Томография

Только стукнуло мне 18 лет, как неизвестная болезнь подкосила и без того моё слабое здоровье. Учился я на втором курсе политехнического колледжа, в провинциальном городке среднего Урала и даже думать не мог обращаться к платной медицине. Бесплатная, как говориться, оставляла желать лучшего, поэтому пришлось прибегнуть к помощи матушки, у которой денег и так не водилось. Собрав пакет документов, мы принялись искать врачей, начав путь, у которого, казалось не будет конца. За это время я побледнел, щеки впали, а волосы как-то совсем стали тоненькими и жиденькими. «Так он же наркоман», – заявила на весь кабинет жирная как свинья и крашенными в цвет свеклы волосами глав. врач, когда мы пришли забрать бесполезное заключение, в котором не было ответов на мою болезнь. Этой фразой она попала в самую точку компетенции высших руководств, для которых пост важнее подписи в трудовом договоре.

Пока мы бегали по врачам – тело моё окончательно ослабло: в свободное от лечения время я то и дело лежал на боку, заглушая телевизором боль в брюхе, а сон, в котором я мог бы скрыться от неё так и не наступал – появилась бессонница. У меня пропал аппетит и вместе с ним вес; во мне поселилась отрешенность… уж лучше бы апатия, ведь имея хоть какие-никакие эмоции, можно считать, что ты жив, а когда живешь в прострации, то тело и духа будто бы нет. В затяжных случаях большинство считает, что они умирают от рака или СПИДа, гепатита или еще от какой-нибудь отвратительной болезни, что они подступили к черте, но я даже не видел её, более того: не думал о смерти как таковой – мне было по барабану, я был тем самым оленем, стоящим с безмятежным взором перед несущимся на него автомобилем.

Прошло еще несколько недель. Сдав всякие анализы, мне ещё начали засовывать трубки во все возможные отверстия (о, вы даже не представляете куда можно залезть в вашем теле!), но доктора ставили лишь невнятные диагнозы: от гепатита до паразита, живущего в печени, но как один итог – разводили руками, да чесали репу. Назначили компьютерную томографию. КТ – это прибор по типу всеми известного МРТ, только с вводом внутрь контрастирующего вещества, дабы с помощью него увидеть все возможное внутренности. И вот, спустя неделю, заплатив не малые деньги за приём, меня наконец-то определили на свободное время в какой-то захудалой, дряблой, Нижнетагильской больнице, со стойким запахом тухлых яиц. Мне уже было все равно где лечиться и обследоваться – прострация сожрала мой разум окончательно, посему я и не обращал никакого внимания на удручающий контингент понурых лиц раковых больных, обшарпанных стен и уставших медсестёр. Если переживать по этому поводу, то помереть от стресса можно было куда быстрее чем от неведомой болезни, но не в моём случае.

Наступил заветный час процедуры, я разделся до трусов и прилёг на кушетку. Толстая, с засаленными волосами врачиха, проткнула мою хиленькую, тоненькую ручку острым шприцем, метя в заветную цель – вену; кровь мигом разогнала контрастирующее вещество по организму и в этот же момент меня задвинули под исполинский аппарат. По телу пробежало волной тепло, чувствовалось, будто я прибухнул и в этот же момент ощутил странное расслабление и щекочущее чувство в районе ануса, как если бы к этой термоядерной смеси добавился кофеин с сигаретой; я испугался, что вот-вот наделаю в трусы, но в то же время понял, что всё чисто и списал «расслабление» на побочный эффект. Каково было моё изумление, когда с испуганным видом подбежали медсестры c врачом и начали испуганно вокруг меня копошиться. Не на шутку испугавшись, я, силясь стал расспрашивать их, мол, что такое? Но в этот же момент услышал лишь острый мат из уст врачихи, она, запыхавшись подбежала ко мне и стала вновь что-то вводить своими трясущимися руками, крича: «крапивница, шок!» Странные чувства лишь усилились. Мне показалось что я по щелчку пальцев оказался во сне и вижу перед собой пульсирующее сердце тьмы, с проблеском света посередине; ругань на фоне превращалась в кашу из реверберации, словно этот эмбиент играл мне сам Брайан Ино. Но вот остался лишь белый шум: я слышал, как берега забвения звали меня в свои воды, в свою сладкую, безмятежную вечность. Спокойствие нежно обняло меня, захотело поцеловать последним поцелуем, однако тепло страстных губ мне неведома, не будет ведома и сейчас. Я проснулся.

