Наследница Зарийского трона. Пролог

Старик двигался по узкой, едва заметной лесной тропе, почти растворённой среди корней, мха и опавшей хвои. Его шаги были неторопливыми, выверенными, словно каждый из них был не просто движением вперёд, а частью давно установленного ритуала. Он шёл уверенно, не оглядываясь, будто дорога была знакома ему до последнего камешка, до каждой впадины под ногами.
Под сапогами изредка хрустели сухие листья — звук тихий, приглушённый, словно сам лес не хотел нарушать царившее вокруг безмолвие. В остальном тишина была почти абсолютной. Ни крика птицы, ни шороха зверя — только редкое дыхание ветра, лениво скользящего между стволами. Воздух был прохладным и чистым, насыщенным запахами влажной земли, прелой листвы и хвои — тем самым терпким, чуть горьковатым ароматом, который бывает лишь в предрассветный час, когда ночь ещё не отступила, но день уже затаился где-то совсем рядом.
Старик глубже вдохнул, позволяя этому воздуху наполнить лёгкие. Он чувствовал, как холод проникает внутрь, проясняя мысли, отгоняя остатки сна. Посох в его руке служил не столько опорой, сколько продолжением самого тела — привычным, надёжным, проверенным десятилетиями пути.
Над его головой раскинулось небо, глубокое и тёмное, словно бездонный колодец. В нём висели три луны. Одна — большая, ярко-белая, сияла ровным, холодным светом, заливая округу призрачным серебром. Две другие были меньше: одна отливала бледно-голубым, словно замёрзшее стекло, другая — тусклым, выцветшим оранжевым, похожим на угасающий уголёк. Их свет переплетался, ложился слоями, искажался между ветвями деревьев, создавая длинные, ломаные тени, которые тянулись по земле, будто живые.
И помимо лун, небо было густо усыпано звёздами — бесчисленными, яркими, пугающе близкими. Казалось, протяни руку — и можно коснуться одной из них, почувствовать холод их далёкого света.
Вдалеке, высоко над горизонтом, прочерчивая глубокую чёрную синеву ночного неба, тянулся длинный светящийся след. Он напоминал комету, но был слишком ровным, слишком устойчивым. Светящийся шлейф будто висел в пустоте, пульсируя мягким, живым сиянием, словно не желая исчезать. Он медленно уходил в неизвестность, оставляя после себя ощущение тревоги и ожидания — как знак, смысл которого понятен не каждому.
Старик шёл, не отрывая от него взгляда. Этот след был причиной его пути. Или, быть может, лишь напоминанием о том, что пути, начатые когда-то давно, никогда не заканчиваются по-настоящему.
Наконец тропа вывела его на невысокий пригорок. Старик остановился, опираясь на посох, и медленно выпрямился. С этого места открывался вид на просторы внизу. Там, ещё погружённый в сумрак и туман, лежал Дворец Звенящих Ручьёв.
Его очертания были размытыми, но узнаваемыми. Молочно-белый туман, спустившийся с высоких гор, медленно стелился по земле, обволакивая основание дворца, словно стараясь скрыть его от чужих глаз. Здания казались оторванными от земли, их башни и шпили выглядывали из пелены, создавая иллюзию, будто сам Дворец парит в облаках — недосягаемый, древний и равнодушный к человеческим судьбам.
Старик замер. Его взгляд вновь поднялся к небу, к светящемуся следу кометы. Он смотрел на него долго, неподвижно, будто сверяя увиденное с чем-то глубоко внутри себя, с невидимой картой памяти и времени. На его лице не отражалось ни удивления, ни страха — лишь спокойная, почти выстраданная решимость.
Он крепче сжал посох. Здесь, под этим звёздным небом, в преддверии рассвета, он знал: путь уже выбран. И отступать было некуда.
Саймон оторвал взгляд от светящегося следа, который медленно растворялся в бесконечной черноте звёздного неба. Казалось, ещё мгновение — и он исчезнет совсем, унеся с собой последние сомнения. Старик медленно опустил голову, и его взгляд скользнул вниз, к подножию пригорка.
Там, внизу, раскинулось поле.
Даже сейчас, сквозь предрассветную мглу и ползущий туман, оно было легко узнаваемо. Его тёмная, почти чёрная поверхность тянулась вдаль, испещрённая ровными бороздами, словно шрамами на теле земли. Туман лежал над ним тонким, неровным слоем, то собираясь в плотные сгустки, то расступаясь, открывая взгляду знакомые очертания. Поле казалось пустым, безжизненным, но Саймон знал — это лишь видимость.
Он смотрел на него долго. Слишком долго для простого взгляда.
