Осколки

Бродячие мулы
Пришла пора вспомнить некоторые эпизоды из моей журналистской практики, это тоже разновеликие осколки жизни.
Едва я приехала из Мурманска в казахстанский Аркалык (центр Тургайской области) и устроилась в областную газету «Тургайская новь», как меня отрядили на совещание в облисполком. В повестке стоял вопрос о мерах по сохранению… Северного Ледовитого океана! Поражённая, я посмотрела в окно. На улице стояла испепеляющая июльская жара, на площади перед облисполкомом не было ни души. Какой ещё к чёрту Ледовитый океан! Но спустя минуту стало ясно, что негодяи местные сельчане своими фермами и утками-гусями загрязняют речку Ишим (шириной с десяток метров), его притоки, и всё вместе впадает в Обь, а она в Карское море. Так что действительно, как говорится, приехали в Северный Ледовитый…
После этого был не менее загадочный вопрос… о бродячих мулах. Говорилось, что их нельзя впускать в поселения и особенно необходимо оберегать от них незрелую молодёжь! Господи, чем бедные животные-то не угодили местным и почему они несут пагубу незрелым отрокам? Я вновь посмотрела в окно, но никаких мулов там тоже не увидела. Впрочем, постепенно из контекста прояснилось, что речь не о мулах, а о муллАх. Просто трудности произношения.
После работы я из временного прибежища у подружки отправилась в общежитие редакции. Оно было обыкновенной квартирой в такой же пятиэтажке напротив. Я позвонила в дверь на четвёртом этаже, и мне открыла приветливая плотная дева. Я окинула взглядом комнату позади неё и увидела прикреплённую к стене…  газету «Комсомолец Заполярья»! Ну нет, это уже слишком! То Ледовитый океан, то мулы, атакующие поселения, то мурманская «молодёжка»… У меня помутилось в голове, я чуть не упала. Дева представилась: Инна Улизко, училась на журфаке ЛГУ и проходила практику в «Комсомольце». Она тоже чуть не упала, узнав, что я прибыла сюда непосредственно из Мурманска!

Синие стрекозы
Или вот: еду однажды в совхоз, чтобы написать очерк о комбайнёре Иване Даниловиче. (Следует заметить, что всё происходит в Тургайской области, Центральный Казахстан). Сошла с автобуса, и надо с километр шагать до селения. Кругом полно людей, и все улыбаются, приветливо машут, кричат:
- Вот молодец – приехала! У тебя каникулы или просто выходные?
- Родители поди заждались! Не нарадуются теперь!
В ответ я им тоже машу и улыбаюсь – по правде, растерянно.
Вскоре парторг отвозит меня на полевой стан к Ивану Даниловичу, говорит:
- Вот привёз к тебе журналистку, поговоришь с ней?
Комбайнёр крайне раздражённо вопит:
- Какое «поговоришь»?! Бригадир с утра за запчастями уехал и до сих пор нет, комбайн стоит, время зазря теряю! – Поворачивается ко мне и вдруг соглашается:
- С этой… да, поговорю.
Позже оказываюсь дома у Ивана: его милая жена готовит обед, у порога играют маленькие сыновья, два белокурых близнеца. Жена показывает семейный фотоальбом, и я застываю в изумлении – чуть не на каждой странице Я! Их дочка – мой абсолютный двойник, теперь становятся понятными сердечные приветствия сельчан, внезапное согласие Ивана Даниловича общаться со мной. Жена сокрушается: дочь учится в техникуме в Целинограде, собирается замуж за немца по фамилии Каа… зачем я это помню, спрашивается?
В этом совхозе ещё много всего происходит. Идёт сенокос, я оказываюсь на развалах свежескошенной травы – аромат такой, что никаких французских духов не надо! Почти целую смену езжу с Иваном Даниловичем на его комбайне; жара, пылища страшная, поэтому прямо в голубой джинсовой юбке и голубой синтетической кофточке ныряю в синий Ишим, словно подлаживаясь под синих стрекоз и синих же зимородков.
А очерк об Иване Даниловиче у меня не получился, увы… Расписывать причину – жанр осколков не позволяет.

Кое-что о поцелуях

Для газеты беседую с начальником автотранспортного предприятия. Это неприятный молодой, очень толстый и очень потный казах. Завершив разговор, начальник склоняется, чтобы поцеловать мне руку. В этот момент я – крайне некстати – вспоминаю, что когда в позапрошлом веке барыням целовали руку, они чмокали молодых господ в лоб либо в темя. Подаюсь с этой целью к начальнику, а он, неправильно истолковав моё движение, захватывает толстыми мокрыми губами мои губы и целует меня почти что взасос! Не помню, как я вырвалась из этой западни, и вон бегом из кабинета!

