Штиль перед бурей

Штиль перед бурей

Цикл: Когда упало небо.

Сан-Франциско в октябре напоминал капризного любовника. То обдавал ледяным дыханием океанского тумана, то вдруг дарил ослепительное, почти летнее тепло. Оливия Чен ненавидела эти перепады. Каждое утро начиналось с одной и той же дилеммы, надеть тренч и свариться в метро или выбрать лёгкую куртку и продрогнуть до костей, пока ждёшь автобус на углу 19-й авеню.

Будильник на смартфоне проиграл стандартную мелодию в 6:30 утра. Оливия, не открывая глаз, нащупала гаджет и смахнула уведомление. Экран тут же вспыхнул десятком пушей. Instagram, рабочая почта, какие-то новостные сводки. «Напряжение в Восточной Европе растёт…», «Президент Джонс выступит с обращением…».

Девушка поморщилась и смахнула новости влево, не читая. Политикой она не интересовалась от слова «совсем». Её мир ограничивался радиусом в тридцать миль вокруг залива, дедлайнами в дизайнерском агентстве «Flux» и попытками сохранить рассудок в городе, где аренда квартиры стоила прилично, а чашка кофе как небольшой автомобиль.

Включила настенный телевизор. Ничего интересного. Утренние мультфильмы, повтор передачи с Терезой Мэй: Голос нации», сериалы и прочее. Выключила его, широко зевнув.

Она села на кровати, спустив ноги на холодный паркет. Двадцать шесть лет. Старший UI/UX дизайнер. Вполне успешная карьера для её возраста, если не считать хронического недосыпа и начальника, который считал, что вдохновение должно приходить по расписанию в девять утра.

Квартира в районе Сансет была крошечной, но уютной. Оливия гордилась тем, как обставила её. Скандинавский минимализм, много света, живые растения, которые она с маниакальным упорством пыталась не убить. На подоконнике чах фикус, которому она дала имя Феликс. Феликс держался из последних сил, символизируя её собственное состояние.

В душе вода долго не хотела теплеть. Оливия стояла под прохладными струями, смывая остатки сна. В голове уже крутился список задач на день. Презентация для стартапа, разрабатывающего «умные ошейники» для собак.

(господи, кому это нужно?)

Правки макетов для банка, обед с Джессикой, если получится вырваться.

Выйдя из ванной, она заварила кофе. Запах свежемолотой арабики немного примирил её с реальностью. Пока кофемашина гудела, девушка подошла к окну. Туман Карл, именно так местные называли эту плотную белую пелену, уже начал отступать, открывая кусочки бледно-голубого неба.

Телефон на столе пискнул. Сообщение от Марка.

«Привет. Нам нужно поговорить. Сегодня ужин в 19:00? В том месте с устрицами».

Сердце Оливии пропустило удар, а затем забилось быстрее, но не от радости. Фраза «нам нужно поговорить» никогда не предвещала ничего хорошего. Обычно за ней следовало либо «я забыл про твой день рождения», либо «моя мама приезжает на неделю». Но тон сообщения казался слишком сухим, даже для Марка.

Они встречались два года. Марк работал архитектором, амбициозным, талантливым и до зубовного скрежета рациональным. Он проектировал здания, и иногда Оливии казалось, что его душа сделана из тех же материалов. В последнее время они виделись всё реже. У него крупный проект в Сиэтле, у неё завал в агентстве. Их отношения превратились в серию совместных ужинов по выходным и обмен мемами в будни.

— Ладно, — обратилась она вслух к пустому кофейнику. — Устрицы так устрицы.

***

Офис «Flux» располагался в переоборудованном складском помещении в районе Сома. Кирпичные стены, открытые вентиляционные трубы, модные столы из переработанного дерева и атмосфера «творческого хаоса», которая на деле означала постоянный шум.

Оливия вошла в опенспейс, стараясь не встречаться глазами с Кевином, креативным директором. Кевин был человеком-ураганом, способным за пять минут разрушить работу, которую команда делала неделю, просто потому что ему «не зашёл вайб».

— Оливия! — раздалось над ухом, едва она успела коснуться сенсора мыши.

Она мысленно застонала, на секунду прикрыв глаза. Это был тот самый тон, которым стюардессы сообщают, что самолёт входит в зону турбулентности. Она натянула дежурную улыбку и развернулась на крутящемся стуле.

Кевин нависал над ней, сжимая в руках планшет так, словно это была скрижаль с заповедями. Сегодня он был в лимонном свитшоте Balenciaga и очках в толстой роговой оправе, делавших его похожим на испуганную, но очень модную сову.

— Привет, Кевин. Как выходные? Ты вроде собирался на випассану?

— Какая випассана, Лив? — драматично взмахнул он рукой, едва не сбив её стаканчик с кофе. — Мы на войне! Клиент по собачьим ошейникам в ярости. Им не нравится синий.

— Не нравится синий? — переспросила Оливия, чувствуя, как начинает дергаться левый глаз. — Кевин, это «Electric Blue». Мы утверждали его три недели. Они сказали, что он символизирует «технологическое превосходство».

— Забудь. Концепция поменялась. Теперь они говорят, что синий — это «слишком депрессивный». Слишком холодный. Они хотят, чтобы интерфейс был…

Он замялся, подбирая слово, и щелкнул пальцами.

— Гавкающим!

— Гавкающим? — медленно выдохнула Оливия, глядя на своего босса. — Кевин, это цвет. Цвета не гавкают. Цвета имеют длину волны.

— Ты меня поняла! Сделай его энергичным. Агрессивным, но дружелюбным. Как шпиц на кокаине. Оранжевым, может быть? Или кислотно-зеленым? У нас час до звонка с советом директоров.

— Шпиц на кокаине, я записала, — пробормотала она.

— И ещё, — уже развернулся Кевин, чтобы убежать, но затормозил. — Поправь кернинг в слове «Счастье» на главном баннере. Мне кажется, буквы «с» и «ч» стоят слишком далеко друг от друга. Это создает ощущение одиночества. А мы продаем любовь к питомцам, а не экзистенциальный кризис.

Он умчался, оставив за собой шлейф дорогого сандалового одеколона.

Оливия невидящим взглядом уставилась в монитор, где в макете радостный золотистый ретривер улыбался ей во все тридцать два зуба. Рядом с ней, за соседним столом, Брайан, младший разработчик, увлеченно рассказывал кому-то в гарнитуру про свои инвестиции в криптовалюту на основе мемов.

— …говорю тебе, чувак, «Доге-Илон-Марс» вырастет в десять раз к пятнице, я заложил тачку…

Мир определённо катился в тартарары. Где-то там, за океаном, взрослые дяди в дорогих костюмах двигали танковые клинья и грозили ядерными дубинами, а здесь, в центре мировой технологической мысли, Оливия должна была сделать кнопку «Купить» достаточно «гавкающей», чтобы Брайан мог приобрести себе еще немного крипты. Абсурдность происходящего накрыла её с головой, плотная и душная, как тот самый утренний туман.

В обед она всё-таки выбралась с Джессикой. Джесс работала в пиаре в соседнем здании и была полной противоположностью Оливии, громкая, яркая, вечно в поиске приключений.

Они сидели на траве в парке Йерба-Буэна, подстелив под себя кардиганы. Вокруг офисный планктон Сан-Франциско поглощал боулы с киноа и органические салаты.

— Ты видела заголовки? — спросила Джессика, яростно откусывая огромный кусок чиабатты с прошутто.

Майонез капнул ей на палец, и она неграциозно его облизнула.

— Говорят, русские отозвали посла. Мой босс сегодня с утра бегает по потолку и скупает акции «Lockheed Martin». Псих ненормальный.

Оливия лениво ковыряла вилкой свой салат, выуживая оттуда кусочки авокадо.

— Джесс, я тебя умоляю. Они каждый год кого-то отзывают. Это политический театр. Им нужно поднять цены на газ, или нефть, или что они там продают. Меня больше волнует Марк.

— Опять? — закатила глаза Джессика. — Что на этот раз? Забыл, что у тебя аллергия на кинзу? Или снова подарил на годовщину подарочную карту в магазин стройматериалов?

— Хуже. Он написал «нам нужно поговорить». И пригласил на ужин. В «Hog Island».

Подруга перестала жевать и выразительно посмотрела на Оливию поверх солнцезащитных очков.

— Оу. Устрицы. Это… звучит официально.

— Вот именно. Я боюсь, Джесс. Мы в последнее время живем как соседи по общежитию, которые иногда спят вместе. Он вечно в своих чертежах, я в пикселях. Вчера вечером мы ужинали молча. Двадцать минут полной тишины, только звук вилок о тарелки. Я слышала, как он жует, и меня это бесило. Понимаешь? Меня бесит, как он жует.

— Слушай, а может, наоборот? — ткнула в неё корочкой хлеба Джессика. — Может, он хочет сделать предложение? Два года, всё-таки. Карьера у него прёт, новый проект. Может, решил остепениться? Кольцо в устрице, все дела. Береги зубы, кстати.

Оливия грустно усмехнулась. Картинка с предложением казалась чужой, словно кадр из фильма, который она смотрела в детстве, но забыла сюжет.

— Не думаю. Марк женат на своей архитектуре. Я у него где-то в расписании между спортзалом и воскресным просмотром бейсбола. Знаешь, я иногда думаю… если бы я исчезла, он бы заметил это только тогда, когда у него закончились бы чистые рубашки.

— Ну, план такой, — решительно заявила Джессика, вытирая руки салфеткой. — Если он делает предложение, ты думаешь. Не соглашаешься сразу, а держишь интригу. А если он тебя бросает — мы напьёмся. Я знаю новый спикизи-бар в Мишн, там делают убойные мескаль-коктейли с перцем. И никаких новостей про подлодки, кризисы и сумасшедших русских.

Оливия посмотрела на небо. Между стеклянными пиками небоскрёбов пролетел серебристый лайнер, оставляя за собой идеально ровный белый след. Люди там, наверху, пили томатный сок и смотрели фильмы, совершенно не подозревая о том, что внизу у кого-то рушится жизнь из-за смс-сообщения.

***

Ресторан «Hog Island Oyster Co." в здании Ферри-билдинг был, как всегда, переполнен. Гул голосов, звон бокалов, запах моря и лимона. Оливия пришла на пять минут раньше. Она заняла столик у окна, с видом на тёмные воды залива и огни Бэй-Бридж. Мост сиял, отражаясь в чёрной ряби воды. Красиво. И холодно.

