Отцы герман и серафим об архипелаге гулаг

Отцы Герман и Серафим Платинские об Архипелаге ГУЛАГ Солженицына.

Александр И. Солженицын. АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ (Том 1). Харпер энд Роу, Нью-Йорк, 1974. 660 страниц, твердый переплет $12.50, мягкая обложка $1.95.

Обнаружение рукописи этой книги в 1973 году советскими спецслужбами и ее последующая публикация автором за рубежом стали непосредственными причинами высылки Солженицына из Советского Союза в начале того же года. Предметом книги является повествование о советской системе рабского труда с 1918 по 1956 год (система, которая, разумеется, продолжает существовать и сегодня). Текст основан на личном 11-летнем опыте автора, а также на информации, собранной со слов других выживших очевидцев.

«ГУЛАГ» – это акроним Главного управления исправительно-трудовых лагерей, ведавшего большей частью этой системы. Автор представляет ее как «архипелаг» или цепь «островов» (лагерей, тюрем, следственных изоляторов), разбросанных по всей русской земле подобно государству в государстве. В принципе, для тех, кто знаком с литературой по этому вопросу в свободном мире, здесь нет ничего нового. Однако отличительной чертой «Архипелага ГУЛАГ» является то, что в нем впервые представлена вся панорама этого явления, дополненная множеством реальных имен, дат и мест – и с таким литературным мастерством, что история оживает во всей своей ужасающей реальности. Хотя это строго «документальная литература», это, пожалуй, самое мощное литературное произведение XX века; более того, эта книга является важнейшим духовным документом нашего времени.

Нет необходимости цитировать гнусные подробности этой реальности, которую некоторые даже сейчас предпочтут считать «невероятной», «исключительной» или «делом (сталинского) прошлого». Читатель может сам приобрести книгу, чтобы узнать, на что похожа «реальная жизнь» в СССР для тех пяти или более процентов населения (Солженицын оценивает их число в двенадцать миллионов), которые в любой момент советской действительности находятся в лагерях или на пути к ним. (В настоящее время их число кажется меньшим, но положение там остается прежним.) Ниже представлен краткий очерк книги, которая является спокойным и объективным рассказом об особенной советской системе рабского труда.

Вся книга разделена на семь частей в трех томах. Часть I описывает «Тюремную промышленность» от ареста до вынесения приговора, что является прелюдией к заключению в лагеря. Здесь мы узнаем, что «страна ГУЛАГ начинается прямо рядом с нами, в двух шагах от нас» (с. 4) (то есть в ближайшем отделении милиции), и она вовсе не предназначена для преступников. Те, кто в курсе, знают, что «каждый честный человек обязательно попадет в тюрьму» в СССР (с. 12), будь то поодиночке или «волнами», как когда была арестована «четверть всего города» Ленинграда (с. 13). Шпионы и сотрудники повсюду: «Вас арестовывает странник-богомолец, которого вы приютили на ночь «Христа ради».  Вас арестовывает монтер, пришедший проверить ваш электросчетчик. Вас арестовывает велосипедист, столкнувшийся с вами на улице, железнодорожный кондуктор, таксист, кассир сберегательной кассы, директор кинотеатра... Вас заберут прямо с операционного стола» (с. 10).

И для ареста не нужно никакой «причины». Вас могут арестовать за то, что вы не слушаете радио, за то, что слушаете музыку и попиваете чай, за хранение радиолампы, за выражение желания иметь мешок муки, за выпечку собственного хлеба, за разговор с кем-то или рукопожатие, за мысли и, конечно, за главные преступления – веру в Бога или, например, «хвалу американской технике». «Может быть, нам стоит все это обобщить и просто сказать, что арестовывали невиновных?» (с. 76).

Глава 2 части I дает «Историю нашей канализации» – поэтический термин автора для рабовладельческой системы, показывающий, что эта система действовала не только в какой-то определенный год, когда миллионы жертв смывались в канализацию общества в лагеря, но что она действовала постоянно с 1917 года – и по сегодняшний день, волна за волной унося тысячи и миллионы жертв.

