Ботинки

Винсент Ван Гог "Башмаки" (1886)

В апреле я стал готовиться к новому рабочему сезону. В кладовке из нижнего отделения потянул на себя пакет с обувью. Всё-таки правду говорят, что сколь необъятна кладовка, а всё равно заполняется под завязку и нужными вещами, и разным хламом. Однако за пакет зацепился второй. Из него выпали незнакомые мне ботинки: крепкие, почти новые, даже с чистыми шнурками. Когда-нибудь и они будут похожи на вангоговские. «Отдельное изделие, если им пользоваться, изнашивается и истрачивается; но вместе с этим использованием и самое использование используется, изнашиваясь и делаясь обыденным». (с) Моим ботинкам ещё далеко до обыденности, они находятся в том золотом периоде, когда ноге комфортно, а взгляд, время от времени брошенный на новьё, поднимает настроение и зовёт к трудовым подвигам.
Примерив, я понял, что ботинки на два размера больше моего.

Чтобы понять, как они оказались в моей кладовке, я сел на стульчик и стал методично раскручивать цепочку воспоминаний. Так, сезон за сезоном, я мысленно добрался до начала декабря 2021 года. Меня тогда с напарником Николаем вызвали в Рождественский храм Санкт-Петербурга на срочную работу, свою основную я закончил ещё в октябре. С Колей Бородой, — так все его зовут, — я работал на строительстве и восстановлении православных церквей уже больше десяти лет. Он профессиональный строитель, рослый и крепкий, лет сорока пяти, с чёрной бородой, и лёгкий на подъём, как на работу, так и на рыбалку. Он присылает мне фотографии: в лодке с рыбаками-монахами, на суше со здоровенной щукой, в компании научных работников, сотрудников ФСБ и полиции (с кем только он не познакомился на восстановлении алтаря в Леушинском подворье Иоанно-Предтеченского монастыря), со священниками (он как-то возил с ними гуманитарную помощь в приграничные районы), — и прочих, и прочих. И ни одной фотографии за работой. Моменты его трудовой деятельности обычно ловлю я, когда местонахождение наших объектов совпадает.
Для Коли привычно посадить жену с сыном в свою старенькую «Сузуки» и рвануть, например, в Дивеево. Когда он садится в машину, японка словно вздыхает от тяжести, и, покряхтев, сливается с хозяином в одно целое. Ещё бы, они вместе накатали более шестисот тысяч километров. Он мечтал:
— Догоню до миллиона, — японцы поменяют на новую машину.

Пандемия страха от коронавируса то затухала, то возобновлялась. Народ поговаривал, что на въезде в город действует пропускной режим. На этот случай нам с Колей в приходе выдали справку, подтверждающую, что мы сотрудники церкви. Но машину нашу так ни разу и не остановили. Неделю стоял мороз до 15 градусов, резко сменившийся оттепелью, что, видимо, и сыграло свою роль. Я свалился от ковида за два дня до окончания работ. Мы с напарником не прививались. Ибо, как «свободные художники», могли не подчиняться правилам, навязанным извне. Я и сейчас не знаю, кто более прав: ваксеры или антиваксеры. Среди тех и других есть и пострадавшие, и избежавшие заражения. У меня даже был спор с хорошим знакомым на эту тему. Он напирал:
— Если ты не прививался, то и лечись дома, нечего занимать государственную койку.
Спор иссяк после моего вопроса:
— Я сорок лет не беспокоил государство лежанием в больницах, может быть, заслужил хоть немного внимания от наших врачей?
Конечно, друг друга мы не убедили, но, думается мне, что мы оба правы. Ибо закончили наш спор примерно таким рассуждением: «Антиваксер ваксера да не укоряет, ваксер антиваксера да не осуждает. Бог бо его прият».

Я переболел сравнительно легко, выписали на девятый день пред самым Новым годом. На соседней койке лежал врач-психиатр: его лечили сначала пять дней в реанимации, полторы недели со мной в палате и ещё неделю после меня. Привился три раза. Я наслушался от него, какие могут быть осложнения после ковида.

— Ты что там делаешь? — вдруг услышал я голос жены Татьяны.
— Что делаю, что делаю, — думаю я здесь.
— Да-а, протянула Татьяна, — кладовка, наверное, единственное место, где ты ещё не думал.

Вынужденная мысленная передышка освободила мою голову от лишней информации. Я вспомнил, как после рождественских праздников 2022 года поехал за рабочей одеждой.
— Отсюда поподробнее, — так, я слышал, говорят следователи в художественных фильмах.
Действительно, слово «ботинки» впервые заявило о себе именно тогда. Я уложил свои вещи в просторный мешок и собрался было ехать домой.
И тут позвонил Николай. Не теряя времени на приветствие, он поинтересовался:
— Ты когда за одеждой поедешь?
Не раньше, ни позже. Словно кто-то ему подсказывает, когда надо звонить.
— О! Тогда и мою захвати, — тут же подсуетился он, узнав мои координаты, — там ботинки в сером пакете, только неделю отходил в них, и ещё...
Я слегка возмущённо его перебил:
— Ты же в Питере бываешь, лень было заехать? Второй большой сумки у меня нет, а моя едва ли не полная. До автобуса вещи нести около километра, а потом ещё...
— Ладно, ладно, это я так, — пошёл на попятную Николай, — я сам приеду.
Расколыхал напарничек, вроде как я ему в просьбе отказал.