Марк опоздал на двадцать минут. Он влетел в зал, на ходу снимая пальто, выглядя взъерошенным и, как всегда, чертовски привлекательным. Высокий, с резкими чертами лица и той особой небрежностью в одежде, которая стоила больших денег.

— Прости, Лив, — поцеловал он её в щёку, но губы лишь скользнули по коже. — Пробки на Маркет-стрит просто адские. И подрядчик звонил в последний момент, у них там бетон не той марки залили…

Молодой человек сел напротив, сразу же подзывая официанта и заказывая дюжину устриц и бутылку Совиньон Блан.

— Ты как? — спросил он, наконец посмотрев на неё.

В его взгляде Оливия увидела то, чего боялась больше всего. Усталость. И жалость.

— Нормально, — ответила она, теребя салфетку. — Кевин снова сходит с ума с цветами. Обычный день. А у тебя?

— Проект утвердили, — проговорил Марк. Но в его голосе не было радости победы. — Тот, большой комплекс.

— Поздравляю! — искренне улыбнулась она. — Это же то, чего ты хотел. Сиэтл, да?

— Не совсем, — отвел глаза Марк.

Он принялся крутить ножку бокала.

— Инвесторы решили перенести стройку. Главный офис будет в Лондоне. Они хотят, чтобы я возглавил проектную группу. Там.

Оливия замерла. Лондон. Другой континент.

— Ого. Это… это огромный шаг. И когда?

— Через месяц. Мне нужно быть там в середине ноября.

— Месяц… — эхом повторила она.

В голове начали крутиться мысли о визах, переезде, поиске работы.

— Ну, агентство, наверное, позволит мне работать удалённо какое-то время, или я могу поискать что-то там…

Марк поднял руку, останавливая её поток мыслей.

— Лив. Подожди.

Он глубоко вздохнул, словно собирался нырнуть в ледяную воду.

— Я еду один.

Шум ресторана вдруг исчез. Словно кто-то выкрутил ручку громкости на минимум. Оливия видела, как шевелятся губы людей за соседними столиками, как официант открывает вино, но слышала только стук собственной крови в висках.

— Один? — переспросила она.

Голос прозвучал на удивление спокойно.

— Послушай, — подался вперёд молодой человек, пытаясь взять её за руку, но она отдёрнула ладонь. — Мы оба знаем, что в последнее время всё идёт не так. Мы отдалились. Ты живёшь своей работой, я своей. Мы стали просто удобными друг для друга.

— Удобными? — почувствовала девушка, как к горлу подступает ком. — Я поддерживала тебя два года. Я слушала про твои чертежи, про твои балки и перекрытия. Я ездила к твоим родителям в Сакраменто и улыбалась твоей маме, которая меня терпеть не может. Это называется «удобно»?

— Не утрируй, — поморщился он. — Я ценю это. Правда. Но Лондон — это новый старт. Для меня. Мне нужно сосредоточиться. Я не могу тащить за собой багаж прошлых отношений. Это будет нечестно по отношению к тебе. Ты заслуживаешь того, кто будет здесь, с тобой. Кто будет ходить с тобой в музеи и выбирать шторы. Я не тот парень, Лив. Больше нет.

Оливия смотрела на него и не узнавала. Человек, с которым она делила постель, с которым смеялась над глупыми комедиями, теперь говорил с ней, как с увольняемым сотрудником. Чётко, аргументировано, без лишних эмоций.

— Ты всё решил, — констатировала она. — Ты даже не спросил меня. Ты просто поставил меня перед фактом за устрицами.

— Я хотел как лучше. Чтобы мы не мучили друг друга на расстоянии.

Официант принёс вино и блюдо со льдом.

— Дюжина «Кумамото», как заказывали.

— Унесите, — попросила Оливия, вставая.

— Лив, не устраивай сцену, — прошипел Марк.

— Я не устраиваю сцену, Марк. Я ухожу. Сцену ты будешь устраивать в Лондоне. Надеюсь, твой бетон там будет правильной марки.

Она развернулась и пошла к выходу. Ноги дрожали, слёзы застилали глаза, превращая огни ресторана в размытые пятна. Девушка слышала, как Марк окликнул её один раз, но не пошёл следом. Он остался. С вином и устрицами. Прагматичный до конца.

***

Следующие три дня выпали из жизни. Оливия взяла больничный, сославшись на мигрень. Она лежала в кровати, завернувшись в одеяло, смотрела тупые сериалы и ела мороженое прямо из банки. Классическое клише расставания, но оно работало.

Она плакала, потом злилась, потом снова плакала.

Звонила маме. Мама, Грейс Чен, жила в Дейли-Сити и была образцом китайской мудрости, смешанной с американским прагматизмом.

— Дочка, этот мальчик никогда мне не нравился, — заявила она по телефону, пока на заднем плане шкварчало масло на сковороде. — У него слишком тонкие губы. Люди с тонкими губами — эгоисты. Приезжай домой, я сделаю димсамы. Твои любимые, с креветками.

— Мам, я не хочу есть. Я хочу умереть.

— Глупости не говори. Мужчины приходят и уходят, а желудок вечен. Поешь, и тебе сразу станет легче. И забудь про него. Он архитектор? Ха! Пусть строит свои замки из песка. Ты у меня красавица, умница. Найдёшь себе доктора. Или юриста.

Оливия рассмеялась сквозь слёзы. Мамина предсказуемость немного успокаивала. Мир мог рушиться, но Грейс Чен всегда будет хотеть, чтобы дочь вышла замуж за доктора.

Она не поехала к родителям. Нет. Ей нужно было побыть одной, зализать раны в своей берлоге. На четвёртый день в дверь позвонили. Настойчиво. Длинными, требовательными звонками.

Оливия, в растянутой футболке и с пучком на голове, поплелась открывать. На пороге стояла Джессика с двумя пакетами из тайского ресторана и бутылкой текилы.

— Открывай, страдалица. Спасательная операция прибыла.

Подруга вошла, критически осмотрела квартиру (горы салфеток, закрытые шторы, спёртый воздух) и покачала головой.

— М-да. Тут пахнет депрессией и несвежими носками. Марш в душ. Я пока открою окна и разолью лекарство.

Через час они сидели на полу в гостиной, доедая пад-тай и попивая «Маргариту».

— Он козёл, — резюмировала Джессика в сотый раз. — Лондон ему, видите ли, нужен. Да чтоб там дожди шли каждый день! Хотя там и так идут дожди… Ну, ты поняла.

— Я чувствую себя пустой, Джесс. Будто он вырезал кусок меня и увёз. Что мне теперь делать? Работа достала, квартиры в этом городе стоят безумных денег, личной жизни ноль.

— Тебе нужна перезагрузка, — щёлкнула пальцами Джессика. — Радикальная смена обстановки.

Она потянулась к своей сумке и достала глянцевый буклет.

— Смотри.

Оливия взяла брошюру. На обложке сиял белоснежный лайнер, рассекающий бирюзовые волны. «Royal Caribbean. Oasis of the Seas. Ваш рай на воде».

— Круиз? — скептически подняла бровь Оливия. — Джесс, мне не шестьдесят лет. Круизы — это для пенсионеров и семей с орущими детьми.

— Стереотипы! — отмахнулась подруга. — Это не просто лодка. Это плавучий город! Там есть всё. Бары, клубы, скалодром, сёрфинг, казино. И главное, там нет интернета. Ну, то есть он есть, но стоит бешеных денег, так что ты не будешь сидеть и сталкерить Марка в Инстаграме. Полный цифровой детокс. Солнце, океан и коктейли с зонтиками.

Оливия смотрела на картинку. Синее море. Никакого тумана. Никакого Кевина с его «гавкающими цветами». Никакого Марка.

— Это дорого.

— У тебя есть сбережения. Ты копила на первый взнос за дом с этим предателем, так? Потрать их на себя! Живём один раз, Лив. Представь, ты стоишь на палубе, ветер в волосах, в руке «Пина Колада», и вокруг ни одной знакомой рожи. Только океан.

Идея, сначала показавшаяся абсурдной, вдруг пустила корни. Убежать. Исчезнуть на неделю. Оказаться посреди Атлантики, где проблемы Сан-Франциско покажутся песчинками.

— А работа?

— Возьми отпуск. У тебя накопилось дней сто, наверное. Кевин переживёт. Если нет, то к чёрту Кевина.

Оливия сделала большой глоток текилы. Тепло разлилось по груди, прогоняя холод последних дней.

— Знаешь что? А давай.

— Серьёзно? — загорелись глаза подруги.

— Серьёзно. Я хочу уехать. Прямо сейчас. Где этот корабль?

— Отплывает из Форт-Лодердейл, Флорида. Через три дня. Тур по Карибам и Атлантике. Я могу поехать с тобой, если хочешь… Хотя нет, у меня запуск продукта на следующей неделе. Но ты должна поехать!

Оливия посмотрела на фикус Феликса.

— Ты присмотришь за цветком?

— Клянусь.

Решение было принято. Импульсивное, безумное, не свойственное рассудительной Оливии Чен. Но именно это ей и было нужно.

***

Сборы напоминали эвакуацию. Оливия швыряла в чемодан всё подряд. Купальники, которые не надевала два года, вечерние платья, купленные на распродажах в порыве шопоголизма, босоножки на шпильках, в которых невозможно ходить.

В аэропорту Сан-Франциско висело странное напряжение. Очереди на досмотр были длиннее обычного, люди нервно листали ленты в телефонах. На экранах в зоне ожидания CNN крутило карту Атлантики с красными стрелками. «ВМФ США объявляет о внеплановых учениях», гласила бегущая строка. Оливия демонстративно надела наушники, включила подкаст про медитацию и натянула маску для сна.

«Бла-бла-бла», — подумала она.

Политики играют мускулами. Ей плевать. Она едет в лето.

Флорида встретила её влажным, тяжелым зноем, который моментально заставил одежду прилипнуть к телу. Но когда такси вынырнуло из туннеля и перед ней открылась панорама порта Эверглейдс, Оливия забыла про жару.

«Oasis of the Seas» был не кораблем. Это был плавучий город-государство, провозгласивший независимость от здравого смысла. Белоснежная громадина закрывала собой горизонт. Семнадцать палуб возвышались над терминалом, как слоеный торт для великана.

Очередь на посадку напоминала вавилонское столпотворение. Здесь были все, шумные семьи из Огайо в одинаковых футболках «Cruisin’ Together», загорелые пенсионеры из Майами, увешанные золотом, группы мускулистых парней, явно приехавших охотиться за женским вниманием, и стайки девушек, уже начавших отмечать отпуск шампанским из пластиковых стаканчиков.