Глава 3, «Следствие», содержит избранный список из 31 основного вида пыток, применявшихся для того, чтобы заставить людей признаться в «преступлениях», которых они не совершали. «То, что считалось варварством еще при Петре Великом... все это практиковалось в период расцвета «славного» двадцатого века – в обществе, основанном на социалистических принципах... не одним каким-то негодяем, а десятками тысяч специально обученных зверей, стоящих над миллионами беззащитных жертв» (с. 94). «Впервые в истории было предпринято расчетливое истязание миллионов» (с. 102). В этой и других главах автор иронично сравнивает советскую систему с гораздо более мягкой системой нацистской Германии и несравненно более гуманным царским обращением с преступниками, документируя каждый пункт.

Глава 4 исследует «Голубые канты», сотрудников НКВД, и ту абсолютную и деспотическую власть, которой они обладают в советском обществе.

Глава 5 описывает «Первую камеру» автора, где он начал осознавать, что: «тюрьма была для меня не бездной, а важнейшим поворотом в моей жизни» (с. 187). Здесь он начал познавать радость встречи с родственными душами без постоянного страха быть выслеженным шпионами, которые преследуют русских на «свободе» в СССР («стукачей» в тюрьме обычно легко вычислить).

Глава 6 описывает «ту весну» конца Второй Мировой войны, когда Сталин в благодарность за избавление большевизма от врага отправил в лагеря новые миллионные волны, включая всех возвращающихся русских военнопленных – то, чего никогда раньше не делала ни одна страна в мировой истории. В отличие от всех советских и большинства западных историков, автор ставит события тех месяцев в истинную перспективу: «последовательная недальновидность и глупость» Рузвельта и Черчилля, их жестокая выдача Сталину сотен тысяч советских граждан, предпочитавших смерть возвращению; и даже многократно оклеветанная «Русская Освободительная Армия» Власова, возглавившего «явление, совершенно неслыханное во всей мировой истории: несколько сотен тысяч молодых людей в возрасте от двадцати до тридцати лет взялись за оружие против своего Отечества в союзе с его самым злым врагом» (Гитлером) (с. 262). «В общем, эта война открыла нам, что хуже всего на свете быть русским» (с. 256).

Глава 7 посвящена «Машинному отделению» – процессу вынесения приговоров заключенным без суда (большинство заключенных никогда не видели судью), без возможности апелляции.

Главы с 8 по 10 повествуют о росте советского «Закона». Описаны великие постановочные «публичные процессы» с 1918-го до конца 1930-х годов, раскрывающие новую концепцию и цель закона: не справедливость, а благо Партии. Для «виновных» нет никакой разницы, осуждены ли они «судом» или без него.

Глава 11 приводит подробности истории «Высшей меры» (смертной казни), которая несколько раз в советской истории ненадолго «отменялась» – что, конечно, не мешало убивать людей в тюрьмах, как обычно. Страдания тех, кто ждет исполнения приговора, хуже даже страданий других заключенных.

Глава 12 посвящена тюрьмам как таковым – «старой тюремной традиции» в противовес новым лагерям – со множеством сравнений с царскими тюрьмами, и все они – в несравнимую пользу последних.

Часть II посвящена «Вечному движению»: транспортировке в лагеря и из них, с главами о «Кораблях» (различных бесчеловечных средствах передвижения) и «Портах» (пересыльных тюрьмах) Архипелага, а также о «Рабских караванах» (в вагонах для скота, на баржах, а также пешком), которые необходимы, когда за короткое время нужно перевезти тысячи и миллионы заключенных. Условия здесь хуже, чем в тюрьмах и центрах предварительного заключения, они усугубляются присутствием «блатных» – обычных преступников и убийц, которые работают вместе с тюремщиками и охраной, чтобы терроризировать «политических» (т. е. невиновных) заключенных. Автор заканчивает главу о рабских караванах так: «Мы просмотрели и обдумали все способы доставки заключенных, и нашли, что все они... хуже. Мы изучили пересыльные тюрьмы, но не нашли среди них хороших. И даже последняя человеческая надежда на то, что впереди есть что-то лучшее, что в лагере будет лучше, – это ложная надежда. В лагере будет... хуже» (с. 587).