Теперь – по ассоциации – о Юлии Гусмане. Кто же не помнит Юлика Гусмана, чуть не пожизненно сидевшего в жюри «Клуба весёлых и находчивых»? Он, правда, уже давно уехал к дочери в Америку. Но до этого – ещё более давно – Гусман обретался у моих друзей кинодраматургов Юлия Дунского и Валерия Фрида, так как не имел собственной квартиры в Москве. Обычно я прилетала из Казахстана в Домодедово к ночи, потом три часа ехала до Москвы и в самые глухие часы звонила в дверь Валерия Семёновича Фрида. Он торопливо открывал мне, быстро указывал на диван, а сам убегал досыпать. И всякий раз я ложилась в постель, нагретую Юликом Гусманом. Да, Фрид выгонял его на улицу прямо посреди ночи; мне было очень неловко, но Валерий пожимал плечами и пояснял, что делает это из педагогических соображений, мол, чтобы Гусман знал, что здесь вообще-то не гостиница, и пора бы ему поискать в Москве постоянное пристанище.

Уже после кончины Фрида, когда отмечалось его 80-летие в 2002-м году, я наконец-то увидела Гусмана воочию. Я записывала радиопередачу об этом юбилее, Юлик много и охотно говорил в микрофон о легендарной доброте моих старших друзей, граничившей с чудачествами: к примеру, как они нежно принимали у себя некоего «дядю Исачка», о котором не знали вообще кто он такой и откуда взялся. В однокомнатную квартиру Фрида набилось тогда человек шестьдесят или больше, и мы с сыном остались там ночевать, чтобы с утра попробовать вычистить эти Авгиевы конюшни. Пришлось трудиться весь день до вечера, и наконец мы спустились на лифте, я отворила дверь на улицу и нос к носу столкнулась… с Юлием Гусманом. Чувствуя себя его очень хорошей и давней знакомой, сделала движение поцеловать его в щёку, как вдруг растерянный и немного испуганный Гусман стал целовать меня в губы! После этого я буквально вывалилась на улицу и принялась безостановочно хохотать…


Тук-тук-тук
В каком-то совхозе меня прикрепили не к парторгу, как обычно, а к председателю месткома. Профсоюзный лидер оказался двухметровым гигантом, весом как бы не под 130 кг, чернявым, кареглазым, щекастым, с чёрной щетиной, тулуп весь в соломе, в щепках, под ногтями черным-черно, прямо Рогожин какой-то. Верная установке быть всегда и ко всем внимательной, я улыбалась и кивала Рогожину, вставляя в его бухающие речи «вот как!», «надо же!», «в самом деле?» и тому подобное. Вдохновлённый Рогожин растаял, бухал всё чаще и веселее. Когда мы обошли всё вверенное его профсоюзному попечению хозяйство и настала пора прощаться, Рогожин взял мою руку и обе свои руки, долго тряс её и приглашал приезжать снова и снова.
В ту пору я очень устала от житья в редакционном общежитии с тремя отвязными девицами, и подруга Роза предложила мне вместе с моим котом Поликарпом пожить в её пустой однокомнатной квартире; она тем временем съехала к своему жениху. Однажды вечером я читала, лёжа на своей раскладушке, как вдруг раздался звонок в дверь. Я никого не ждала и буквально подпрыгнула от неожиданности. Открыла дверь, и в квартиру ввалился… Рогожин! Габаритный человек-гора даже невзначай пихнул меня животом в комнату. Всё было на месте: тулуп в соломе и щепках, щетина, чернота под ногтями. Я было хотела спросить, как он узнал, где я живу, но предместкома забухал, как он искал, как он бежал, как наконец нашёл, прибавив, запыхавшись:
- А сердце-то тук-тук-тук!..
Он говорил, помогая себе ударом кулака по воздуху, вытаращив глаза, с выражением одновременно свирепым и как бы наставительным. Для усиления выражения он даже максимально сильно склонил голову набок. В этот момент кот Поликарп внезапно потерял интерес ко всей мизансцене и, подняв хвост трубой, потрусил на своё место. Очнулась и я; пробормотав сколько-то приличествующих слов, бесцеремонно открыла дверь и велела гостю выметаться прочь. По его большому лицу скользнула целая симфония чувств: несбывшихся надежд, поруганных упований, тень унижения и ужасного горя… Он ушёл, я затворила дверь.
Я часто потом думала, как, должно быть, вечно презрительны и невнимательны были к нему женщины, если он принял самую обычную приветливость за аванс будущей сердечности, привязанности, а может быть, и любви… И я представляла, как он едет в свой совхоз, как в отчаянии и досаде бьёт одним кулаком по другому и плачет, мотая головой в надежде, что слёзы незаметно для посторонних разлетятся прочь. Было жалко человека-гору, но что поделать!..