— Добро пожаловать на борт, мэм!

Широкоплечий стюард с ослепительной улыбкой просканировал её посадочный талон.

— Ваш отпуск начинается прямо сейчас. Забудьте о суше, там одни проблемы. Здесь только океан.

Как же он был прав.

Едва ступив на Королевский променад, огромную улицу внутри корабля с магазинами, барами и настоящей каруселью, Оливия почувствовала, как реальность отступает. Здесь пахло дорогой кожей, парфюмом, выпечкой и деньгами.

Ее каюта на десятой палубе оказалась уютной пещерой прохлады. На кровати её ждал слон, скрученный из полотенец, и буклет «Программа дня». Оливия вышла на балкон. Внизу суетились портовые рабочие, загружая паллеты с едой. Тысячи яиц, тонны мяса, реки алкоголя, топливо для праздника.

Она выключила телефон. Экран погас, отрезая её от Марка, от «Flux», от новостей про подлодки.

— Ну, поехали, — прошептала она океану.

Жизнь на лайнере подчинялась своим ритмам. Утро начиналось не с будильника, а с солнца, бьющего в панорамное окно. Завтрак плавно перетекал в обед у бассейна, обед, в коктейли, а коктейли в ужин.

На второй вечер Оливия, набравшись смелости (и два бокала «Космополитен» в баре «Schooner»), отправилась в главный обеденный зал. Ей достался столик на шестерых, классическая «русская рулетка» круизов.

Её соседями оказались пожилая пара из Техаса, Боб и Линда. Боб занимался нефтью и громко смеялся. А также и троица молодых ребят из Нью-Йорка, двое парней и девушка. Последняя выглядела как модель с обложки Vogue.

— Маркус, — представился один из парней, сверкнув белозубой улыбкой.

На нем была льняная рубашка, расстегнутая на одну пуговицу больше, чем требовали приличия.

— Мы празднуем развод Дэвида.

Дэвид, темноволосый парень с грустными глазами, поднял бокал:

— За свободу! И за то, что она не отсудила собаку.

— А я Оливия. Я праздную…

Девушка замялась на секунду.

— Я праздную побег.

— От копов? — подмигнула модель, которую звали Хлоя.

— От бывшего и от цветов, которые не умеют гавкать. Долгая история.

— Звучит как тост! — рявкнул техасец Боб.

Ужин был великолепен. Официанты двигались с грацией балетных танцоров, подливая вино и меняя приборы. Лобстеры, стейки, тающие во рту десерты. Оливия смотрела на Маркуса, который рассказывал смешные истории про свою работу брокером, и ловила себя на мысли, что впервые за долгое время ей легко. Маркус был красив той легкой, необременительной красотой, которая не обещает вечной любви, но гарантирует отличный вечер.

— Ты идешь в клуб после ужина? — спросил он её, когда подали десерт. — Сегодня в «Dazzles» вечеринка в белом.

— У меня нет белого платья, — соврала Оливия, хотя платье висело в шкафу.

— А мы тебя спрячем в центре круга, — улыбнулся он, коснувшись её руки.

Его ладонь была теплой.

Она пошла. И это было безумие.

Клуб пульсировал басами. Сотни людей в белом двигались в такт музыке, создавая ощущение единого организма. Пахло дорогими духами, потом и алкоголем. Лазеры разрезали полумрак. Оливия танцевала так, как не танцевала со колледжа. Маркус был рядом. Его руки уверенно лежали на её талии. Они не говорили. Здесь это было невозможно,. Только переглядывались и смеялись.

В какой-то момент он наклонился к её уху:

— Пойдем на воздух? Здесь жарко как в аду.

Они вышли на палубу. Ночной океан обдал их прохладой. Ветер трепал волосы, заглушая отголоски музыки. Маркус попытался её поцеловать, но Оливия мягко отстранилась. Не сейчас. Ей не нужен был новый Марк. Ей нужно было это ощущение свободы.

— Прости, — улыбнулась она. — Я пока побуду одна.

Он не обиделся, галантно кивнул и вернулся в шумное нутро корабля, оставив её наедине с звездами.

Следующий день был гимном гедонизму. Солнце жарило палубу, бассейн кипел от тел. Оливия нашла свободный шезлонг в зоне «Solarium». Только для взрослых. Никаких кричащих детей. Только стеклянный купол, пальмы и тихая музыка.

Вокруг лежали красивые люди. Девушки в микроскопических бикини мазали друг друга маслом, сверкая бронзовой кожей. Парни с кубиками пресса лениво потягивали пиво из ведерок со льдом. Казалось, что весь мир состоит только из ультрафиолета и удовольствия.

Рядом с Оливией приземлилась компания бразильянок. Они щебетали как райские птицы, обсуждая парней у бассейна.

— Смотри на того, у бара! — толкнула одна другую. — Dios mio, он выглядит как молодой Бандерас.

Оливия опустила книгу и лениво посмотрела в указанном направлении. Жизнь налаживалась. Сан-Франциско казался другой планетой, далекой и холодной. Здесь не было дедлайнов. Здесь главной проблемой становился выбор: «Пина Колада» или «Май Тай».

— Эй, подруга! — обратилась к ней одна из бразильянок, протягивая тюбик. — Спина сгорит. Намазать?

— Да, пожалуйста.

Оливия перевернулась на живот, подставляя спину горячим рукам и солнцу.

Ближе к вечеру капитан объявил по громкой связи:

— Дамы и господа, говорит капитан. Погода великолепная, температура воздуха двадцать восемь градусов. Мы проходим зону с минимальной облачностью, так что сегодняшний закат обещает быть незабываемым. Приглашаю всех на верхнюю палубу на вечеринку «Под звёздами».

Девушка вернулась в каюту, приняв прохладный душ, смывая соль и масло. Она посмотрела на себя в зеркало. Загар уже немного тронул щеки, глаза блестели. Она выглядела живой.

Оливия надела то самое шёлковое платье цвета морской волны. Оно струилось по телу, как вторая кожа.

«Марк, ты идиот, — подумала она, подкрашивая губы. — Но спасибо тебе. Если бы не ты, я бы сейчас сидела в офисе и двигала пиксели».

На верхней палубе гремела музыка. Вечеринка «Под звёздами» была в самом разгаре. Диджей, парень с дредами и безумной энергией, сводил очередной танцевальный трек, миксуя латиноамериканские ритмы с современной попсой. Сотни тел двигались в ритме у светящегося неоном бассейна. Разноцветные лучи прожекторов прорезали ночное небо. Официанты ловко лавировали в толпе, разнося подносы с «Май Тай» и шампанским. Смех смешивался с далёкими криками чаек, которые умудрялись следовать за кораблем даже так далеко от берега.

Оливия Чен, устав от танцев и шума, отошла к левому борту. Ей захотелось тишины. Она облокотилась на прохладные перила, подставив лицо ветру. Океан внизу был черным и густым, как нефть, лишь пена от движения лайнера светилась белым.

Она посмотрела на запад. Солнце уже давно село, но на горизонте Атлантического океана ещё тлела тонкая полоска багрового заката, окрашивая редкие облака в тревожный фиолетовый цвет.

«Как красиво», — подумала девушка, делая глоток прохладного коктейля.

Она радовалась тому, что все-таки отправилась в этот круиз. Боль от расставания притупилась, превратилась в легкую грусть. Жизнь продолжалась. Она вернётся в Сан-Франциско, возможно, уволится, найдёт новую работу… Может быть, даже в Европе. Почему нет? Мир огромен и открыт.

Она подняла глаза к небу, надеясь увидеть первые звёзды.

И вдруг она заметила странные огни. Это выглядело как «падающие звезды», но что-то было не так. Они не падали. Они рождались в воде.

Далеко, на границе видимости, водная гладь внезапно вскипела. Из пучины вырвался столб огня и пара. А затем, яркая, ослепительная точка стремительно полетела вверх, оставляя за собой дымный хвост.

Музыка продолжала долбить ритм, какой-то ремикс на Дуа Липу, беззаботный и легкий.

«Dance the night away…» — пел голос из колонок, в то время как смерть уже пробила водную гладь.

— Смотри, киты! — радостно закричала женщина в широкополой шляпе, указывая бокалом шампанского на бурлящую воду. — Это фонтаны китов! Генри, снимай!

Но «киты» вели себя неправильно. Свечение под водой стало нестерпимо ярким, превращая черный океан в подсвеченный снизу бассейн с радиоактивной жидкостью.

Оливия почувствовала, как вибрация прошла через подошвы её босоножек. Это был не звук, это был толчок, словно гигантский молот ударил в дно океана. Стаканы на столиках задребезжали.

— Музыку! Вырубите музыку! — заорал кто-то истошным голосом, полным первобытного ужаса.

Диджей, наконец поняв, что происходит нечто странное, дернул фейдер вниз. Тишина навалилась мгновенно, плотная и звонкая. И в этой тишине стал слышен нарастающий свист. Звук разрываемого воздуха.

Первая ракета вышла из воды медленно, почти лениво, словно огромное, блестящее черное бревно, окутанное паром. На секунду она зависла над волнами, а потом двигатели включились на полную мощь.

Но за первой точкой последовала вторая. Третья. Четвёртая… Целая дюжина огненных стрел пронзала небо, разгоняя тьму. Они поднимались вертикально, набирая скорость, превращаясь в маленькие пылающие солнца.

Оливия оглянулась. Музыка продолжала играть, но люди у борта уже заметили неладное. Смех стихал. Кто-то показал пальцем. Другие застыли в изумлении, прижав ладони ко рту. Кто-то, повинуясь рефлексу современного человека, уже снимал на телефон всё происходящее, пытаясь поймать фокус.

Девушка не сомневалась, что уже этой ночью в интернете появится видео с кричащим заголовком о тайнах океана или секретных испытаниях SpaceX.

— НЛО? — кто-то предположил за спиной дрожащим, пьяным голосом.

— Может, фейерверк, часть шоу? — с надеждой спросила женщина в чёрном бикини рядом.

Оливия покачала головой. Для фейерверка это было слишком масштабно. Слишком страшно.

Это нечто вырывалось из океанской глади в нескольких милях от лайнера, оставляя за собой кипящий след, и с нарастающим, низким гулом, от которого вибрировала палуба, устремлялось в стратосферу.

