Во чреве морга

Первая часть:

Отпросился из института с пар на час, учинив преподу байку про скрутивший живот. Самый правдоподобный предлог для студента.

Хотел успеть к ней на работу до конца смены. Решил удивить — встать в дверях, как в кино, с дурацкой ухмылкой и двумя бумажными пакетами из пекарни. В одном — её любимый эклер с ванилью, в другом — круассан с миндальной пастой, для меня. Чтобы до дома доехали, споря, чей вкуснее.

На улице странная погода. Пасмурно, но не тяжело. Листья — тёмно-жёлтые, иногда коричневые, почти все уже на земле, хрустят под ногами невесёлым звуком. А над головой — разрыв в облаках, и оттуда льётся яркое, не по-осеннему наглое солнце. И небо в этой прорехе — голубое, прямо-таки синее, летнее. Контраст бьёт по глазам, но настроение от этого только лучше. Завтра суббота. Можно будет валяться до полудня, смотреть что-то дурацкое, болтать ни о чём, а потом лениво решать, куда пойти. Или не идти никуда. Сегодня и завтра — полностью наше время, вырезанное из серой студенческой недели.

Вот и серое здание, в два этажа. Морг. Небольшое, с узкими окнами, как будто щурящимися. Оно прячется в глубине старого больничного парка, за почти голыми ветками клёнов и тополей. От входных дверей отъехала машина — УАЗик буханка, серая. Ровная, тихая. Ни мигалок на крыше, ни надписи сбоку. Только скромно красный крест в белом кружочке. Наверное, кого-то привезли. Мысль об этом на секунду перебивает лёгкую эйфорию, оставляя послевкусие щемящей горечи. Да, место мрачное. Место про конец. Про то, о чём в такую погоду думать совсем не хочется.

Но у меня есть свой антидот. В виде неё. Когда я рядом с Аней, я забываю, где нахожусь. Она умеет это делать — своим спокойным голосом, едва заметной улыбкой в уголках губ, даже видом в белом халате, запах которого — не больничный, а просто её, с лёгкими нотами стирального порошка и её духов. Она здесь не часть этого мрака. Она — тот, кто сохраняет достоинство и тишину, когда вокруг всё закончилось. Это мужество, которого у меня, наверное, нет, завораживает.

Перевожу дыхание, поправляю рюкзак на плече и толкаю тяжёлую дверь. Внутри пахнет холодом, антисептиком и чем-то ещё... 

Я прошу передать Ане, что её ждут. Уже представляя как скоро увижу её — уставшую, но глаза загорятся, когда она меня узнает.


Вторая часть:

Мы с Аней свернули в главный коридор. Длинный, с высокими потолками, Он был пустынен. Об стены стояли пустые каталки с торчащими металлическими дугами — те самые, на которых перевозят ИХ. Отблеск хромированных поручней слепил глаза, когда в него били лучи из окон.

Солнце клонилось к закату и светило почти горизонтально, заливая коридор длинными, густыми полосами света. Потолок был высокий, лепнина по углам, всё дышало советской фундаментальностью и заброшенностью одновременно. На стенах висели плакаты — те самые, из прошлой эпохи. Мельком глянул на один: «Точный посмертный диагноз — ключ к профилактике заболеваний». Чёрно-белые фото врачей, склонившихся над микроскопами. Их работа очень важна... особенно здесь. Я снова почувствовал лёгкий, знакомый спазм где-то под рёбрами, как будто внутренности на секунду сжались от этого места.

И в этот самый момент из-за угла, со свистом и топотом маленьких ног, выбежал пацан. Лет десяти. Он носился, стреляя пальцем, то ли в индейцев, то ли в ковбоев. Его смех и крик оглушительно грохотал под сводами тихого коридора.

Странно. Нашел же место, где играть. Наверное, из школы к родителям прибежал. Может, даже не знает толком, где те работают. Думает — обычная больница, с врачами и живыми пациентами. Эта детская беззаботность, ворвавшаяся в пространство тишины и конца, была такой нелепой и такой живой, что напряжение внутри меня слегка отпустило. Мир всё-таки оставался нормальным где-то на своих краях.

Мы подошли к двери кабинета. Аня толкнула дверь, пропуская меня вперед.

Кабинет оказался просторным, но заставленным. В углу, под большой, забитой бумагами полкой, стоял её рабочий стол. Он был погребён под ворохом справок, отчётов и стопок с делами в серых папках. Бумажный хаос, резко контрастирующий с той безупречной чистотой, что царила за дверями.