Второй том «Архипелага ГУЛАГ» (только что выходящий из печати на русском языке в Париже) посвящен этим лагерям.

 

Ни один человек не может прочитать эту книгу, не будучи потрясенным. Но это не обычное разоблачение «бесчеловечности человека к человеку». Это не просто история трагедии одной нации. Это не отчет о некоей чудовищной «случайности» истории, об «ошибках прошлого». Солженицын пишет: «Благодаря идеологии двадцатому веку суждено было изведать злодеяние, исчисляемое миллионами» (с. 174).

Но какая чудовищная идеология может быть ответственна за такой исторический «эксперимент» как советская система рабского труда, подобной которой не видела вся мировая история терроризма?

«Архипелаг ГУЛАГ» – это не «политическое разоблачение», как говорит сам автор (с. 168). «Коммунизм» как таковой случаен для ужасных событий, описанных в этой книге; злодеи этой книги действуют так не потому, что они коммунисты, а потому, что они стали жертвами идеологии гораздо более глубокой и смертоносной, чем коммунизм, «идеологии», значение которой немногие из них осознают, потому что это не нечто логически продуманное, а скорее нечто ставшее частью их самих как людей нашего «просвещенного» XX века. Коммунизм – это всего лишь система, в которой эта более глубокая «идеология» была наиболее эффективно воплощена на практике.
Что же это за «идеология»?

Один из мыслителей XIX века, наиболее созвучный духу современности, Фридрих Ницше, провозгласил себя пророком нигилизма, который он определил как веру в то, что «Бог умер», что «Истины нет; высшие ценности теряют свою ценность. Цели нет. Нет ответа на вопрос: "почему?"». И он точно описал последствия этой веры: «Мы убили Бога – вы и я! Мы все его убийцы! Но как мы сделали это? ... Не слишком ли велик для нас масштаб этого деяния? Не должны ли мы сами стать богами, чтобы казаться достойными Его?» И еще: «Если нет Истины, то все дозволено». Он заявил: «То, что я описываю, – это история двадцатого века, триумф нигилизма».

Это и есть «идеология» человека XX века, самозваного бога, а «Архипелаг ГУЛАГ» – это история этого «триумфа нигилизма», написанная тем, кто его пережил.

Любой, кто осознает, что происходит духовно в свободном мире сегодня, и прочтет эту книгу с открытым умом и сердцем, обнаружит, что это не просто описание того, что произошло и происходит где-то далеко, с другими. Сам Солженицын, после того как был изгнан и обнаружил, что его предельно откровенное разоблачение «внутреннего дела» Советского Союза мешает прогрессу «всеобщего мира» и, в частности, «разрядке» между СССР и США, написал в письме в немецкую газету:

«Подавление инакомыслящих в Советском Союзе – это не "внутреннее дело" Советского Союза, и это не просто далекое проявление жестокости, против которого протестуют благородные чувствительные души на Западе. Беспрепятственное подавление инакомыслящих в Восточной Европе создает смертельную, реальную угрозу миру повсюду, готовит возможность новой мировой войны гораздо вернее, чем торговля отодвигает эту возможность... Сегодня они хрустят нашими костями – это верный залог того, что завтра они будут хрустеть вашими.

Мои предчувствия проистекают из советского опыта многолетней давности; вся моя жизнь была посвящена изучению этой системы. Тот, кто распоряжается судьбой Запада, может и сегодня пренебречь моими предчувствиями.

Они вспомнят о них тогда, когда уже невозможно будет достать ни клочка страницы этой самой «Вечерней газеты», кроме как под угрозой тюремного срока». (Aftenposten – «Вечерняя газета», 25 мая 1974 г. Русский текст в «Русской мысли», Париж, 6 июня 1974 г.)

Является ли это просто бредом очередного «правого фанатика»,1 чья «политическая» одержимость коммунизмом помутила его рассудок так, что он видит «мировой заговор» там, где на самом деле есть лишь «альтернативная социальная система», которая, надеемся, скоро начнет «смягчаться»? Нет; это точный прогноз человека, который смотрит на советскую систему и на состояние всего мира трезво и духовно. «Политика» здесь совершенно ни при чем. Все политические системы в мире сегодня служат одному и тому же господину; просто одни продвинулись дальше других по тому же самому пути. Учитывая духовное состояние современного мира, неизбежно, что нигилизм советского типа рано или поздно поглотит весь мир; где же сила, способная противостоять ему?