Никто на палубе, включая капитана на мостике, не знал, что прямо сейчас, под толщей тёмных вод, открылись шахты атомного подводного крейсера стратегического назначения. Никто не знал, что это были межконтинентальные баллистические ракеты Р-30 «Булава», запущенные с российского крейсера проекта 955А «Борей-А», который нес боевое дежурство в глубине Атлантики.

Музыка окончательно оборвалась. Диджей замер с открытым ртом, сняв наушники. Гул нарастал. Он превратился в оглушительный рев, похожий на звук разрываемой ткани мироздания.

Сотни отдыхающих, миллионеров, молодожёнов, пенсионеров и простых отпускников, потративших последние сбережения, высыпали на палубы. Они молча смотрели на это величественное и ужасающее зрелище.

Двенадцать огненных столбов уходили в зенит, изгибаясь по дуге в сторону запада. В сторону Америки. Веселье испарилось. Коктейли застыли в руках, лед в бокалах таял. В наступившей тишине был слышен лишь плеск океана о борт гигантского судна и отдаленный, затихающий рев ракетных двигателей, уносящих двенадцать ядерных апокалипсисов к берегам континента, который Оливия называла домом.

Она смотрела на удаляющиеся огни, и холод, гораздо более страшный, чем утренний туман Сан-Франциско, сковал её сердце. Она не знала, что это война. Но её инстинкты, древние, животные инстинкты, кричали, что мир, в который она собиралась вернуться, только что перестал существовать.

Первые секунды после того, как огненные хвосты растворились в стратосфере, палуба «Oasis of the Seas» напоминала немую сцену из театра абсурда. Музыка смолкла, но эхо басов всё ещё, казалось, вибрировало в перепонках. Тысячи людей стояли, задрав головы, словно ожидая, что небо сейчас расколется и объяснит им суть происходящего.

Иллюзия безопасности, которую дарил этот плавучий город за тысячи долларов за билет, треснула, но ещё не рассыпалась. Мозг современного человека, привыкший к голливудским спецэффектам и шоу дронов, отказывался принимать первобытную реальность войны.

— Это Илон Маск, точно вам говорю! — громко, с нервным, почти лающим смешком заявил полноватый мужчина в гавайской рубашке.

В одной руке он сжимал надкушенный бургер, из которого на палубу капал соус, в другой стакан с пивом.

— Запуск Starlink или испытания новой ступени. Красиво пошли, черти!

— Какой к дьяволу Маск? — рявкнул на него сухой старик с военной выправкой, стоящий рядом.

На его груди болтался бинокль.

— Ты траекторию видел, идиот? Они вышли из воды. Это баллистика. Это «Трайдент» или «Булава».

Мужчина с бургером побагровел. Его мир, уютный мир «все включено», пытались разрушить, и он защищал его с яростью испуганного зверя.

— Заткнись! — заорал он, брызгая слюной и пивом. — Не смей пугать моих детей! Какие ракеты?! Ты больной? Это шоу!

Он толкнул старика в грудь. Тот пошатнулся, но устоял и, не говоря ни слова, с размаху ударил толстяка в челюсть. Мужчина в гавайке рухнул на шезлонги, увлекая за собой пластиковый столик. Женщины завизжали. Где-то заплакал ребенок. Это стала первая кровь той ночи. Не от радиации, а от страха, превратившегося в агрессию.

— Прекратите! — визжала жена толстяка, пытаясь поднять мужа. — Вызовите охрану! Он сумасшедший!

Но охраны не было. Секьюрити в белых рубашках, обычно возникавшие из ниоткуда при малейшем нарушении порядка, сейчас стояли у бортов, такие же бледные и растерянные, как и пассажиры. Они смотрели на небо, забыв про инструкции.

Но тут в карманах, в сумках, на столиках начали оживать телефоны. Спутниковый интернет на лайнере был медленным и дорогим, но он всё ещё работал. Уведомления приходили с задержкой, но они приходили.

Дзынь. Дзынь. Дзынь. Звук, который обычно вызывал раздражение или любопытство, теперь превратился в погребальный звон.

Где-то у бассейна, в зоне «Solarium», закричала женщина. Это был не крик испуга от пролитого напитка или неожиданного брызга. Это был утробный, животный вой самки, которая поняла, что её детёныши мертвы.

— Нью-Йорк… — прохрипел парень в бейсболке «Yankees», глядя в свой смартфон побелевшими глазами.

Он стоял рядом с Оливией, и она видела, как дрожат его руки.

— Господи Иисусе… Гриб над Манхэттеном. Прямой эфир CNN… Они прервались…

— Что?! — качнулась к нему Толпа.

— Вашингтон! — заорал кто-то с другой стороны палубы. — Удар по Вашингтону!

Паника вспыхнула не мгновенно, как порох, а распространилась вязкой, удушающей волной, как разлитая нефть. Люди хватали телефоны, пытаясь обновить страницы, которые зависали, выдавая ошибки.

Те, у кого прогрузились первые кадры, снятые на дрожащие камеры телефонов из окон машин в Нью-Джерси или пригородов, начинали кричать.

Оливия стояла, вцепившись в перила так, что ногти впились в лакированное дерево. Она не доставала телефон. Ей не нужно было подтверждение. Она видела запуск. Двенадцать ракет. Двенадцать городов. Сан-Франциско?

— Нет сети! — истерично взвизгнула девушка-подросток в блестящем топе, тряся айфоном. — Вай-фай отвалился! Мама не отвечает! Папа не отвечает!

Интернет умер. Глобальная паутина, связывавшая этот ковчег с материком, разорвалась. Спутники либо были сбиты, либо наземные станции управления превратились в пепел.

Экран парня в бейсболке погас, оставив лишь крутящееся колесико загрузки.

И вот тогда начался хаос. Богатые американцы и европейцы, занимавшие VIP-ложу с джакузи, вдруг потеряли весь свой лоск. Мужчина в дорогом льняном костюме, который ещё пять минут назад вальяжно потягивал коньяк, теперь расталкивал женщин, пытаясь пробиться к лифтам. Он кричал что-то на немецком, брызгая слюной. Его лицо было багровым от натуги.

В основном бассейне девушки в бикини, которые позировали для Инстаграма с надувными фламинго, теперь карабкались друг по другу, пытаясь выбраться из воды. Одна из них поскользнулась на мокром кафеле и упала, разбив колено, но никто не подал ей руки. Толпа, как единый организм, двинулась к выходам, к каютам, к спасательным шлюпкам. Никто не знал куда, но всем нужно было бежать.

— Это русские! — визжала полная дама в золотых украшениях, хватая за грудки перепуганного официанта-филиппинца. — Я видела подлодку! Вызовите береговую охрану! Вызовите флот! Сбейте их!

— Мэм, пожалуйста… — лепетал парень, роняя поднос с бокалами.

Стекло билось, смешиваясь с разлитым шампанским и кровью от порезанных ног.

— Где капитан?! Почему мы стоим?!

— Мы все умрём! Радиация! Она дойдет сюда!

Оливия видела, как бармен за стойкой «Tiki Bar», весёлый ямаец, который смешивал ей «Май Тай» днём, просто сел на пол среди бутылок. Он обхватил голову руками и начал раскачиваться, что-то шепча. Он всё прекрасно понимал. У него, наверное, семья в Кингстоне или Майами.

На палубе началась давка. Люди, заплатившие тысячи долларов за комфорт и безопасность, превратились в стадо. Кто-то упал, по нему прошлись. Слышался хруст, мат, молитвы.

Оливия осталась у борта. Бежать в каюту не было смысла. Если ракеты долетели, то прятаться под одеялом бесполезно. Она смотрела на темный океан, который только что породил смерть, и чувствовала странное, ледяное спокойствие. Шоковое оцепенение.

Внезапно краем глаза девушка заметила движение справа. На леерах, в зоне курения, стоял молодой парень. На вид ему было не больше двадцати. Он был в смокинге, галстук-бабочка развязан. Он не кричал, не плакал. Он просто перекинул одну ногу через перила, потом вторую.

— Эй! — крикнула девушка, делая шаг к нему. — Стой! Что ты делаешь?!

Парень повернул к ней лицо. Оно было абсолютно спокойным, с той жуткой безмятежностью, которая бывает у людей, принявших окончательное решение.

— Я не буду гореть, — произнёс он тихо, но в наступившей тишине Оливия услышала каждое слово. — Я читал про Хиросиму. Кожа сходит чулком. Я не хочу.

— Нет, подожди! Мы не знаем… — начала она.

Он улыбнулся ей — страшной, виноватой улыбкой.

— Передай моей маме, что я был смелым.

И разжал руки.

Он не кричал, пока летел вниз. Оливия услышала только глухой, тяжелый удар тела о черную воду. Всплеск был едва различим на фоне шума волн.

— Кто-то упал! — истошно завопила женщина в вечернем платье, стоявшая рядом. — Человек за бортом!

Но никто не бросился к спасательным кругам. Толпа отшатнулась от борта, словно проказа была заразной.

А потом это началось. Словно прорвало невидимую плотину. Чуть дальше по борту, у джакузи, пожилой мужчина помог своей жене взобраться на перила. Они поцеловались, быстро и целомудренно, и шагнули в пустоту вместе, держась за руки.

— Господи, нет! — кричал кто-то. — Остановите их!

Оливия зажмурилась. Звуки шлепков о воду. Шлеп, шлеп, били по ушам больнее, чем сирены. Люди выбирали быструю смерть в холодной воде вместо медленного ужаса ожидания. Океан принимал всех.

«Безумцы! — подумалось ей. — Сумасшедшие!»

Прошло около десяти минут. Десять минут ада, криков и бессмысленной беготни. Но внезапно динамики громкой связи, развешанные по всему лайнеру, ожили. Раздался пронзительный свист обратной связи, заставивший толпу на секунду замереть и закрыть уши.

Затем послышался голос. Твёрдый, с лёгким скандинавским акцентом, но лишенный привычной приветливости.

— Внимание всем пассажирам и экипажу. Говорит капитан Йенсен.

Гул на палубах стих. Люди замерли, глядя на динамики, словно те могли дать ответы или спасение.

— Прошу сохранять спокойствие и оставаться на своих местах.

Голос капитана сильно дрогнул, но тут же выровнялся.

— Десять минут назад мы стали свидетелями запуска неустановленных баллистических объектов из подводного положения в нашем секторе.

Капитан сделал паузу, словно подбирал слова, которые не разрушат остатки порядка.

— Мы потеряли связь с береговыми службами США и Европы. Системы навигации GPS работают с перебоями. Мы получили обрывочные сообщения по аварийным каналам о массированной атаке на территории Северной Америки и Европы.