Слева сидела заплаканная матушка, которая материла всех возможных врачей, ей отвечали: «мы не знали, что у него аллергия на йод, анализы не выявили чего-либо» – отнекивались они. Справа от меня, нервно постукивая ручкой по столу смотрела себе по ноги медсестра и что-то невнятно бубнила. А за дверью во всю чем-то шуршали. Мне же в тот момент хотелось одного – в уборную.

КТ сделано, диагноз, как обычно, не установлен; спустя день меня назначили в стационар в пустую палату, сказали, что новых пациентов на днях вот-вот завезут, поэтому сильно хозяйничать было нельзя. Я не обрадовался и не расстроился – мне было наплевать, ох, нужно было напрячься! Ко мне день ото дня начали заселять каких-то бомжей, наркоманов и алкоголиков; воняющие, брюзжащие, они то и дело просили поставить станцию с шансоном на нашем радио – единственном развлечении в палате. «Будто я самый подкованный в этом деле?» – спрашивал я их, на что они лишь усмехались. Через неделю начали таскать спиртное и втихую распивать, закусывая это дело сухой воблой, а если зайдет молоденькая медсестра, то держать при себе руки они не могли – сразу лапали, за что получали по морде. Естественно, они приглашали и меня, но пить в этой ватаге было себе дороже, «сосунок!» – бубнили они на мой отказ. Я старался избегать этих упырей, поэтому делал вид, что целыми днями сплю, хоть бессонница и не думала отпускать меня; я вновь выучился размышлять, ибо только в мыслях можно было найти спокойствие среди вакханалии, сопровождаемой унылыми песнями Круга. Мир грёз притягивал куда сильнее, чем мрак серости, безыдейности и холода больничных коридоров, сделанных по одному образу. Вид белого кафеля и серо-голубых стен навивал лишь отвращение, всячески отталкивал, словно каждая больница спроектирована одним архитектором, внутри которой, царствовала болезнь вприпрыжку со смертью, и вот, среди нас, прокаженных, еле живых, словно призраками гуляют здоровые врачи: они здесь не от мира сего, ибо контрастируют с цветовой палитрой истинных хозяев этого места – больными. Сначала я думал о жирной, жаренной пищи, так как местные харчи постного назначения никакого удовольствия не приносили. Потом думалось о свободе, белом свете, как если бы я был заключенным. Размышлял и об учёбе, но как-то мельком, ведь я отчетливо знал, что потеряю год из жизни и пойду в академический отпуск, ибо о выздоровлении в ближайшее время речи и не шло. Я опять закурил, так как нашел в этом причину наконец-то выходить на улицу. Но вот незадача: курилка находилась совсем рядом возле морга и нет, редкая компания трупов меня совсем не пугала, даже наоборот… притягивала? Во всяком случае это было куда лучше, чем лежать бок о бок со сворой «оборванцев», ходить только далеко.

Такова была моя жизнь в последующий месяц; в один момент препараты наконец-то начали действовать и я снова мог спать. Но не успев вдоволь насладиться страстными объятиями Морфея, как на смену ему пришли кошмары. В них меня обуяла ностальгия: виднелись образы давно снесённого дома, в котором жили мои старики; видел обрывисто моменты из детства, в частности как прятался в колючей малине, играясь в прятки. Вот уколет меня её шип, а я в отместку украду с куста сочную ягодку – заглушу боль. Вот я уже повзрослел, и всё чаще начал встречать на пороге дома давно почившего деда; он приглашал за стол распить его любимого самогона (а варить он любил больше, чем пить), но я всячески отказывался, говоря: «не сегодня», от ответа сердце моё лишь ныло. Дед часто посвящал меня в дела варки самогона, несмотря на то что мне не было и шестнадцати лет, рассказывал, что за что отвечает и как правильно рассчитывать порции. Он мечтал, что однажды, за праздничным столом сможет выпить со мной, когда исполниться восемнадцать лет, но как-то поспешил с этим делом, позвав отмечать Рождество.