Ещё несколько столов стояли в кабинете, но занят был только один — у окна. За ним сидела женщина лет сорока пяти, с усталым, умным лицом и внимательными глазами. Она подняла глаза от бумаг на столе и посмотрела на меня оценивающе, взгляд скользнул от моего лица к пакетам из пекарни в руке.

— Здрасти, — сдавленно произнёс я, чувствуя себя немного не в своей тарелке.

Женщина молча кивнула, давая понять, что факт моего присутствия зафиксирован, и вернулась к чтению.

— Здоровее видали, — уже своим обычным, ровным голосом сказала Аня, сбрасывая халат на спинку стула и тут же углубляясь в какую-то бумагу, которую нужно было дописать до конца смены.

— Через пятнадцать минут я свободна. Присядь, не скучай.

Я взял стул со свободного стола и поставил рядом с Аней. Конечно, присутствие той женщины немного мешало — хотелось обнять Аню, спросить, как день, поговорить без оглядки. Но это было ненадолго. Я откинулся на спинку, положил пакеты с выпечкой на край стола и стал ждать, глядя, как последнее осеннее солнце золотит край стопки документов и прядь волос на щеке Ани.


Третья часть:

Шаги в коридоре были чёткими, неспешными. В кабинет вошёл мужчина в белом халате, уже немолодой, с усталым, но очень сосредоточенным лицом. В руках — стопка бумаг. Патологоанатом, наверное.

— Анечка, — кивнул он, положил бумаги ей на край стола. — Оформи, пожалуйста, вот это.

Я тихо поздоровался. Он ответил коротким кивком, взглядом оценил мое присутствие и тут же переключился обратно на Аню. Деловой, без лишних слов.

— И пока не уходи, — добавил он, понизив голос, но так, что всем было слышно. — Сейчас ещё одного привезут. Он срочный.
И вышел не дождавшись ответа.

Я понял. Быстро уйти не получится. Вся идея с неожиданной встречей и спокойным вечером накрылась медным тазом. Я внутренне поморщился, но виду не подал.

— Блииин! — Аня грохнула ручку об стол и с театральным отчаянием закрыла лицо ладонями. Потом развела пальцы, заглянула на меня одним глазом и начала наигранно всхлипывать, тряся плечами. — Опять! Опять мой личный начальник-тиран заставляет страдать!

Я усмехнулся. Её выходки всегда могли разрядить даже самую мрачную обстановку.

— Да забей, — пожал я плечами. — Сколько там, ещё минут пятнадцать?

Она убрала руки с лица, на котором не было и следа слёз, только лукавая искорка в глазах.

— Сорок не хочешь? — спросила она уже совершенно нормальным голосом и снова уткнулась в бумаги, приняв деловой вид.

Я вздохнул и откинулся на стуле. Взгляд упал на женщину у окна. Она, казалось, вообще не обращала на нас внимания, погружённая в свои дела.

Я наклонился к Ане, чтобы та не услышала, и прошептал:

— А если попросить, тебя подменить?

Аня не отрываясь от бумаг, покачала головой.

— Кем? — сказала она, на этот раз нарочито громко, словно подчёркивая бессмысленность вопроса. — Все уже дома.

Мне, конечно, было не совсем понятно — вот же сидит женщина, явно сотрудник. Но, наверное, у неё другая специализацией — архивариус, секретарь. И она не может принимать «срочных». Или не хочет. Я решил своё мнение при себе оставить. Нечего тут лезть со своими  догадками в их рабочие порядки.

Оставалось только ждать. Я достал телефон, чтобы убить время. Но мыслями был уже не здесь, а в нашей тёплой комнате, где круассан с миндальной пастой, наверное, должен быть невероятно вкусным.


Четвёртая часть:

Чтобы не пялиться в телефон и не считать трещинки на потолке, я стал рассматривать книги в старом деревянном шкафу у стены. Толстые тома в тёмных переплётах, потёртые на корешках. «Судебная медицина», «Патологическая анатомия», «Атлас микроскопических препаратов», что-то на латыни. Всё строго, без единого намёка на художественную литературу. Здесь, наверное, тонна знаний, спрессованных в этих страницах. Я, наверное, и десятой части не пойму.

— А ты читала что-нибудь из этого? — спросил я Аню, указывая подбородком на шкаф.