А поговорить?
Немного о журналистской «кухне». Вы не поверите, но люди обожают рассказывать о себе да и просто общаться. На телевидении в Павлодаре (Казахстан) работала моя коллега некая Валя Ланцева, она потом была в пресс-пуле у Ельцина. Так вот ребята-телевизионщики рассказывали: подъезжают к павлодарской остановке автобусов, пассажиры, как обычно, скучны, угрюмы и разобщены, и тут Валя подбрасывает им животрепещущую тему (типа о чём там думают, в Верховном Совете этом), немедленно начинается жаркий диспут, все вопят, раскраснелись, глаза сверкают, автобусы подъезжают и отъезжают ни с чем, люди в автобусах сворачивают шеи, пытаясь понять, что происходит на остановке. Телевизионщики, покидая это вечевое поле, видят, что остановка бушует только ещё сильней!
Однажды и мне на радио в Твери понадобилось к Дню семьи записать голоса улицы. Я тоже выскочила на ближайшую автобусную остановку, там скучал одинокий дядечка, и я стала расспрашивать его о домочадцах. Тихо сияя, дядечка тепло, но кратко прошёлся по жене, сыну, дочери, внуках, но всерьёз и надолго остановился на жизнеописании и психологическом портрете любимой невестки. Я поняла, что это чудо чудное и диво дивное (невестку), по выражению Герцена, «обычное слово не берёт». Пришлось придумывать причину, по которой мне незамедлительно нужно отбыть в Дом радио.
А как наш народ находится, если что! Однажды синоптики пообещали аномально морозную зиму, останавливаю на улице дедулю и спрашиваю:
- А вы не боитесь суровой зимы?
Дедуля тотчас:
- Да мы-то и Николо-Малицы не боимся!
Это – на минутку – здешнее кладбище.
Спроси о том же меня – зависну в раздумье, стану прикидывать и то, и это… А дедуля – орёл!

На каждом шагу провокации
Раз поехала в совхоз к одному рационализатору-армянину, фамилию не помню – пусть будет Мелкумян. Он славился разными усовершенствованиями так называемых подвесных орудий к сельхозтехнике. Пытаюсь его разговорить, но Мелкумян отделывается одним-двумя словами, технической абракадаброй, скукотень. Применяю тогда своего рода «эстетику провокации», а именно отвожу взгляд в сторону и как бы про себя сетую: не понимаю, мол, как можно заниматься такой скучной рутиной – гайки, болты, шурупы, сдохнуть можно. И тут Мелкумян внезапно преображается, вытягивается во весь рост, почти кричит:
- Да я с работы приду, скорей перекушу – и к чертежам до самой ночи! И то, что никак не получалось, вдруг – раз! – и открывается во всей красоте! Все спят, я полушубок накидываю, голыми ногами в валенки и во двор! Ору, смеюсь и прыгаю от радости, вокруг никого, только небо в звёздах, да пёс в удивлении из конуры вылезает, а вы – «скучища»…
В какой-то день пришла в организацию взять интервью у директора. Он как раз распекал подчинённых, грохотал на всё здание, весь красный, глаза выкатил, слюной брызжет. Ко мне обернулся: чего, дескать, надо?
Тут уж я делаю следующее: неторопливо сажусь к директорскому столу, подпираю щёку ладошкой и очень тихо спрашиваю:
- А вы сами-то откуда родом будете?
Директор ошарашен, оседает, сдувается, бледнеет и начинает свою «повесть временных лет»: тут и мама с папой, и школа с дружками, рыбалка у бабушки в деревне и так далее. Делюсь с вами журналистским методом, мне не жалко, но есть одна рекомендация: не вздумайте спрашивать мужчину о службе в армии – это всё! Рассказа хватит не то что на два часа или на два дня – на целых две недели!..