– Не могу, дед, – ответил я ему встретив на улице, когда мама отправляла за хлебом.
– Да ладно тебе, когда еще повод будет? – с тоской ответил он уже чуть поддатый.
– Ну что ты, время ещё будет.
– Кто знает, – что-то, предчувствуя сказал он и скрылся во мгле снежного бурана.

Никакого времени не было, заболев раком он скончался от осложнений, так ни разу не отметив со мной «по-взрослому» какой-нибудь праздник.

Тоска по прошлому особенно любит закрадываться в умы, когда в жизни бушует пламя страдания. Зачем нам дано это чувство? Неужели лёгкая грусть по давно ушедшим временам способна внести толику блаженства или же это очередной самообман мозга, который пытается подменить сильную боль на боль поменьше, как бы замещая её?

Долго мучили меня эти сны, ибо на кошмары совсем не походили; сердце после таких ночей ныло всё сильнее и сильнее и скрыться от этого было нельзя. И вот, очередным утром я проснулся и слышу, как по коридору медленно, бренча инструментами идёт в нашу палату медсестра. Сердце невольно сжалось от ожидания изнурительных процедур, а левая рука и так уже вся синяя от уколов – машинально спряталась под одеяло. До изнеможения довели меня инъекции физраствора на ряду с диуретиками: из моего тела выкачали чуть ли не цистерну жидкости, а им всё мало, всё что-то измеряют, ищут и не могут найти. Но это еще мелочи, а каково моей спине? Ежедневная рутина пункции плевральной полости – сущий ад, какую силу и волю надо иметь, что бы стерпеть иглы пронзающие плоть чуть ли не до самих лёгких? Я не пациент, а мутант для исследований, мне не помогают – лишь поддерживают жизнь в этом хрупком теле, но и понятие жизни у меня стоит под большим вопросом. Вся разница между мной и раковым больным была в одном – он знает, что умирает, я – нет, несмотря на то, что по внешнему виду и общему состоянию были одинаковы, я – «Кот Шрёдингера».

– Страшно? – спросил меня кто-то слева.
– Нет, – без доли эмоций, механически ответил я.
– Это хорошо, как прокапаешься – садись, выпьем, – весело ответил мне голос, – всё равно спешить некуда.

Я повернул голову и не знал как реагировать: сквозь пелену усталости и еще свежего сна, я видел как за нашим столиком сидел мой дед из сновидений и разливал самогон по стаканам. Мне казалось, что я галлюцинирую, медленно погружаюсь в бред созданный моей головой в этих отвратительных, серо-голубых стенах. Говорить о том, что вижу – значило заказать себе билет еще и в психушку, кто знает, как обернётся лечение?

Ничего не ответив, я отвернулся.

Игнорируя своего старика, я вышел на своё обычное место курения и принялся медленно потягивать сигарету, стараясь растянуть момент подольше – возвращаться в палату совсем не хотелось. Вокруг меня сновали молодые санитары: одни просили закурить, другие всё носили тела, то для морга, то для катафалка. «Везёт вам, – думал я об умерших. Вам уже не о чем беспокоиться, вы уже всё, нуль, ничто, остаток памяти в сердцах близких, а для мира прах преданный земле. Беспокоиться не о чем, страданий больше нет, можете спать себе спокойно, ибо ни один смертный не может потревожить ваш сон, воззвать к труду или совести. Никому теперь до вас нет дела, а когда были живы, то высасывали соки, выдаивали как одну единственную корову для всей деревни и вы их насыщали, давали повод жизни другим, когда сами уже лежите передо мной скрюченные в разных позах с открытыми ртами и синими, впалыми щеками. Мне вас бесконечно жаль, но как хорошо, что всякое страдание имеет свойство заканчиваться. А мне лишь приходится стоять тут, покуривать сигарету за сигаретой и ждать, когда же жизнь по воле врачей или моего организма измениться в какую нибудь сторону; кто знает, может на этом месте будет стоять другой молодой человек и уже смотреть на моё бледное лицо?»