___
1 Сообщается, что президент США Никсон сказал госсекретарю Киссинджеру вскоре после изгнания Солженицына: «Солженицын правее Барри Голдуотера». На что Киссинджер ответил: «Нет, господин президент, он правее Царей». (Newsweek, 8 марта 1974 г.)


Солженицын действительно написал «историю двадцатого века». История, в конце концов, – это не хронология политических или экономических событий; это то, что происходит в душах людей, во благо или во зло, и только потом отражается во внешних событиях. Во всем XIX веке было только два «исторических события»: прогресс всемирной революции, то есть прогресс неверия в душах людей; и попытка одной силы остановить его – Православной России – «событие», которое можно увидеть как в жизни православных святых XIX века, так и в антиреволюционных действиях Царского правительства России.

Подобно этому, в XX веке пока отчетливо видно только одно историческое событие: прогресс революционного атеизма (или антитеизма, если использовать более точное слово социалиста Прудона), когда он пришел к власти. Действия тех, кто временно противостоял большевизму либо из противостояния (Гитлер), либо из лицемерия (западные союзники), являются лишь историческими эпизодами, а не событиями; Солженицын запечатлел историческое событие XX века.

Любой американский банковский кассир, механик, руководитель корпорации, бейсболист, религиозный лидер, конгрессмен, клерк супермаркета – отлично вписался бы в Архипелаг ГУЛАГ, будь то в качестве палача или одного из «беспомощных кроликов» (с. 6), которые становятся его жертвами. Те, у кого на Западе есть воображение, уже почувствовали это – свидетельством тому «сюрреалистические» рассказы Кафки и пьесы «абсурда» Ионеско, описывающие человека во власти иррациональных сил в перевернутом мире. Это и есть советский нигилистический мир, к которому свободный мир в своем упадке стремится, но еще не достиг.

В «Архипелаге ГУЛАГ» явно отсутствует одно измерение, и это, несомненно, заставит поверхностных критиков прийти к выводу, что книга, в конце концов, является не более чем произведением «гуманизма», говорящим нам лишь о том, что «человеческий дух все-таки выживет». Это отсутствующее измерение – христианское православное измерение, о котором мы знаем по свидетельству многочисленных новых мучеников и исповедников коммунистического ига. Тема религии, действительно, упоминается в этом томе лишь вскользь. Однако есть несколько намеков на то, что это измерение займет свое надлежащее место в следующих двух томах. Солженицын вплел свою собственную автобиографию в историю своего страдающего народа, и в период, охватываемый этим томом, он все еще был атеистом, фактически марксистом; ему и его поколению (тем, кто родился примерно в первые годы революции) еще предстояло столкнуться с вопросом Христианской веры как живой реальности. В конце этого тома автор описывает свою встречу в конце Второй Мировой войны с молодым человеком 1923 года рождения, который поразил его, заявив, что, конечно, он верит в Бога. И Солженицын начал задаваться вопросом: неужели новое поколение движется «в другом направлении, в направлении, в котором мы не смогли бы и не осмелились бы двигаться?» (с. 615). И он начал чувствовать упрек и правду взглядов, направленных на него и его поколение, которые в 1945 году все еще оставались, несмотря ни на что, «идеалистическими коммунистами», в то время как «наши младшие братья смотрели на нас только с презрением: «Эх вы, недотепы!» (с. 615). Если обещание этого первого тома (который заканчивается этими словами) сбудется, то следующие два тома «Архипелага ГУЛАГ» будут еще более мощными и правдивыми и дадут еще большее понимание того, что произойдет в России и во всем мире, когда, как предсказывает автор, «вырвутся целые водопады Правды» (с. 298).