Шили
«За каждым письмом – человек», - наставлял нас редактор газеты Набоков. Правильно наставлял. И однажды вручил мне письмо одной учительницы русского языка (назовём её Роза А.) из самого отдалённого района Тургайской области – Джангильдинского. Учительница жаловалась, что её сживают со света коллеги-учителя, настраивают против неё родителей и прочих аульчан. Редактор подписал мне командировку в посёлок Шили. Туда лучше всего было лететь на маленьком самолётике – Ан каком-то. Жаль, с высоты не видно было премилых сурков, а вот вдоль железной дороги их всегда было великое множество. Я недавно приехала в Казахстан, но уже знала, что сурки не повреждают культурные посевы (это злая напраслина), а любят только молодые сладкие побеги дикорастущих степных.
Самолётик подбежал по довольно приблизительной полосе к самому «аэропорту» в виде покосившейся сарайки. Поодаль паслась шелудивая коза с облупленным боком, которая заодно с выцветшим матерчатым конусом-флюгером как бы являла символ несчастного, заброшенного Шили.
Но на поверку аул оказался довольно приглядным, с высокими деревьями и аккуратными белёными домиками. Высокий худощавый парторг совхоза сказал, что я остановлюсь в его доме, поскольку гостиницы в ауле нет. В чистой маленькой комнатке дома меня поджидали две старшие дочери парторга – Алия и Асия. Здесь наблюдалась лишь одна кровать со спальными принадлежностями – матрасами, одеялами и подушками – до самого потолка. Я спросила, где я буду спать, и девушки вполне серьёзно кивнули на самый верх кровати, под потолок. Я ужаснулась, но испугалась ещё больше, когда Алия принесла бутылку «Столичной», гранёный стакан и… предложила мне выпить! Я замахала руками, но обе казашки были неумолимы, давая понять, что я просто капризничаю, а на деле, конечно, страстно мечтаю разговеться водочкой, и пора бы мне уже прекратить эту глупую игру. Ну, потом они кое-как от меня отстали, а я только гораздо позже поняла, что сёстры скорее всего девушки-острословы, которые участвуют в традиционных национальных состязаниях выдающихся хохмачек.
Наутро я встретилась с автором письма – учительницей Розой А., невысокой милой молодой женщиной. Она не стала повторять написанного в жалобе, лишь сказала, что искренне не понимает такого отношения к ней коллег. Сосредоточилась же учительница на проблемах преподавания русского языка… как иностранного. Эта новость меня просто сразила: мне и в голову не могло прийти, что у нас в СССР русский язык где-то может считаться иностранным! А Роза продолжила: трудно учить русскому в чуждой языковой среде (эге, это как нас учили английскому или немецкому в русском окружении!), и она, Роза, просит детей дома хотя бы чаще включать и слушать радио на русском…
Далее я приступила к журналистскому расследованию. Да нет, на филфаке нас этому не учили – возможно, учили на журфаке, я не знаю. Мне же пришлось действовать с точки зрения здравого смысла, да ещё с помощью, как мы говорили, «системы», куда, как считалось, входили: классическое образование, общий гуманистический настрой, кое-какая эрудиция и запойное чтение книг. И я все три дня носилась туда-сюда по аулу, возвращаясь в дом парторга лишь к вечеру. Ко мне также явилась однажды депутация казахских подростков, которые волнуясь, но на приличном русском (молодец Роза!) стали уверять меня, что учительница у них очень хорошая, добрая, и нельзя её никому давать в обиду. Я пообещала не давать.
Несколько летучих впечатлений из аула Шили. Однажды вечером – усталая, я сбилась с пути в доме парторга и вдруг остановилась в ошеломлении в одной из комнат. Там на полу вокруг керосиновой лампы лежали мальчики и девочки, всего с десяток, и сосредоточенно делали уроки. Алия и Асия пояснили – это их младшие братья и сёстры. Нет, но каково воспитание! Ведь в доме с эдакой кучей детей всегда стояла такая тишина…
Во всём Казахстане знали: в Джангильдинском районе бешбармак почему-то варят весь день до часу ночи. Рассказывали об этом с неизменной улыбкой. Подумала: поскольку в республике чрезвычайно низкая плотность населения (половина или даже треть человека на квадратный километр), то здесь, как в Исландии времён эпоса «Старшая Эдда», слухи молниеносно летят от хутора к хутору, точнее от аула к аулу. Но, наверное, это всё моё личное мифотворчество. Так или иначе, я в ауле Шили ни разу не дожила до раздачи бешбармака и все три дня только пила чай с баурсаками – это такие шарики дрожжевого текста, жаренные во фритюре. Под конец, казалось, все вокруг слышат, как во мне бултыхается один чай с этими самыми баурсаками.
В ту пору в стране в моде были так называемые ученические производственные бригады. Парторг договорился, что меня отвезут на джайляу (это такой распадок в степи, пастбище с речкой и богатым разнотравьем), где как раз и располагалась ученическая бригада. В качестве переводчика со мной выдвинулся молодой зоотехник, слывший большим знатоком «великого и могучего». Над бригадой доглядывал строгий аксакал – это чтобы не было баловства среди школьников. В отдельных юртах для мальчиков и девочек лежали роскошные ковры, стояли прекрасные полированные кровати, в каждой юрте был большой цветной телевизор, правда, не работающий по причине отсутствия электричества – стоял для общей красоты. Всё равно молодцы местные партия и правительство в такой-то заботе о подрастающем поколении. Тут же к нам с зоотехником на справных лошадках прискакали две девчушки-красавицы, белозубые, со смуглым румянцем во всю щёку, с блестящими чёрными косами. Я спросила, чем они тут занимаются, каковы их животноводческие успехи. Зоотехник перевёл. Девчушки покивали и затараторили: быр-быр-быр-быр-быр; и так минуты две или три. Зоотехник перевёл:
- Пасут лошадей и овец.
Затем, подумав, добавил:
- Говорят, им нравится.
Я поняла, что от великого знатока русского языка я ничего больше не добьюсь. Мы тепло попрощались с девчушками, и они весело ускакали на выпаса.
В редакции пообещали, что через три дня за мной пришлют редакционный газик. Машины до ночи я не дождалась, уснула как убитая. Шофёр Николай из-за трудностей перевода с местными проехал Шили и умчал на какое-то отделение за шестьдесят километров. Там ему указали на ошибку, и он вернулся на центральную усадьбу совхоза, это ещё шестьдесят км. Усадьба тонула в темноте, так как в полночь свет там отключали. Николай перебудил кучу народа, пока нашёл дом парторга. На стук вышел старый приветливый дедушка, Коля сообщил ему, что нужна такая-то журналистка из Аркалыка. Улыбчивый старичок понятливо покивал, как вдруг ушёл в дом и закрылся на все запоры! Тут уж Коля, осатанев, нащупал на земле какую-то палку и стал что было мочи дубасить в двери и даже в окна. Меня принялись будить сёстры Алия и Асия, я в панике стала собирать свои вещи в толстый кожаный портфель и в темноте засунула туда носовой платок какой-то из сестёр. Нас потом в машине замучил густой цветочный запах духов, шедший от платка; казашки тогда любили душиться на совесть. Алия, чудом как-то явившаяся в наше редакционное общежитие, объяснила, что я – как гостья – могла взять у них в доме на память что угодно, а не только какой-то жалкий платочек…
В райцентре Тургай Николай остановил машину, чтоб я немного поспала. Проснувшись, я увидела в окно часть выгоревшей ковыльной степи, глинобитные домики, из одного такого вышла старая бабушка (апайка) в чапане и длинной юбке, в высоком белоснежном тюрбане, принялась разводить огонь между двух камней, ставить чайник, мимо шли коровы, их ботала на шеях издавали вразнобой плоские жестяные звуки…
Я написала большой очерк по письму учительницы Розы А. Из района ответили, что её вроде бы оставили в покое. Работая над очерком, я вспомнила, что в ауле мне намекали: мол, тамошние тётки боялись, как бы Роза не соблазнила их мужей. Эту новеллу я проигнорировала, да мне бы и не разрешили поднимать её в партийной печати. Позже, уже во время перестройки, знакомые татары говорили, что казахи исторически их всегда недолюбливали, и потому-то, мол, на Розу и взъелись в казахской глубинке. Всё – как всегда – оказалось гораздо сложнее, чем представлялось мне, начинающей журналюге, да что уж там! В воспоминаниях же отложился один только волшебный заповедный степной край…

