 делим на 58, умножаем на 100 = 93,96%.

Для заключения достоверности ДНКФ необходимо иметь 99%, поэтому продолжаем искать новые гены «днкф».

Оглавление (предыдущие главы)
(Литературное расследование  «Дюма не Пушкин. ДНК»)
Глава 1. Предисловие. Уваров. ДНК. Дюма-Дюме. «Нельская башня». Первое путешествие. Суворов. Письмо военному министру.  Костюшко, замок Вольтера, Сталь, Полина.
Глава 2. Ганнибал. Период путешествия. Уваров. Описка в письме. Три письма.  Лестница. Выдержки об осле, театре и кислой капусте. Костер Яна Гуса. Наполеон.
Глава 3. Выдержки из швейцарского очерка: как жена спасла рыцаря; молочная ванна; шатер герцога; до чего довел Ганнибал; о бриллиантах и чем греются в Италии; «Анжель», «Анжела» и «Анджело»;
Глава 4. ДНК-Ф. Пороки. Воспитанность. Сан-Доминго. Лермонтов. Золотые рудники.
Глава 5. Морошка. Масоны. Рост фельдфебеля. Картошка.
Глава 6. Орден Станислава. Вариант для оптимистов. «Алхимик».
Мнение Андрэ Моруа. Мнение С. Дурылина. Подписи Дюма и Пушкина
Глава 7. Письмо Жуковского. Письма Пушкина и Дюма.
Глава 8. Фон-фок. Андре Шенье. Снежная пустыня. Черный человек.
Глава 9. Боже, царя храни. Апеллес. Ножка. Русалка. Пальма.
Глава 10. Руссо. Гримо.  Лукулл. Анахорет. Валаам. Шахматы.
Глава 11. Витт. Пленные французы. Помпеи. Лимонад. Шашлык. Атеизм.
Глава 12. Дева из Тавриды. Магнетизм. Каратыгины. Занд.
Глава 13. Подтверждение. Ходьба голышом.
Глава 14. Воронцов. Бильярд.
Глава 15. Дуэль-шутка. Кулинария. Трость.
Глава 16. Язык цветов.
Глава 17. Дон-Жуан и Командор. Аглая - Адель.

Продолжение - глава 19: http://proza.ru/2026/01/20/1409