Я повертел ботинок в руках, пытаясь вспомнить, что было дальше. Домой я принёс одну сумку. Может, захватил и обувь с собой? Но увы, способность воспроизводить в сознании былое, видимо, ушла отдыхать. Как у того Доцента: «Тут помню, а тут не помню». Врач-психиатр из моей палаты что-то говорил о возможной потере памяти. Вот они — последствия коронавируса.
Я ещё сомневался в своём участии похищения ботинок, как вдруг в голове, словно вспышкой, отпечатался наш с Колей разговор прошлой весной.

Мы приехали на электричке в Репино, оттуда планировали добираться до посёлка Ленинское на автобусе. Но увы, расписание оказалось старым, ждать следующий транспорт ещё час мы не захотели. Уговаривать Колю не пришлось, что там идти-то — всего семь километров. Тем более, японку свою он разбил почти в хлам год назад. Отдал сыну на восстановление.
— Пусть хоть делом займётся, а то попадёт в плохую компанию, проблем не оберёшься, — рассказал Николай, — и добавил, смеясь:
— Он всё лето ковырялся в машине, она стала худо-бедно ездить на маленькие расстояния. А тут вызывают меня в полицию. Говорят, что задержали вашего сына, пытался уйти от погони. Хорошо, что машина заглохла, а у него и прав нет. Я объяснил капитану, — давно его знаю, — что пацан сам её за лето собрал. Ограничились внушением. На следующий год уже может сдавать на права.

Так мы и беседовали в пути: делились новостями, обсуждали работу на церковных объектах, расспрашивали друг друга о наших знакомых, с кем свела жизнь. Мне почему-то вспомнился инженер, с которым жил в одной комнате заводского общежития ещё в начале восьмидесятых. Тот на третьем курсе института вдруг захотел рисовать.
— Я не мог решить, что именно изобразить, — рассказывал инженер.
— Помедлил с минуту, достал из-под кровати свои ботинки. И нарисовал. С тех пор живопись стала увлечением.
Коля вдруг посетовал:
— А ботинки я так и не нашёл, кому они понадобились, непонятно. Выкинули, наверное.
— Какие ещё ботинки? — спросил я.
— Помнишь, мы в декабре работали у Рождественского храма? Я приехал туда уже весной. Вся одежда на месте, а ботинок нет. И никто не признаётся.
— Кому нужны твои ботинки? — ответил я, — скорее всего, порядок наводили, сунули куда-нибудь нечаянно, да, и дело с концом.

Вот оно что! Я даже привстал со стульчика. Получается, именно я стащил обувь. А тогда, на дороге, произошло бессознательное вытеснение нежелательных воспоминаний. И только сейчас, спустя три с лишним года, память милостиво раскрыла мне мельчайшие эпизоды того январского дня.
— Стоп себе, — думаю, — а не дурак ли я? «Морозко»! Точно! В голове тогда словно молоточками простучали слова Иванушки: «Клюка-то бабкина. Как она без неё ходить будет? Надо отнести...»
Вот она — волшебная сила искусства. Я положил злосчастный пакет в свою сумку поверх одежды и дал эсэмэску: «Ботинки взял». Да, надо было позвонить, договориться о встрече. Что теперь-то уж. Со стороны дивья говорить. Мы оба моментально забыли о ботинках. Как оказалось.

Чтобы напарник не слишком возрадовался, я решил действовать поэтапно. Заодно не мешало бы и разделить ответственность пропажи ботинок на двоих. Сфотографировал их и послал Коле в ватсапе. Ответа не получил, хотя видно, что сообщение прочитано. На третий день не выдержал и позвонил:    
— Тебе фотография ничего не напоминает? — также без приветствия вопросил напарника.
— Нет, — несколько озадаченно (я представил даже, как Коля прореживает пальцами свою густую бороду), ответил тот.
— Как тебе не стыдно? Я ночами не сплю, переживаю, что твои ботинки сокрыл, а тебе всё равно? Как можно быть таким беспамятным?
— А-а-а! Теперь понял. Я забыл совсем о них, — уже со смехом отреагировал Коля. — Надо как-нибудь заехать к тебе и забрать.
Однако наш дальнейший разговор ни к чему не привёл:
— У меня, между прочим, не камера хранения, давай встретимся где-нибудь или завезти тебе?
— Куда? Я постоянно в командировках. Лучше я приеду, а ты мне кофе сваришь, посидим, пообщаемся.
— Хозяин-барин. Но учти,  через год я включу счётчик: за каждый просроченный месяц чашечка кофе. На том и договорились.

Закончилась весна, проскользнуло короткое ленинградское лето, прошелестела осень. Минула четвёртая годовщина той совместной работы, а воз, — то есть ботинки, — и ныне там. В моей кладовке. Сегодня послал Коле фото вангоговских ботинок. Без подписи. Если напарник узнает картину — оценит юмор. Не узнает — позвонит, чтобы разрешить недоумение. В любом случае сформируется эмоциональный якорь. Подождём — не под дождём.