Как-то раз в Кийме
Вряд ли кто знает о Тургайской области Казахстана, а тем более о райцентре Кийма в этой самой области. Невообразимая глубинка. И вот я приехала туда тёмной ночью, то есть приехала на станцию, а от неё надо было с километр или два добираться пешком. Я у кого-то спросила, где гостиница, едва видимый собеседник просто дал отмашку рукой, мол, шагай вперёд. Я пошагала и вскоре нагнала невидимую группу людей справа от себя. С десяток человек шли и негромко переговаривались между собой… по-немецки! Я в страхе оглянулась: кромешная темень и лишь оживлённое гав-гав на немецком языке. На мгновение показалось, что я в прошлом, идёт война, кругом враги, но потом я очнулась: ну да, в Кийминском районе компактное проживание высланных сюда во время войны этнических немцев – вроде бы из Поволжья.
Гостиница оказалась странным кирпичным строением: стены толщиной в метр, окна узкие, как бойницы – не иначе это путевой домик, построенный какой-нибудь декабристкой. Я была в подобном доме у двоюродной сестры в деревне Пилюгино Оренбургской области, говорили, что его построила княгиня Мария Волконская, когда ехала за мужем-декабристом в Сибирь. И было так странно просыпаться в кийминской комнатке, где высота была больше, чем её длина. И было так изуверски холодно – как холодно и посейчас в домах наших райцентров с негодным центральным отоплением.
Днём я была в каком-то совхозе, вернулась в гостиницу вечером. За конторкой с ключами не было бледной лимфатичной администраторши; она, впрочем, виднелась на кровати за упомянутой конторкой – в белом платочке, вся такая стёртая, мучнистая; постель её запомнилась тоже невиданной крахмальной белизной. Под одеялом с белоснежным пододеяльником был кто-то ещё, он деловито возился на тётеньке в платочке. Она же – что значит немка! – продолжала при сём дежурить, строго в очках кивнув мне на ключ от номера, а затем строго же пронаблюдав, как я поднимаюсь по лестнице…
И ещё один эпизод из Киймы. Мне о нём поведал мой сосед по Аркалыку, центру Тургайской области; сосед служил в КГБ. Он рассказал, как один дедушка долго добирался до Киймы из Белоруссии. Ему предстояло ещё ехать на автобусе до совхоза, где жила с семьёй его дочь. Пока автобус набирал пассажиров, дедуля вышел поразмять ноги. И вдруг он видит, как мимо него по дороге проходит очень какой-то знакомый мужик. До деда доходит, что это бывший полицай в их белорусской деревне, где он стрелял во всех подряд, а потом и сжёг деревню дотла – за связи с партизанами. Старик охнул, но сообразил пойти за злодеем, проследить, где тот живёт.
Приехал к дочери, порадовался встрече, живёт потом и места себе не находит. Дочь пристала – расскажи да расскажи. Он рассказал, а дочь говорит: нет ничего проще, идём в сельсовет, оттуда позвоним в районный отдел «конторы глубокого бурения». Так и сделали, гэбэшники потом свозили бывшего полицая в Белоруссию, оставшиеся в живых сельчане его узнали, и ему конец пришёл. Вот ведь, забрался бог весть куда, за тысячи километров, в Тургайскую область Казахстана, в крошечный посёлок под названием Кийма, думал – схоронился навеки, ан возмездие в виде старенького деревенского дедушки его и здесь настигло…