По толпе пронесся стон. Кто-то зарыдал в голос.

— Я повторяю: сохраняйте спокойствие!

Голос Йенсена стал жестче.

— Мы находимся в открытом океане. На данный момент кораблю ничего не угрожает. Радиационный фон в норме. Мы полностью автономны. У нас есть запасы еды и воды. Экипаж переведен в режим чрезвычайной ситуации. Я приказываю всем пассажирам вернуться в каюты или собраться в главных залах, Королевском променаде и театре. Не создавайте панику на открытых палубах. Мы делаем всё возможное, чтобы прояснить ситуацию. Конец связи.

Динамики щёлкнули и замолчали.

Тишина продлилась секунду, а затем взорвалась новой волной истерики, но уже другой. Не панической, а отчаянной. Люди поняли, что это не сон и не пранк.

Капитан не сказал: «Всё будет хорошо». Он сказал: «Мы автономны». Это был приговор цивилизации.

На верхней палубе, в зоне VIP-шезлонгов, сидела Ким Стоун. Та самая Ким, чье лицо украшало билборды на Таймс-сквер. Звезда сериала «Тропик-бикини», кумир миллионов, сыгравшая стервозную, но обаятельную модель Стейси Адамс.

Она была в черном купальнике от Gucci и огромных очках. В руках находился её смартфон. Ким смотрела на свое отражение в темном экране телефона. Ещё полчаса назад она злилась на освещение, которое подчеркивало (как ей казалось) микроскопическую морщинку у губ. Она планировала выложить сториз с подписью «Жизнь удалась».

Теперь она думала о Лос-Анджелесе. О своём доме на Голливудских холмах. О своём агенте Майкле, который, наверное, сейчас был просто пеплом. О премьере сезона, назначенной на следующий четверг.

— Никто не увидит финал, — прошептала она.

Ким сняла очки. Идеальный макияж поплыл. Она посмотрела на толпу вокруг. Никто не узнавал её. Никто не просил автограф. Всем было плевать на Ким Стоун. В мире ядерной войны актрисы не нужны.

Она сжалась в комок на шезлонге, подтянув колени к груди, и завыла, размазывая окончательно тушь по щекам.

На спортивной палубе, за сеткой теннисного корта, стоял высокий мужчина в белом поло. Ракетка выпала из его рук и лежала на прорезиненном покрытии. Его звали мистер Хендерсон, и он являлся вице-президентом крупного банка в Чикаго.

Он только что проиграл сет своему партнеру и собирался отыграться. Мужчина всегда выигрывал. Всю жизнь.

— Чикаго… — пробормотал он, глядя на пустую сетку. — Мой портфель акций… Мой сейф…

Он вдруг рассмеялся. Громко, лающе.

— Я выплатил ипотеку неделю назад! — крикнул он в пустоту. — Я закрыл чертову ипотеку за пентхаус!

Он пнул ракетку ногой, и она улетела за борт, в черную воду. Мистер Хендерсон упал на колени и начал бить кулаками по покрытию корта, сдирая кожу. Его крик о потерянных деньгах тонул в общем шуме горя.

На скамейке у беговой дорожки сидела пожилая пара. Артур и Марта. Они держались за руки. Они прожили вместе пятьдесят лет и этот круиз был подарком их детей на золотую свадьбу. Супруги не бегали и не кричали.

— Дети… — тихо проговорила Марта. — Бобби в Денвере. Сьюзен в Лондоне.

Артур сжал её сухую руку.

— Они не мучились, Марта. Будем надеяться, что они не мучились.

— А мы? — подняла она на него выцветшие глаза.

— А мы вместе. Как и обещали. Пока смерть не разлучит нас.

Они сидели неподвижно, как две статуи, олицетворение смирения перед лицом неизбежного.

В тени спасательной шлюпки № 4 жались друг к другу двое молодых людей. Парень и девушка, лет двадцати пяти. Молодожёны.

— Мы не успели, — плакала девушка, уткнувшись парню в плечо. — Мы даже не пожили… Мы хотели собаку…

Парень гладил её по волосам, глядя на горизонт остекленевшим взглядом. Он думал о том, что они взяли кредит на этот круиз. Кредит, который теперь не нужно отдавать. Но цена прощения долга была слишком высока.

В углу палубы, освещенном аварийной красной лампой, собралась группа мужчин. Они не плакали. Они склонились над бумажной картой Карибского бассейна, которую кто-то вырвал из туристического буклета.

— Норфолк уничтожен, это сто процентов, — говорил лысый мужчина в очках, чертя пальцем линии. — Там главная база ВМФ. Вашингтон, Нью-Йорк. Само собой. Вопрос в том, били ли по шахтам в Дакоте?

— Если били по шахтам, то облако накроет весь Средний Запад, — ответил ему другой, в футболке с логотипом NASA. — Ветра сейчас дуют на восток. Значит, Европе тоже конец. Радиоактивный пепел дойдет до Португалии к утру.

— А мы? — спросил третий, совсем молодой парень, сжимая в руках незажженную сигарету.

— Мы в серой зоне, — постучал пальцем по синему пятну океана лысый. — Если у русских остались «Посейдоны»… ну, те торпеды Судного дня… и они ударят по побережью, чтобы вызвать цунами… нас просто смоет. Мы даже не заметим. Гигантская волна высотой в полкилометра. Хлоп! И нет кораблика.

— Лучше бы смыло, — мрачно буркнул парень из NASA. — Потому что если нет, то через неделю мы начнем жрать друг друга.

— Заткнись, — беззлобно сказал лысый. — Сначала съедим тебя.

Они говорили о смерти миллионов так, словно обсуждали проигрыш любимой бейсбольной команды. Это была защитная реакция, превратить ужас в тактическую задачу. Оливия послушала их минуту и пошла дальше. Ей не требовалась тактика. Ей нужно было просто дышать.

Родители. Дейли-Сити. Пригород Сан-Франциско. Мама, которая наверняка готовила ужин. Папа, который смотрел бейсбол.

«Они близко к городу, — бесстрастно констатировал её мозг. — Ударная волна. Если не она, то пожары. Мост Золотые Ворота, скорее всего, рухнул».

Она представила свою кухню. Фикус Феликс.

«Джессика обещала его поливать. Джессика…»

Подруга работала в центре. В высотке. Джессики больше нет. И фикуса нет. И квартиры с видом на туман тоже нет.

А работа? Кевин со своими «гавкающими цветами». Оливия усмехнулась, и этот смешок вышел страшным. Насколько же ничтожными, пыльными и глупыми казались теперь все эти дедлайны, правки, споры о шрифтах. Весь этот цифровой шум, которым они заполняли свою жизнь, исчез за секунду.

Марк. Он собирался в Лондон. Был ли он ещё в Сан-Франциско? Или уже улетел?

«Всё равно, — подумала она. — Лондона тоже нет. Европы нет».

Её любовь, её боль, её обида на него, всё это сгорело в термоядерном огне. Не осталось даже пепла, чтобы оплакать.

Девушка почувствовала себя пустой. Выпотрошенной. Как будто кто-то выключил свет в её душе, и она осталась одна в тёмной комнате без дверей.

Прошел час. Самый длинный час в истории человечества. Паника немного улеглась, сменившись тяжелой, давящей апатией. Люди, устав кричать и бегать, начали собираться группами, ища утешения в присутствии других. Экипаж, вышколенный и профессиональный, разносил воду и пледы. Официанты, у которых тоже погибли семьи, продолжали работать, потому что работа стала единственным, что удерживало их от безумия.

Лайнер принялся менять курс. Это было ощутимо. Гигантская махина накренилась, совершая широкий разворот. Вибрация палубы изменилась. Снова ожили динамики.

— Говорит капитан Йенсен.

Голос звучал ещё более устало.

— Ситуация прояснилась ровно настолько, чтобы мы могли принять решение.

Он сделал вдох, слышимый во всех уголках корабля.

— Возвращение в порт приписки Форт-Лодердейл невозможно. Побережье Флориды недоступно. Мы получили подтверждение о высоком уровне радиационного заражения вдоль всего Восточного побережья США.

В толпе кто-то снова всхлипнул, но его быстро шикнули. Все хотели слышать.

— Европа также закрыта. В Северной Атлантике небезопасно. Мы одни.

Капитан говорил правду. Это была та жестокая честность скандинава, который не видел смысла лгать перед лицом Рагнарёка.

— Мною, совместно со старшими офицерами, принято решение идти на юг. Мы уходим из зоны действия преобладающих ветров, которые могут нести радиоактивные осадки. Наша цель, Малые Антильские острова. Конкретно — остров Сен-Мартен или, если потребуется, дальше на юг, к побережью Южной Америки. Там, по нашим расчетам, инфраструктура могла уцелеть, и уровень угрозы минимален.

— Путь займет несколько дней. У нас достаточно топлива и провизии. Я прошу вас экономить воду. Все развлекательные мероприятия отменены. Мы вводим режим комендантского часа на открытых палубах в ночное время. Мы будем держать вас в курсе. И помоги нам всем Бог.

Корабль ложился на курс 1-8-0. Строго на юг. Прочь от горящего дома. Прочь от цивилизации, которая покончила с собой.

Оливия не ушла с палубы даже после объявления комендантского часа. Никто её не прогнал. Члены экипажа, патрулировавшие борт, просто проходили мимо, отводя глаза.

Она перешла на корму. Туда, где за лайнером тянулся широкий, пенистый след, шрам на теле океана. Горизонт на севере, там, где остались США, странно светился. Это не было солнце. Это было багровое, болезненное зарево, едва заметное, но пульсирующее, как гноящаяся рана. Зарево пожаров, охвативших континент.

Оливия смотрела на эту полоску света и понимала, что смотрит на похороны своей жизни. Она не плакала. Слёзы казались чем-то детским, ненужным. Вместо этого пришло осознание неизбежности.

«Oasis of the Seas» — «Оазис морей». Ирония названия била наотмашь. Теперь это действительно был оазис. Железный остров посреди мертвого мира.

Она посмотрела на других пассажиров, которые тоже пришли на корму. Вот стоит мужчина в смокинге, без галстука, с растрепанными седыми волосами. Он курит, хотя здесь курить запрещено, и руки его трясутся. Вот молодая мать, укачивающая ребенка, глядя в пустоту сухими глазами. Вот группа подростков, которые больше не смотрели в телефоны. Они жались друг к другу, как щенки. В их глазах Оливия видела отражение своего собственного взгляда.