В этой книге Солженицын высказался за целый изголодавшийся по правде народ – и не только за тех, кто остался в России. Его отношение к советской системе в точности совпадает с отношением к русским эмигрантам,1 которых в течение пятидесяти лет поносили и оскорбляли как «пропахших нафталином монархистов» и «политических реакционеров». Пусть все знают тогда, что книга Солженицына выражает именно то, что имеет в виду каждый истинный русский, когда говорит, что он «антикоммунист». Это не политическое заявление, как и книга Солженицына не является политической; это выражение жгучей любви к Истине и ненависти ко лжи, которая должна сопровождать такую любовь, если она подлинная.

___
1 Не к «православным» либералам, которые всегда ограничивают Истину, которую они якобы любят, а только к тем «наивным», которые веруют так же, как русский православный народ веровал в течение тысячи лет.


В заключение следует сказать несколько слов о языке Солженицына, а также об английском переводе. В оригинале эта книга является классикой русской литературы. Солженицын пишет «от души», как говорят русские, на очень выразительном, теплом, лиричном языке, очень мощно, с краткостью и колким остроумием. В русской классической литературе он ближе всего к таланту Пушкина в использовании языка. Это тем более удивительно, учитывая предмет повествования и использование им грубого советского жаргона и сленга. Дело не в том, как наивно пишет переводчик в своих примечаниях (с. 617), что Солженицын «внес вклад в возрождение и расширение русского литературного языка», познакомив читателей с этим жаргоном (кому нужно такое «возрождение»?!), а в том, что он чудесным образом включил этот язык (который сам по себе явно не имеет ценности, но необходим для раскрытия реальности советской жизни) в классическое литературное произведение, ничуть не разрушив красоты этого произведения. Книга чрезвычайно трогательная и очень вдохновляющая, и вдвойне для любого, кто прошел через трагический и болезненный опыт «быть русским» в XX веке и до сих пор не имел никого, кто мог бы поведать правду об этом опыте миру.

Английский перевод не сумел передать красоту и мощь языка Солженицына. В какой-то степени это было неизбежно, поскольку современному английскому языку, с одной стороны, не хватает теплоты и «душевности» русского языка, а с другой стороны, он не подвергался холодному и бездушному варварству «советского» русского языка с его бесконечным списком идеологически сфабрикованных слов и уродливых сокращений, его преднамеренной вульгаризацией. Использование грязнейшей нецензурной лексики также намеренно поощрялось при советском режиме, и сам Солженицын отмечает, что такой язык специально используется на допросах как средство пытки людей, получивших тонкое воспитание (с. 104).

Поэтому многие нюансы языка Солженицына просто невозможно передать на английском языке. Однако переводчик добавил к этому и свою собственную вульгаризацию. Солженицын чудесным образом передает атмосферу даже самых отталкивающих областей и аспектов советской реальности – ни разу не прибегнув к сквернословию. (Только один раз он использует матерное слово, цитируя Ленина напрямую!) Однако переводчик, потакая «либеральному» вкусу Запада в этом отношении (который здесь согласуется с советским, но не с русским духом), несколько раз «приправил» текст, используя грязные или грубые слова там, где они не требовались для перевода с русского. То же самое было сделано (гораздо более грубо) американскими переводчиками первого романа Солженицына «Один день Ивана Денисовича», которые заявили, что предпочитают «расшифровывать» слова, которые Солженицын использовал в «замаскированном» виде. Но даже в этом «незначительном» моменте видно, насколько глубоко на Западе не понимают все мировоззрение Солженицына. Его голос – это голос честности и порядочности, восстающий против лжи и пошлости советской системы, а его переводчики втискивают его в те самые вульгарные идиомы, которые он презирает! Солженицын вполне сознательно «маскирует» или только намекает на вульгарность советского языка и не «расшифровывает» его – потому что он не барахтается в этой грязи, как современные писатели на Западе, а превзошел ее и написал произведение подлинной литературы. Все это является показательным комментарием к дистанции между грубой нигилистической реальностью, которую сегодня можно встретить повсюду, и величием такого литературного и нравственного гиганта как Солженицын, который стоит настолько же выше советской реальности, насколько он стоит выше западного упадка.

Все гонорары от продажи «Архипелага ГУЛАГ» были направлены Солженицыным в специальный Фонд для помощи семьям политзаключенных в Советском Союзе.