Сюрпризы мозга
Известный нейрофизиолог Татьяна Черниговская много раз говорила о том, что в мозге хранится (и никуда не пропадает) ВСЁ. Вот она замечает кисть на портьере на спиной у журналистки и говорит, что эта кисть теперь навек поселилась в её мозгу. Почему? Зачем? Да ни за чем, поселилась, ни у кого не спросясь, и сидит там. Но мозг не только фиксирует и хранит какую-либо информацию, но и сам создаёт нечто. Я в этом убеждена, потому что неоднократно замечала подобное, хотя Татьяна Черниговская говорит об этом вскользь, относя сие к галлюцинациям.
У меня такое случалось не раз, и я писала об этом в своих мемуарных заметках здесь, на Прозе.ру. В «Ключе», где я просила любимого человека, давно умершего, откликнуться где бы он ни был, и он вдруг как бы совсем близко назвал меня по имени. В очерке «Огни далёких деревенек» какой-то мужской усталый голос внутри моей головы произнёс: «Мать и отец» - опять-таки очень кстати. В день кончины любимого университетского преподавателя почему-то накануне ночью принялась перечитывать все публикации о нём в Интернете. А ещё когда училась и была влюблена в него, на лекции шёпотом говорю подружке, что он сейчас внизу у киоска Союзпечати. Раздаётся звонок, бежим на первый этаж – он действительно стоит возле киоска. Или, например, в общежитии сообщаю той же подружке, что сейчас возлюбленный беседует возле почтамта с приятелем, а тот держит на поводке пса-сеттера. Сломя голову несёмся туда: разумеется, вот он, с приятелем и сеттером.
Несколько дней после его смерти сильно горевала, как вдруг на тринадцатый день поздно вечером что-то как будто крутнулось в мозгу, и перед мысленным взором возник университетский «аппендикс», коридорчик с четырьмя аудиториями, мы, студенты, толпимся у стены справа, напротив плотная масса заочников; ждём когда откроют двери в аудитории. И вдруг в проходе между очниками и заочниками возникает дебелая дева с драными, плохо осветлёнными волосами с чёрными проросшими корнями, дева ступает горделиво, как бы с победной улыбкой на устах, а за нею плетётся он, мой любимый, дева словно тащит его за собой рыже-чёрным затылком, с которого он не отводит взгляда своих мутных, ничего не выражающих глаз. Это правда было много лет назад, но мозг всё это представил очень живо, с эффектом присутствия: душный темноватый коридорчик, запах пота и пыли, мой предмет обожания в образе тупого зомби, почти животного… Позже я поняла замысел мозга: он оберегал меня от вредных иллюзий, от попытки создавать кумира без должных на то оснований, хотя во всём остальном любимый  был, несомненно, учёным, преподавателем и человеком замечательным.

Галлюцинации?
Воссоздание мозгом, условно говоря, иной действительности было у меня много раз. Особенно запомнился случай в больнице. Я любила устраивать в палате ради избавления от скуки разные опросы. Справа от меня лежала волевая дама с зычным голосом, говорила, что возглавляла на заводе службу главного технолога. Я у неё спросила, испытывала ли она когда-нибудь мгновения ослепительного счастья. То есть «без дураков», как требовал от друзей Ширвиндт в «Иронии судьбы». Чтобы это было счастье беспримесное, вот именно что ослепительное. Для облегчения задачи привела в пример себя: я такое счастье испытала трижды: когда выиграла городскую математическую олимпиаду в девятом классе и попала на олимпиаду областную, когда поступила в университет и когда родился мой сын. Дама кивнула с пониманием, а затем рассказала, как ей дали бесплатную профсоюзную путёвку в Дом отдыха в Сочи. Дом представлял собой пятиэтажное здание, и на четвёртом этаже была обширная рекреационная зона, слева небольшая эстрада, на которой каждый вечер все желающие упражнялись в похабных анекдотах с матерщиной. Было очень весело, все ржали как лошади, уверяла дама. Справа было ещё веселее: там народ толпился у дырки, в которую виднелась комната каждый вечер с разными парочками, усердно занимающимися любовью. Рассказывая, соседка сама чуть не плакала от смеха, но, к счастью, её позвали на процедуры, а то она из доброты душевной собиралась поделиться со мной двумя-тремя солёными анекдотцами.
Я сидела почти в полуобмороке от такого «ослепительного счастья», как тут в палату вошла другая соседка – Эмилия, претенциозная, покушавшаяся на знание интеллигентского политеса. Я принялась с возмущением излагать фабулу дела с технологом. И вдруг Эмилия, тонко улыбнувшись, сказала, что тоже может предъявить парочку забористых анекдотов, но смягчённых известным Вовочкой. О господи, это было выше моих сил: кто меня окружает, с кем я тут делю пищу и кров?! Я сказала Эмилии, что никак не ожидала от неё такого низменного уровня… как вдруг её кровать стремительно от боковой стены поехала ко мне, Эмилия практически нависла надо мной, она орала, что сейчас пойдёт в коридор и расскажет всем какой такой у меня «уровень». Я же, поражённая, разглядывала её рот с длинными узкими зубами с тёмно-коричневыми боковыми краями, понимая, почему Эмилия всегда не говорила, а почти шепотом бубнила своим ротиком в виде куриной гузки…
Ну да ладно, зубы – а каким образом ко мне рванула её кровать?! Я потом рассказывала об этом разным людям, они вежливо, но недоверчиво кивали…
Как-то лежала в местной тверской больнице. Дело было ранней весной, а значит ещё не дачный сезон и значит в отделении одни бабушки. Вечером в палате разыгралась политическая полемика, бабушки со времён крымнаша начисто распропагандированы телеящиком, одна я против. Наутро пришла лечащая докторица, спросила, что за шум был. Тётеньки все уставились на меня, и я честно призналась, что шум затеяла я и что я в оппозиции. Докторица молча стремглав – нисколько не преувеличиваю! – выбежала из палаты. Соседки тотчас переменились: стали предлагать кто виноград, кто шарлотку… как так, почему? Знающие люди объяснили, что это типичная реакция обывателей: а ну как ситуация качнётся в мою сторону? Ведь и молодая докторица, не чета же пенсионеркам, явно испугалась оппозиции и ударилась в бега.
Пришло время мне выписываться. Традиционно нежно со всеми прощаюсь, желаю поскорее выздороветь. Соседки – кто задумчиво, кто растерянно-пристыженно – кивают. Уже выйдя, спохватываюсь: ближайшая соседка Галя (у нас особые отношения) осталась лежать спиной ко мне, и её реакции на мой уход я не знаю. Закрываю глаза, и вдруг мозг перед моим внутренним взором резко разворачивает Галю ко мне лицом, и я вижу в её лице даже не просто печаль, а глубокую муку оттого, что я покидаю её – скорее всего навсегда. Как ни странно, на мою душу снисходит спокойствие, спокойное удовлетворение, хотя ведь это произошло не в реальности, а всего-навсего в моей голове…