Там не было надежды. Там был страх перед будущим. Будущим, где нет Старбаксов, нет интернета, нет законов, кроме закона силы и голода. Им придется высадиться на каком-то острове. Придется учиться добывать еду, защищать себя, строить хижины из обломков цивилизации.

Дизайнер интерфейсов Оливия Чен умерла сегодня вечером. Кто родится вместо неё? Сможет ли она убить курицу? Сможет ли она убить человека за банку консервов?

Рядом с ней у перил возникла тень. Это был Рамон, тот самый официант. У него под глазом наливался огромный лиловый синяк, а белоснежная рубашка была порвана на плече. В руках он держал поднос, но на нем была не еда, а пепельница и пачка дорогих сигарет.

— Будете, мисс? — спросил он просто, без заученной служебной интонации. — Теперь можно. Капитан отменил запрет на курение. Да и вообще все запреты, похоже.

Оливия никогда не курила, но сейчас взяла сигарету дрожащими пальцами. Рамон дал ей прикурить от простой зажигалки.

— Вы не знаете, что с Филиппинами? — поинтересовался он, глядя на дым. — У меня там три сестры. И мама. Они живут рядом с базой Субик-Бей.

— Я не знаю, Рамон, — честно ответила Оливия.

Впервые она назвала его по имени. Раньше он был просто функцией, подающей коктейли.

— Я думаю… думаю, баз больше нет. Нигде.

Рамон кивнул. Лицо оставалось бесстрастным.

— Знаете, мисс, — сказал он вдруг. — Я пять лет работал на этом корабле. Убирал блевотину за богатыми детками, терпел, когда меня называли «эй, ты», улыбался, когда хотелось ударить. Я копил на дом. Большой дом с верандой.

Он затянулся и выпустил струю дыма в сторону радиоактивного севера.

— Смешно, да? Теперь у меня самый большой дом в мире. Семнадцать палуб. И все эти люди, которые смотрели сквозь меня… теперь они смотрят на меня. Потому что я знаю, где лежит консервированная фасоль, а они знают только, как торговать фьючерсами.

Он усмехнулся, и в этой улыбке не было злорадства, только бесконечная усталость.

— Мир перевернулся, мисс. Те, кто был никем, станут всем. Если выживут. Держитесь ближе к кухне. Это мой вам совет.

Он забрал поднос и растворился в темноте, шагая мягко и бесшумно, как хищник, выходящий на охоту. Оливия осталась одна. Сигарета тлела в её руке, как маленький маяк.

Лайнер мерно гудел, унося шесть тысяч сирот в неизвестность. Оливия сильнее закуталась в шаль, хотя холод шел изнутри. Она отвернулась от багрового севера и посмотрела вперед, в черноту южного горизонта.

Там, в темноте, медленно вырастал их новый дом. Мир без электричества, без антибиотиков, без милосердия. И ей придется в нем жить. Весь остаток её, возможно, очень недолгой жизни.

Через три дня после «Вечера ракет» лайнер превратился в дрейфующее чистилище. Днём солнце жарило палубу так, что плавился битум в стыках досок, а ночью люди сбивались в кучи, боясь темноты и шума волн.

Оливия неспешно прогуливалась по шлюпочной палубе в странной компании. Слева от неё шёл Маркус, брокер, который за эти дни умудрился сменить лоск Уолл-стрит на лихорадочную энергию мародёра. Справа, чеканя шаг даже в прогулочных сандалиях, двигался Линдон Уильямс.

Линдон являлся реликтом. Ему было под семьдесят, но его спина оставалась прямой, как мачта. Бывший офицер военно-морской разведки, специалист по акустике и противолодочной борьбе (ASW). Тридцать лет он слушал океан, выискивая в шумах советские субмарины. Этот круиз был подарком самому себе на юбилей, злая ирония судьбы. Теперь его бесцветные, водянистые глаза смотрели на горизонт не как на пейзаж, а как на тактическую карту.

— Послушайте, Линдон, — говорил быстро Маркус, облизывая пересохшие губы, сжимая в руках блокнот, исписанный цифрами. — Вы военный, вы мыслите квадратно-гнездовым способом. Но послушайте. Сен-Мартен. Половина французская, половина голландская. Европы больше нет. Метрополии уничтожены. Это значит, что остров, ничейная земля. Terra nullius.

Маркус остановился, преграждая путь старику.

— У нас на борту шесть тысяч человек. Есть инженеры, врачи, механики. Есть запас еды. Мы придём туда не как беженцы, а как колонизаторы. Я уже составил список активов. Мы можем выкупить землю за припасы. Мы можем создать офшор нового мира. Вакуум власти, Линдон. Кто первый встал, того и тапки.

Линдон Уильямс остановился и посмотрел на брокера, как смотрят на жука, ползущего по стеклу.

— Молодой человек, — скрипнул мужчина. — Вы всё ещё живёте в мире индексов Доу-Джонса. Вы говорите «активы». Но в вакууме власти есть только один актив, калибр 5.56 или 7.62.

Он ткнул узловатым пальцем в грудь Маркуса.

— Экономика, о которой вы бредите, закончится ровно в ту секунду, когда первый местный полицейский или бандит с мачете решит, что ему нравится ваша женщина или ваша банка тушенки. Вы думаете, мы придем туда как спасители. Мы придем как жирный, беззащитный кусок мяса на шесть тысяч порций. Без оружия, без поддержки. Плавучий супермаркет для мародёров.

Оливия поежилась. Слова Линдона резонировали с тем холодным ужасом, который поселился у неё в животе. Она смотрела на пассажиров. Кто-то стирал белье прямо в бассейне, где вода уже позеленела. Кто-то молился. Группа мужчин в дорогих спортивных костюмах дралась из-за шезлонга в тени. Цивилизация слезала с них слоями, как обгоревшая кожа.

Правда, девушка и сама не знала, к какой группе примкнуть. Мысли о родителях, о Джессике, о Марке, о её прошлой жизни, превратились в тупой, ноющий фон, который она научилась игнорировать, чтобы не сойти с ума.

Их спор прервал звук, которого здесь не слышали три дня. Гул. Низкий, вибрирующий гул реактивных двигателей.

— Самолет! — заорал кто-то на носу так истошно, что Оливия вздрогнула. — Наши!

В небе, прорезая облака, пронеслись две серые тени. Истребители F/A-18 Super Hornet. Они прошли низко, на форсаже, так, что воздух задрожал, и сделали боевой разворот, покачав крыльями.

— Господи! — рухнула на колени женщина рядом с Оливией, простирая руки к небу. — Они живы. Америка жива!

Все бросились к правому борту. Давка была страшной, но никто не злился. Люди плакали, смеялись, целовали незнакомцев. Через минуту из утренней дымки, как титаны из мифов, начали проступать силуэты.

Это была не просто помощь. Это была АУГ, Авианосная Ударная Группа.

В центре шёл он. «Джеральд Р. Форд». Сто тысяч тонн демократии и стали. Его угловатая надстройка-остров, плоская палуба, уставленная самолетами, казались незыблемыми, как скала. Вокруг него, вспарывая волны форштевнями, шёл ордер охранения. Ракетный крейсер класса «Тикондерога», ощетинившийся радарами, и три эсминца «Арли Бёрк».

— Слава богу… — шептал Маркус, и по его щекам потекли слезы. — Мои акции. Мой банк. Всё восстановится.

Толпа ревела. Кто-то начал петь гимн, нестройно, фальшиво, но с такой страстью, что закладывало уши.

— Боже, благослови Америку,

Мою любимую страну.

Стой на её стороне, и укажи ей путь

Сквозь ночь (исходящим) свыше светом.

От гор до прерий,

До океанов, скрытых белой пеной

Боже, благослови Америку, мой любимый дом…

Линдон Уильямс поднял бинокль. Его руки не дрожали, но костяшки пальцев побелели.

— «Форд», — констатировал он сухо, словно диктовал в журнал наблюдений. — Идет полным ходом, узлов тридцать. Крейсер «Нормандия» в авангарде. Эсминцы в противолодочном ордере. Они идут ромбом. Ищут кого-то.

— Кого? — спросила Оливия, чувствуя, как радость сменяется тревожным покалыванием.

— Возможно того, кто сжег Восточное побережье, — буркнул старик. — Активные сонары работают на полную мощь. Слышите?

И действительно, если прислушаться, сквозь шум воды и крики толпы можно было различить странные, ритмичные щелчки, идущие из глубины. Пинннг… Пинннг… Звук, от которого вибрировали зубы.

— Они нервничают, — пробормотал Линдон. — Эсминцы рыскают. Они что-то потеряли в термоклине.

— Главное, что они здесь! — ударил кулаком по перилам радостно Маркус. — Они нас заберут. Эй! Мы здесь!

Он начал махать снятой рубашкой. Тысячи людей делали то же самое.

Даже Оливия почувствовала, как к горлу подступает ком. Вот оно, спасение. Могучие, серые корабли, пришедшие из того, старого мира, чтобы забрать их из этого ада.

И тут вода перед носом головного эсминца вскипела. Нет, это не было похоже на взрыв. Это выглядело так, словно океан решил выплюнуть кусок дна. Белый столб воды, смешанной с паром, взметнулся на высоту десятиэтажного дома.

— Торпеда! — рявкнул Линдон так, что Оливия оглохла на одно ухо. — Пеленг 2-7-0. Акустическая.

На лайнере никто ничего не понял. Люди замолчали, глядя на фонтан. А через секунду дошел звук. ГУЛКИЙ, тяжелый удар молота по железу. Эсминец, шедший слева, вдруг резко дернулся, словно споткнулся на бегу.

— Промах! — прокомментировал Линдон, не отрывая бинокля. — Сработали ловушки «Никси». Торпеда ушла в кильватерный след.

— Они стреляют по своим? — глупо спросил Маркус.

— Заткнись! — прошипел офицер. — Смотри на воду. Справа!

Вода вокруг ордера «закипела». По поверхности побежали белые дорожки, следы от пусков.

— Множественный пуск! — стал монотонным голос Линдона, профессиональным. — Четыре… нет, шесть торпед. Идут веером. Господи Иисусе, это залп «Пакет-НК» или тяжёлые 65–76…

Эсминцы открыли огонь. Их носовые пушки и скорострельные установки «Phalanx», те самые, похожие на R2-D2 с пулеметами, начали поливать воду свинцом. Трассеры чертили красные линии, врезаясь в волны. Вода взрывалась фонтанами от глубинных бомб. Но торпеды шли слишком быстро.