Она быстро посмотрела, куда я смотрю, и тут же вернулась к бумагам.

— Да, те, что мне нужны были по работе.

— А какую? Хочу посмотреть. Скажи название.

— Название длинное и неинтересное, — отмахнулась она, заполняя графу. — Внизу лежит, два тома, большие такие. Там классификация смерти.

— Что?

— Виды смерти. От чего можно умереть, — сказала она таким тоном, каким объясняют ребёнку, что небо синее.

Я присел на корточки, вглядываясь в нижние полки.

— Нету тут.

— Они здесь, — негромко, но чётко произнесла женщина за столом у окна.

Я обернулся. Она смотрела на меня поверх очков. Я кивнул в её сторону.

— Я могу взять?

Она жестом, скорее похожим на разрешение, чем на приглашение, указала рукой в сторону своего стола. Я подошёл. На краю, рядом с клавиатурой, действительно лежали два огромных фолианта. Один был закрыт. Второй — раскрыт примерно на середине.

Я заглянул в открытый том. Страницы были плотные, пожелтевшие. Текст — мелкий, с обилием латинских терминов. Мой взгляд скользнул по абзацу:

«Sectio III: Asphyxia mechanica.
...признаки включают цианоз лица и акроцианоз, петехиальные кровоизлияния в конъюнктиву и слизистые (симптом Тардье), а также острое вздутие легких (emphysema aquosum)... Смерть от повешения (suspendio) в зависимости от положения узла дифференцируют на типичную и атипичную, при этом...»

Ниже шли подпункты, таблицы, схемы. Холодный, безличный язык, описывающий последние секунды жизни человеческого тела с точностью часовщика. Латынь звучала здесь как заклинание, придающее науке ужас.

Я перевернул несколько страниц. Списки, классификации. Травмы, отравления, утопления, поражения электричеством, температуры...

— Так много... — невольно удивился я, пробегая глазами по оглавлению.

— Да, список большой, — отозвалась женщина у окна. Её голос был спокойным, почти бытовым. — Но... выбрать можно не больше одного.

Она сказала это, слегка тронув губы улыбкой, и смотрела на меня прямо. Не зло, не иронично. Скорее, с тем же видом и тоном, с каким Аня сказала про «виды смерти». Это была шутка, но шутка с того края реальности, где смешное и жуткое переплетались настолько плотно, что уже не разделялись.

Я тоже усмехнулся, коротко и нервно.

— Ты там че делаешь? — крикнула Аня от своего стола, не отрываясь от работы.

— Да я... — я аккуратно закрыл тяжёлую книгу. Пыльная обложка холодно отдавала в ладони. — Я решил, что не осилю эти книги. Даже просто пролистать.

Я вернулся на свой стул, к Ане. Руки почему-то слегка дрожали. От холода страниц. Или от чего-то ещё. Я сжал их в кулаки и спрятал в карманы куртки, делая вид, что просто замёрз.

Пятая часть:

Аня дописала, собрала стопку бумаг в папку. От неловкого движения выпал небольшой листок. Я наклонился и поднял его. На бланке, поверх штампов, было аккуратно выведено несколько слов на латыни:

«Status post sectionem cadaveris.
Asphyxia mechanica. Ligatura colli.
Tempus mortis: 04:00-06:00.»

— Что тут написано? — спросил я, протягивая листок.

— Сейчас приду, — Аня взяла папку и вышла, не обращая на меня внимание, видимо, отнести документы.

В кабинете остались я и женщина у окна. Тишина вдруг стала плотной.

— Прости, что пришлось задержаться, — негромко сказала она. — Он срочный. Молодой был.

Я проговорил слова с листка как мог, коверкая латынь.

— Статус пост секцио... асфиксия механика... лигатура...

— Это означает: состояние после вскрытия. Механическая асфиксия. Петля на шее. Время смерти — между четырьмя и шестью утра, — перевела она ровным, бесцветным голосом, как диктор.

— А что это? — спросил я, заметив, что она, кажется, не против пообщаться. Может, просто от скуки.

— Это тот, кого сейчас привезут, — объяснила она, глядя на меня поверх очков. — Его нашли в гараже.

В этот момент зашла Аня.

— Ты с кем говоришь? Я думала, ты по телефону.

Мы оба посмотрели на мой телефон, который лежал на столе. С чёрным, мёртвым экраном.

Я медленно перевёл взгляд на женщину у окна. И вдруг подумал, что не знаю, как её зовут. Никто не представил её.