Обмираю над каждым
С некоторых пор со мной происходит нечто необъяснимое при взгляде на деревья. Причём не на «культурные» деревья на наших дачах, а именно на «дикие», лесные в общем. Я давно поняла, что из всех земных растений больше всего люблю именно деревья – прямо как Марина Цветаева, которая писала: «И, чем больше узнаю людей — тем больше люблю деревья! Обмираю над каждым. Я ведь тоже дерево: бренное, льну к вечному. А потом меня срубят и сожгут, и я буду огонь…» Нет, я себя не сравниваю с деревом, но над деревом часто тоже обмираю. Нет, не над каждым, а вот взгляд мой внезапно вырвет из массы деревьев, из необозримой тайги какое-нибудь тоненькое, кривоватое, хлипкое деревце – и всё, я пропала: меня всю с головы до пят пронзает пожар, истома, сладость, потрясение сродни оргазму! Я вспыхиваю, закрываю глаза, боясь, что происходящее со мной заметят окружающие. И так случается всякий раз, когда я еду с дачи и на дачу по трассе, утопленной в сосновом бору с редкими болотистыми кружками, где и случаются тонкие кривоватые деревца – сущая моя погибель. Или моё телесное наслаждение – это как посмотреть.
Однажды я пошла за грибами и прямо наткнулась на такую ничтожную, по правде говоря, осинку и вспыхнула, и затрепетала не хуже той же осинки. У меня в корзинке был лоскут ситца, я оторвала краешек вроде ленточки и повязала на стебель деревца. После этого в ночи мне стало представляться, что лес (а это единый организм) понял: эта осинка – особая, она важная избранница человека. И потому лес отсосал вокруг неё лишнюю болотистую водицу, убрал зряшные прутики, открыв вершинку осины солнцу, и деревце ожило, выпрямилось, распушилось, куда как похорошело!
И вдруг меня послали в командировку примерно в том направлении, где росла эта моя сестрица. Была зима, я сошла на глухом полустанке, меня приютила до утра какая-то обходчица. Волнуясь, морозным утром я вышла из будки обходчицы, но это был всего только расчищенный порожек в один квадратный метр, а вокруг немыслимые снега выше человеческого роста, какая там осинка! Я стояла и плакала, посылая мысленный привет деревцу, с которым породнилась в конце лета…

Только не спать!
Одна ли я заметила, как на сидячих колясках разъезжают пацанята в год, полтора и два года от роду, короче малюсенькие совсем. Их, конечно, возит кто-то из взрослых. У переднего края сиденья есть металлический прут-ограничитель, чтоб дитя ненароком не выпало. Обращаете ли вы внимание, как сидят эти малыши мужескаго полу? Сидят они очень пряменько, максимально приблизившись к ограничителю. Они то и дело ёрзают на сиденье, дабы не дай бог не приблизиться к покатому изголовью. Малыши частенько оглядываются на ненавистное изголовье и облегчённо вздыхают, удостоверившись, что оно далеко. Но всё равно на всякий случай почти сползают ножками под ограничитель, лишь бы никто не заподозрил, что они не прочь улечься на изголовье и – о ужас! – чего доброго не прочь уснуть! Ну уж нет, с них хватает домашнего кошмара с этим вечным «ничего не поделаешь, пора, пора спать». Малышня не понимает, но инстинктивно чувствует, что сон – это маленькая смерть. То ли дело вот так прямо, гордо, мужественно, бесстрашно, неумолимо сидеть, крепко вцепившись в металлический прут, который в их воображении почти руль, контроллер, штурвал корабля! Смотришь на этих оловянных солдатиков и мечтаешь, чтобы и в дальнейшей жизни они никогда не прогибались, тем более не ложились в пугливой немочи по чужому злому приказу.