Первый удар пришелся в крейсер «Нормандия». Взрыв оказался совсем не оранжевым, как в кино. Он был грязным, серо-черным. Торпеда ударила в середину корпуса, под ватерлинию. Корабль водоизмещением в десять тысяч тонн подбросило. Он переломился. Просто переломился, как сухая палка. Нос и корма вздыбились, складываясь «книжкой», и тут же сдетонировали пусковые шахты ракет.

БА-БАХ! Огненный шар поглотил крейсер. Звуковая волна ударила по лайнеру. Стёкла на верхних палубах «Oasis» брызнули дождём осколков. Люди на палубе попадали как кегли.

— «Ясень»! — кричал Линдон, перекрывая вой сирен и крики толпы. — Это явно русская подлодка класса «Ясень». Она внутри ордера. Она проскочила под слоем скачка.

Авианосец «Форд» начал отчаянный маневр. Гигантская туша закладывала вираж, пытаясь уйти противолодочным зигзагом. С его палубы сыпались в воду самолеты и тягачи, не закрепленные для такого крена. Но было уже поздно.

— «Шквал»… — прошептал старик, опустив бинокль. — Я вижу кавитационный след.

От места, где только что утонул крейсер, к авианосцу протянулась прямая, как стрела, линия пузырьков. Скорость была запредельной. Триста километров в час под водой.

Удар пришелся в корму авианосца, в район винто-рулевой группы. Взрыва почти не было видно снаружи. Вся энергия ушла внутрь. Корму «Форда» просто оторвало. Сто тысяч тонн стали потеряли ход. Гигантские винты, каждый весом с дом, полетели в разные стороны, кромсая обшивку.

— Она добивает их, — побледнел Линдон, как полотно. — Она методично выбивает охранение, чтобы подойти к «толстяку» для контрольного.

Второй эсминец получил попадание прямо в нос. Его носовая часть исчезла в облаке пара, и корабль начал стремительно уходить под воду, задрав винты, которые продолжали вращаться, рубя воздух.

Пение на палубе оборвалось. Тысячи лиц, только что сияющих от счастья, застыли в недоумении. А потом второй удар. И третий. Почти одновременно. Два огненных шара взорвались у кормы авианосца, там, где находились рули и винты. Корабль накренился. Его движение стало хаотичным.

На глазах у ошеломлённых пассажиров происходило немыслимое. Несокрушимый «Джеральд Р. Форд» умирал. Корабли сопровождения пришли в движение. Один из эсминцев резко отвернул, сбрасывая в воду глубинные бомбы, на воде расцветали белые султаны взрывов, бесполезные и отчаянные. Но тут же, по его борту, прошли две тонкие, едва заметные белые полосы, следы торпед.

Взрыв разорвал эсминец пополам. Носовая часть, с пушкой и ракетными установками, задралась к небу, а затем рухнула в воду. Корма ещё несколько секунд держалась на плаву, а потом произошёл второй, чудовищный взрыв. Сдетонировал боезапас. В небо взметнулся столб оранжевого пламени и чёрного дыма, усеянный обломками.

На палубе лайнера начался ад. Радостные крики сменились воплями ужаса. Люди, которые секунду назад обнимались, теперь падали на колени, закрывая головы руками. Женщина, баюкавшая ребёнка, сейчас прижимала его к себе, пытаясь заглушить звуки взрывов.

— Этого не может быть… — шептал Маркус, вцепившись в перила. — Этого не может быть.

Авианосец агонизировал. На его палубе вспыхнул пожар. Огонь жадно пожирал самолёты F-35, стоявшие на палубе. Их композитные корпуса плавились, как пластик. Топливо из пробитых баков растекалось огненными реками, стекая за борт. Вода вокруг авианосца горела.

— Погреба! — кричал Линдон, указывая дрожащей рукой. — Они попали в погреба! Сейчас рванёт!

И они рванули.

Не было звука, который мог бы описать этот взрыв. Это был рёв, который, казалось, разорвал саму ткань реальности. Центр авианосца, где находилась ядерная силовая установка, взорвался. Стальная палуба толщиной в несколько дюймов была разорвана, как бумага. Многотонные лифты для подъёма самолётов выстрелило в воздух, как пробки от шампанского. Грибовидное облако пара, дыма и радиоактивных обломков взметнулось на сотни метров, на мгновение заслонив солнце.

«Джеральд Форд» горел. Это был страшный пожар, горел авиационный керосин, разлитый по воде, горел магний и композиты. Чёрный дым заслонил полнеба.

— Ложись! — внезапно заорал Линдон, с силой толкая Оливию и Маркуса на пол. — Все вниз. Открыть рты. Закрыть уши.

— Зачем?.. — начала Оливия.

В этот момент авианосец умер окончательно. Вероятно, торпеды пробили защиту реакторного отсека, или пожар добрался до погребов с боезапасом главного калибра и авиабомбами.

Вспышка была ярче солнца. На долю секунды Оливия увидела скелет Маркуса сквозь его кожу, так ей показалось. Мир стал ослепительно-белым, выжигающим сетчатку.

Звук пришел с задержкой. Но это был не звук. Это был удар Господа Бога кулаком по столу. Гигантский пузырь перегретого пара и огня разорвал корпус авианосца изнутри. «Остров», надстройка высотой с пятиэтажный дом, улетел в небо, вращаясь, как игрушка.

Ударная волна пошла по воде, срывая гребни волн, превращая океан в белую пыль. И когда она ударила в «Oasis of the Seas», лайнер, весящий 200 тысяч тонн, накренился на двадцать градусов.

Оливию протащило по палубе. Кожа счесалась о жесткое покрытие. Сверху на неё упало чье-то тело, мягкое и тяжелое. Вокруг звенело, трещало, выло. Окна «Соляриума» лопнули одновременно, осыпав людей дождем из каленого стекла.

— Радиация! — визжал кто-то рядом, когда грохот чуть стих. — Мы все заражены!

Линдон Уильямс поднялся первым. У него из носа текла кровь, заливая белую рубашку. Он посмотрел на горизонт. Там, где был флот США, поднимался классический, жуткий гриб. Не такой огромный, как от стратегической ракеты, но достаточно большой, чтобы понять, топлива в реакторах «Форда» было много.

— Ветер… — прохрипел он, облизывая окровавленные губы. — Откуда ветер?

Оливия посмотрела на флаг корабля. Ветер дул от них. Относил серый пепел и смерть в сторону, прочь от лайнера.

— Повезло, — констатировал Линдон без эмоций. — Нам просто чертовски повезло. Мы не сгорим. Мы просто увидим, как горят они.

Мысли девушки были как осколки разбитого стекла. Только что, всего несколько минут назад, у неё имелась надежда. Будущее. Спасение. Теперь не было ничего. Она видела, как символ её страны, её мира, был уничтожен с жестокой, немыслимой лёгкостью. Если уж авианосная группа, плавучая крепость, оказалась беззащитной, то что говорить о них, о шести тысячах гражданских на гигантской, неповоротливой мишени. Страх, который она испытывала после ядерной атаки, был ничем по сравнению с этим. Тот страх был абстрактным. Этот, был здесь, в нескольких милях, в виде огня, дыма и криков умирающих в воде моряков.

В воде, среди горящего керосина и обломков, находились тысячи точек. Это были головы людей. Спасательные жилеты. Плотики.

Они были далеко, в трех милях, но в бинокль Линдона было видно всё. Оливия, дрожащими руками, поднесла окуляры к глазам и тут же отдернула. Она видела, как люди машут руками. Как они кричат. Вода вокруг них горела.

— Мы должны идти туда! — закричала женщина в соломенной шляпе. — Капитан. Разворачивай!

Динамики ожили. Свист, треск.

— Говорит капитан Йенсен.

Голос человека, который постарел на двадцать лет за пять минут.

— Мы… мы фиксируем полное уничтожение группы ВМС США. Уровень радиации в эпицентре критический.

Пауза. Было слышно, как капитан тяжело дышит.

— Я принял решение. Мы не входим в зону бедствия. Мы уходим на максимальной скорости курсом 1-8-0.

На палубе повисла тишина. Страшнее, чем во время взрывов.

— Что?! — взревел Маркус. — Там же люди. Там тысячи парней!

— Это приказ! — голос капитана сорвался на крик, истеричный и властный одновременно. — Подводная лодка всё ещё там. Мы гражданское судно. Мы возможная цель. Если мы остановимся, мы погибнем. Я отвечаю за шесть тысяч душ на этом борту.

Лайнер дрогнул. Винты заработали на полную мощность, взбивая воду. Огромный корабль начал медленно, мучительно медленно отворачивать корму от места гибели «Форда».

— Трусы! — орал мужчина в разодранном костюме, плюя в сторону мостика. — Вы убийцы!

Но никто не побежал останавливать капитана. Никто не бросился к шлюпкам, чтобы спустить их и поплыть назад.

Оливия смотрела на людей вокруг. На лице Маркуса был гнев, но в глазах, облегчение. На лице Линдона, холодное понимание.

Все они понимали арифметику выживания. Спасать горящих в радиоактивной нефти моряков, когда где-то под водой рыщет невидимый убийца, значило умереть самим.

— Это и есть ваш новый мир, Маркус, — тихо сказал Линдон, вытирая кровь с подбородка. — Никакого героизма. Только дарвинизм. Мы драпаем. Мы оставляем своих умирать, чтобы прожить ещё один день.

Лайнер набирал ход. Чёрный столб дыма на горизонте становился меньше, но запах, запах паленого пластика, жареного мяса и озона, въелся в одежду, в волосы, в кожу.

Оливия сползла по переборке на пол. Она закрыла глаза, но всё равно видела те точки в воде. Американский флот, гордость нации, был стерт в порошок одной российской подлодкой. Миф о неуязвимости рухнул, похоронив под собой последние остатки надежды. Теперь они были не просто беглецами. Они были предателями. И с этим им предстояло жить.

Прошло ещё четыре дня. Четыре дня, которые слились в одну бесконечную, серую полосу времени, разорванную лишь сменами караулов у запасов воды и короткими, тревожными снами.

«Oasis of the Seas» больше не был белоснежным лайнером мечты. Без должного обслуживания, без ежедневной помывки палуб, он начал тускнеть. Мусорные баки переполнились, и ветер разносил по прогулочным зонам пластиковые стаканчики и салфетки, следы исчезнувшей цивилизации. Экономия топлива заставила отключить кондиционеры в каютах. Теперь люди спали на палубах, спасаясь от духоты, превратив роскошный корабль в гигантский лагерь беженцев.