Она смотрела на меня. И улыбалась.

Но улыбка... Чёрт. Она была неподвижной. Застывшей. Как маска. И её глаза... она не моргала. Совсем. Смотрела на меня и улыбалась этим каменным, безжизненным изгибом губ.

У меня по рукам поползли мурашки. Не просто холодок — а как будто что-то живое, ползучее, от кистей к плечам, поднимаясь к шее.

— Аня, — голос мой сорвался. — Я хочу тупой вопрос задать.

Сердце билось не в груди, а где-то в горле, глотая воздух.

Интонация была такой тревожной, что Аня сразу насторожилась. Вся её легкомысленность исчезла.

— Что? — она медленно села на стул, глядя на меня.

Я закрыл глаза. Не хочу видеть ничего, когда услышу ответ.

— Аня, здесь, сейчас, в кабинете, кроме меня и тебя, есть ещё кто-то? Только ответь прямо. Мне надо знать. Не шути.

Тишина. И в ней — голос женщины, но не с того места, где она сидела. Он звучал прямо у меня в ухе, тихий и ясный:

— А я думала, когда ты догадаешься.

Мурашки взметнулись, превратившись из мелкой ряби в болезненные шипы под кожей. Я резко открыл глаза.

Женщина так же сидела на своём месте. Но смотрела на меня, не переставая улыбаться. Её зрачки казались слишком широкими, слишком чёрными.

Я понял, что Аня что-то говорит. Её губы двигались. Но я не мог оторвать взгляд от этой женщины.

Пощечина. Острая, звонкая. Я дернулся и резко посмотрел на Аню. Она смотрела на меня широко раскрытыми, встревоженными до боли глазами.

— Что с тобой, твою мать?!

— Я хочу уйти отсюда, — выдохнул я еле слышно.

— Одевайся, я с тобой...

— Нет, пошли так... сейчас...

— Вы все слышали? — голос женщины у окна прозвучал громко, раскатисто, обращаясь не к нам. — Он нас видит!

Я понял. Она кого-то зовёт.

Я медленно, как в кошмаре, повернулся к двери. И увидел ИХ.

В проёме стоял мальчик. Тот самый, что бегал по коридору. Он смотрели на меня. Не весело, не озорно. А с пустым, жадным любопытством. Его лицо были неестественно бледными.

— Мама сильно сердится, за то что я умер?.. — спросил он, и его голос прозвучал как эхо из пустой трубы.

У меня подкосились ноги. Я их просто не чувствовал. Рухнул на стул.

И тогда в дверях появилось ОНО.

Мужчина. Метра под два с половиной. Он нагнулся и протиснулся в кабинет. Бледный. Совершенно голый. По телу, от ключиц до бёдер, расходились тёмно-синие, почти фиолетовые пятна. И шов. Грубый, неровный шов, как толстая чёрная молния, шёл от основания горла вниз, через грудную клетку, живот, до самого лобка.

Он сделал шаг вперёд. Пол под ним не дрогнул. Его голос был глухим, булькающим, будто шёл не из горла, а из раскрытой грудной полости.

— Мне надо... чтобы ты поговорил с моей женой... Я не успел сказать...

Он что-то ещё говорил. О прощении. О детях. Но слова терялись, смешивались с нарастающим гулом в моих ушах.

У меня в груди, а может, в желудке, возникла такая тяжесть, будто туда положили гирю. Я задыхался. Воздух не шёл. Я хватал ртом пустоту.

Меня толкают в плечо. Я приоткрыл глаза. Аня. Бедная, перепуганная Аня. Она не понимает, что происходит. Она видит только меня.

— Боль... в груди... — просипел я.

Её лицо исказилось ужасом. Она схватила телефон, начала что-то набирать и выбежала из кабинета, крича в трубку: «Скорую! Морг, кабинет три!»

Я сполз на пол. Холодный линолеум обжёг щёку. В глазах то темнело, то проявлялись образы. Тени в углах кабинета сгущались, двигались.

Над собой я увидел лицо женщины. Она склонилась надо мной. По-прежнему улыбаясь.

Её губы шевельнулись:

— Выбрать можно только что-то одно.

Тьма нахлынула окончательно, унося с собой и её улыбку, и голос мальчика, и булькающие слова того, кто не успел. Последним, что я услышал, был отдалённый, нарастающий вой сирены. И тихий, чёткий звук — щелчок остановившихся часов.