Пухопад
На улице тополиный пухопад. Пушинок так много, и они ведут себя так непринуждённо, даже озорно, словно воздух – их постоянное природное обиталище. Они густо запорошили целую сливовую ветку, как бы укоряя сливу за её скупое цветение в начале весны. Умная ворона пережидает пуховый карнавал под развесистым деревом в густой траве. Поодаль её подруги похваляются красотой своего вокала, довольно, впрочем, однообразного.
Девочки, девушки и женщины именно к этому дню приурочили освобождение от причёсок, включая маленьких девчонок лет восьми-десяти, которые расплели косички и распустили длинные полотнища по преимуществу русых и шатенистых волос. Пушинки наперегонки принялись садиться на эти живые блестящие площадки.
Иные упрекают меня в антропоморфизме – мол, я всё чересчур очеловечиваю. Да нет, я просто вдумываюсь в смысл происходящего. Сейчас, например, вижу, как сидящие на крышах огромных домов чайки вглядываются в глубину прозрачного воздушного океана, где кружат его невесомые пушистые обитатели.

Нейросети
Поставила на окно цветок цикламен – как знак, что явка провалена. Но и без цветка никто не приходил и не приходит. Сижу дома одна.
Местные легковушки притулились возле решетки учебного центра. Заметила, что они собираются масть к масти – белые к белым, чёрные к чёрным. На днях к белой самозванно пристроились две чёрных, но белая быстро их прогнала.
За окном проезжая часть с тротуаром. По проезжей части кроме машин ездят электросамокаты. На них впереди всегда девушка, сзади молодой человек. Оба абсолютно неподвижны, никогда не разговаривают, не обмениваются взглядами. Похоже, это современные зомби, а может, персоналии дневного дозора. Разноцветные курьеры кажутся их негласными помощниками.
Сотни проходящих по тротуару собак словно бы приказали своим хозяевам раздеться до футболок, сами же щеголяют в жилетах, пиджаках и даже в комбинезонах. Здесь же разъезжает малышня на простых самокатах. Особенно поражают маленькие девчонки лет трёх-четырёх. Они проносятся с первой космической скоростью, всегда отталкиваясь от земли левой ногой. На их маленьких лицах неземная решимость оторваться наконец от докучной планеты.
Почему-то я уверена, что нейросети уже действуют вовсю.


Куда задвинул нас коллайдер

В нашем семейном кругу зашёл разговор о переменах в окружающей действительности. Сын нашёл их поразительными. Скажем, телефоны: давно ли они из простеньких «раскладушек» превратились в полноценные карманные компьютеры заодно с видео- и фотокамерами? А мобильные банки, заказы товаров, вызовы курьеров, стекольщиков, сантехников, электриков и так далее – и во всём этом разбираются уже даже бабушки! А стремительное развитие нейросетей? Они уже вовсю ваяют отличные сюжеты и почти не делают ошибок в ударениях…
Незаметно перешли к бурным климатическим изменениям. Совсем недавно метеорологи ломали копья: грядёт ли похолодание или – напротив – глобальное потепление? Некоторые из них, явно политически ангажированные, успокаивали: мол, до заметных изменений пройдут десятки лет, может, и полвека… щас! Прямо на наших глазах климат изменился в какие-нибудь лет пять: снег в Сочи и Саудовской Аравии, засуха и голод в Иране, повсеместные наводнения и землетрясения… Я припомнила, что у нас на дачах уже лет десять назад наблюдалось северное сияние, и это в средней полосе России! Невестка поделилась потрясающим наблюдением: она выросла в деревне Васильково (Тверская область), и всегда луна вставала над улицей Молодёжной, как вдруг она стала вставать над улицей Центральной! Я тоже вставила свои три копейки – сказала, что у меня давнее подозрение, что как бы слегка сдвинулась земная ось…
(Тут я в разговоре ушла немного в сторону бабочки Роберта Шекли, заметив, что молодёжь в соцсетях, ещё совсем недавно упорствующая в ереси безграмотности и приверженности к так называемому олбанскому языку, третирующая меня как «граммарнаци», резко, буквально в одночасье отказалась от олбанского и стала завидовать адептам классической грамотности).
Поговорили мы и о том, что от нас буквально всё скрывают. Например, о количестве жертв глобально жаркого лета 2010 года (когда и я схлопотала обширный инфаркт), об общих потерях от ковида и о многом другом. И тут невестка припечатала нас своей поразительной догадкой: ведь почему-то в прессе было столько треска об адронном коллайдере, как вдруг – раз! – как отрезало, ни звука. И вот она, невестка то есть, уверена, что пресловутый коллайдер как бы схлопнул нашу предыдущую реальность и вбросил планету со всем содержимым в реальность другую. А нам ведь говорили, что таких реальностей неисчислимое множество. Вот откуда столько поразительных изменений в окружающем, и эта начавшаяся война…
К слову, известный нейрофизиолог Татьяна Черниговская абсолютно серьёзно считает, что человечество сошло с ума, настойчиво и последовательно угробляя планету, свой единственный дом. Она же справедливо замечает, что вокруг нас совершенно другая цивилизация – прежде всего в силу развития ИИ. Так что всем нам в наступающем году я желаю как-то правильно освоиться в этой новой цивилизации (или в другой реальности?) – без ущерба для себя, близких и для планеты тоже…