Оливия стояла на носу, там, где ветер был свежее всего. Её шелковое платье, когда-то стоившее половину зарплаты, превратилось в грязную тряпку. Волосы, пропитанные солью, собраны в тугой пучок. Но ей было все равно. Зеркала на корабле стали врагами, в которые никто не хотел смотреть.

— Земля, — хрипло сказал Линдон Уильямс, стоявший рядом.

Он не опускал бинокль уже час.

— Да? — неохотно подняла голову девушка.

На горизонте, сквозь дрожащее марево тропической жары, проступили очертания. Зеленые холмы. Белая полоска прибоя. Остров Сен-Мартен. Их обетованная земля. Их тюрьма.

Лайнер замедлил ход. Вибрация двигателей, к которой они привыкли как к сердцебиению, стала затихать. В наступившей тишине слышался только плеск волн о форштевень и тяжелое дыхание шести тысяч человек, высыпавших на борт.

Они подходили к голландской части острова, со стороны аэропорта Принцессы Юлианы. Того самого, где туристы раньше делали селфи на фоне низко летящих самолетов.

— Почему так тихо? — прошептал Маркус.

Он похудел. Его дизайнерская рубашка висела на нем мешком, а в глазах поселился тот особый блеск, который бывает у загнанных животных.

Тишина была неправильной. Сен-Мартен всегда являлся ульем жизни. Музыка из пляжных баров, гул самолетов, шум катеров. Сейчас остров молчал.

Когда «Оазис» подошел ближе, стало видно детали. И от этих деталей по спине Оливии пробежал холод, который не могло прогнать карибское солнце.

Знаменитый пляж Махо оказался пуст. Ни зонтиков, ни шезлонгов. Только черные пятна кострищ на белом песке. Здание терминала аэропорта стояло с выбитыми стеклами, зияя черными дырами окон, как череп. На взлетно-посадочной полосе, прямо посередине, лежал остов небольшого частного самолета. Он не сгорел, он был разломан, словно гигантская рука перекусила его пополам.

— Мародёры, — констатировал Линдон. — Или паника при эвакуации. Скорее всего, и то, и другое.

Оливия смотрела на берег, пытаясь найти хоть что-то живое. Она увидела отель «Sonesta». Часть его фасада обрушилась, обнажив внутренности номеров. Кровати, шкафы, висящие над пропастью. Из окон свисали простыни, связанные узлами. Кто-то пытался сбежать. Или войти.

— Дыма нет, — заметил Маркус с надеждой. — Пожары стихли. Может, там кто-то остался? Власти? Красный Крест?

— Власти? — горько усмехнулся старик. — Маркус, посмотри на марину.

В гавани Симпсон-Бей, где обычно швартовались суперяхты миллиардеров, царил хаос. Сотни лодок были затоплены. Мачты торчали из воды, как кресты на кладбище. Некоторые яхты выбросило на берег. Они лежали на боку, беспомощные и разграбленные. Это была картина не войны, а дикого, неконтролируемого бегства.

Капитан Йенсен не стал заводить лайнер в порт. Глубина не позволяла, да и риск был слишком велик. Якорная цепь с грохотом ушла под воду в полумиле от берега. Этот звук, звук падающего железа, прозвучал как финальный гонг.

Конец пути.

Оливия вцепилась в поручень. Она смотрела на зеленые холмы острова и не чувствовала радости. Только тошноту. Здесь теперь её дом. Не уютная квартира в Сансет с видом на туман. Не офис с кирпичными стенами и запахом кофе. А этот кусок суши посреди океана, где, возможно, нет ни электричества, ни антибиотиков, ни закона.

Память услужливо подкинула картинку из прошлого. Казалось, это было в другой жизни, хотя прошла всего неделя.

Сан-Франциско. Утро. Запах сырости и эвкалипта. Она бежит на автобус, ругаясь на сломанный каблук. В наушниках играет инди-рок. Она думает о том, что нужно купить новый тонер для лица и что Кевин снова будет ныть из-за макетов.

Боже, какой же счастливой она была тогда. Какой глупой и счастливой. Она переживала из-за «гавкающих цветов», из-за того, что Марк не так на неё посмотрел, из-за пары лишних килограммов.

Марк. Где он сейчас? Оливия закрыла глаза и представила Лондон. Биг-Бен, Тауэрский мост, красные автобусы. А потом представила, как всё это накрывает серая, горячая волна. Как плавится стекло небоскреба «Осколок». Как Темза закипает, испаряясь за секунды.

Марка больше нет. И мамы с её димсамами нет. И папы, который так любил свой старый «Форд», нет. И Джессики, которая мечтала о повышении, нет.

Вместо них у неё теперь были образы, выжженные на сетчатке. Белый цветок взрыва над авианосцем. Черный дым, пахнущий горелым мясом. И этот остров, молчаливый и зловещий.

— Что будем делать? — спросила она, не оборачиваясь.

Голос казался чужим, скрипучим.

— Ждать, — ответил невозмутимо Линдон.

Он протирал линзы бинокля краем рубашки.

— Капитан отправит разведку на катерах. Сначала проверим радиационный фон. Потом наличие воды. Потом наличие людей.

— А если там есть люди? — спросил Маркус.

— Тогда будем договариваться.

Старик посмотрел на него своим тяжелым, немигающим взглядом.

— Или убивать. Зависит от того, насколько они голодны.

— Я не буду убивать, — прошептала Оливия.

— Будешь, милая, — спокойно, без злобы сказал Уильямс. — Когда ты увидишь последнюю банку персиков, а кто-то захочет забрать её у твоего ребенка… Ох, прости, у тебя нет детей. Но когда речь пойдет о твоей собственной жизни, ты удивишься, на что способна дизайнер из Сан-Франциско.

Он отвернулся и пошел проверять свой рюкзак. Линдон готовился к высадке как к боевой операции. У него был нож, украденный с кухни, моток веревки и фляга с водой. Он был единственным, кто знал, что делать.

Оливия осталась стоять. Солнце начинало клониться к закату. Небо окрасилось в те самые цвета, которые Кевин просил для макета, оранжевый, фиолетовый, багровый. «Гавкающие цвета». Теперь они стали цветами конца света.

Внизу, на нижних палубах, началось какое-то движение. Люди толпились у мест спуска шлюпок. Кто-то кричал. Кто-то плакал. Начиналась борьба за право быть в первой волне. Или, наоборот, страх покидать железную утробу корабля.

— Смотрите! — вдруг воскликнул Маркус, указывая на берег.

На одном из холмов, там, где виднелись руины богатых вилл, вспыхнул огонёк. Потом ещё один. Кто-то подавал сигнал. Или просто разводил костер.

— Они знают, что мы здесь, — прошептал он. — Шесть тысяч человек. Мы для них как вторжение инопланетян. Или как доставка еды.

Оливия посмотрела на океан. Он был тёмным, почти чёрным. Под этой водой, где-то там, далеко на севере, лежали обломки «Джеральда Форда». Лежали тысячи молодых парней, которые верили, что они защищают мир. Их кости теперь будут светиться в темноте. А она жива. Почему? Зачем?

Чувство вины накрыло её удушливой волной. Вина выжившего. Почему она, которая ничего не умеет, кроме как подбирать шрифты, стоит здесь и дышит, а те, кто строил, лечил, защищал, мертвы?

— Оливия? — тронул её за локоть молодой человек. — Ты как?

Она посмотрела на него. В его глазах она увидела своё отражение. Испуганная женщина с измождённым лицом и пустым взглядом.

— Я не знаю, Маркус. Я боюсь сходить туда.

— Я тоже, — признался он. — Знаешь, о чем я жалею? Что не купил ту лодку в Майами, когда мог. Мы могли бы уплыть вдвоем. Ловить рыбу. Жить дикарями.

Он попытался улыбнуться, но вышла гримаса боли.

— Теперь мы все дикари, Маркус. Лодка не нужна.

Солнце коснулось горизонта. Тень от острова легла на лайнер, накрыв его прохладой, которая не приносила облегчения.

На палубе стало тише. Люди перестали суетиться. Все смотрели на берег. Шесть тысяч пар глаз, устремленных в темноту, скрывающую их будущее.

Оливия вспомнила название того старого фильма, который любил смотреть отец. «На берегу». Там тоже люди ждали конца. Но здесь конец уже наступил, и началось что-то другое. Что-то долгое, мучительное и грязное.

Она вспомнила, как Джессика уговаривала её поехать. «Полный цифровой детокс. Солнце, океан и коктейли». Подруга получила то, что хотела. Оливия получила то, чего боялась.

Она посмотрела на небо. Первые звезды проступали сквозь фиолетовую мглу. Те же самые звезды, что светили над Сан-Франциско, над Лондоном, над Москвой. Им было всё равно. Они будут светить и через тысячу лет, когда от «Oasis of the Seas» останется лишь ржавый скелет на рифах, а джунгли поглотят руины отелей.

Линдон вернулся. Он встал рядом, положив руки на перила.

— Знаешь, как моряки называют такое состояние? — спросил он тихо, глядя на неподвижную воду бухты. — Когда паруса обвисают, и корабль замирает, ожидая ветра.

— Штиль? — спросила Оливия.

— Да. Мертвый штиль.

Она усмехнулась. Горько, без веселья.

В начале этого путешествия, когда она стояла на пирсе в Форт-Лодердейл, ей казалось, что её жизнь — это шторм. Разрыв с Марком, проблемы на работе, кризис среднего возраста. Она искала покоя. Она искала штиля. И она нашла его. Здесь, у берегов мертвого острова, в окружении призраков прошлого.

Но глядя на костры, разгорающиеся на холмах, глядя на темные силуэты разрушенных домов, Оливия поняла страшную правду. Все эти дни, запуск ракет, гибель городов, уничтожение флота, это не было бурей. Это было лишь предисловие. Вступление перед ней.

Настоящая буря начиналась завтра. Буря голода. Буря болезней. Буря, в которой человек человеку станет волком. Буря, в которой им придется забыть, что они люди, чтобы остаться в живых.

Девушка плотнее закуталась в шаль, чувствуя, как ночная прохлада пробирает до костей. Это был штиль перед бурей. И этот штиль был страшнее любого урагана.

— Пойдёмте, — сказала она мужчинам. — Нужно выспаться. Завтра будет долгий день.

Они развернулись и пошли прочь от борта, в темное чрево корабля, оставляя за спиной молчаливый остров и равнодушные звезды. Лайнер слегка покачивался на волнах, словно колыбель для последнего поколения человечества.

Конец.