И прошлое откликнулось.

Воспоминания накрыли его не резко, не внезапно — они пришли тихо, словно давно ждали этого момента. Перед внутренним взором всплыли образы, окутанные мягкой дымкой другой зари, далёкой, почти забытой. Тридцать лет назад он стоял здесь же, на этом самом поле. Только тогда небо было светлее, солнце уже начинало припекать, а воздух дрожал от дневного тепла, а не от ночной прохлады.
Он был в годах, но ещё крепок телом и духом. Спина не болела так, как сейчас, руки были сильными, привычно загрубевшими от работы. Он трудился вместе с другими — такими же, как он, людьми земли. Они молча копали, вытаскивая из почвы крупные, узловатые корнеплоды, покрытые влажной землёй. Тяжёлые, неровные, они были далеки от красоты, но именно из них рождался хлеб — основа основ, то, что кормило простой народ Зарийской империи.
Работа шла размеренно. Лопаты вонзались в землю с глухим звуком, корни вырывались из её цепкой хватки, складывались в груды. Люди переговаривались вполголоса, шутили, жаловались на усталость, обсуждали мелочи — погоду, урожай, домашние заботы. Это был обычный день. Один из тысяч.
Солнце клонилось к закату. Тени становились длиннее, воздух наполнялся прохладой. Работа подходила к концу, и по одному, по двое люди начинали собираться. Они вытирали пот со лба, распрямляли спины, брали свои инструменты и уходили, спеша домой — к тёплым очагам, к семьям, к простым радостям, которые ждали их за пределами поля.
Саймон не спешил.
Он никогда не умел уходить, не убедившись, что сделал всё возможное. Даже когда ряды заметно опустели, он продолжал идти между бороздами, наклоняясь снова и снова. Его взгляд был внимательным, цепким. Он выискивал последние, забытые в земле корни, аккуратно освобождал их из почвы и складывал вместе с остальными. Каждый корешок имел значение. Он знал цену труду и знал цену хлебу.
Поле постепенно пустело. Голоса стихали, шаги удалялись. В какой-то момент Саймон осознал, что остался один — один посреди бескрайних, ровных борозд, под медленно темнеющим небом.
Именно тогда он заметил движение на горизонте.
Сначала это были всего лишь две точки — едва различимые на фоне вечернего света. Он подумал было, что ему показалось, но фигуры продолжали приближаться. Медленно, уверенно. С каждым шагом их очертания становились чётче, и вместе с этим в груди Саймона росло странное, тревожное чувство.
Он остановился, выпрямился, всматриваясь.
И сердце его пропустило удар.
Он узнал их.
Приближающиеся фигуры становились всё отчётливее. Теперь Саймон видел, как они идут рядом, не торопясь, будто поле принадлежало им по праву. Их шаги были спокойными, уверенными, лишёнными суеты. Сердце Саймона забилось быстрее, и он сам не сразу понял — от страха или от смутного, почти суеверного трепета.
Он узнал их сразу.
Это были Правитель Зарийской империи и его супруга.
Никаких пышных одежд, никаких знаков власти, никаких сопровождающих. Они выглядели удивительно просто — словно сошли со старинных портретов, где величие выражалось не в золоте и камнях, а в осанке, во взгляде, в умении держаться. И всё же в их движениях, в том, как они смотрели вокруг, было нечто, что невозможно было спутать ни с кем другим. В них ощущалась власть — спокойная, естественная, не требующая подтверждений.
Супруга Правителя шла чуть ближе к нему, бережно прижимая к груди свёрток. Даже издалека было видно, с какой осторожностью она его держит, словно весь мир мог рассыпаться, если она ослабит хватку. Саймон почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он понял, что в этом свёртке — младенец. Тот самый, о котором шептались, но которого никто ещё не видел.
Наследник рода Огненных Саламандр.
Когда до них осталось всего несколько десятков шагов, Саймон наконец очнулся от оцепенения. Он поспешно опустился на одно колено, неловко уронив из рук оставшиеся корнеплоды. Те глухо ударились о землю и покатились в стороны, оставляя на почве тёмные следы. Он склонил голову, не смея поднять взгляд, и замер, стараясь не дышать слишком громко.
Правитель остановился в нескольких шагах от него.
— Саймон, — произнёс он.
Голос был спокойным, ровным, но в нём звучала такая уверенность, что Саймон вздрогнул. Его имя прозвучало неожиданно, почти нереально — словно само поле вдруг заговорило с ним.
— Встань, — продолжил Правитель. — Не нужно этих формальностей.
Саймон медленно поднялся. Руки его дрожали, и он с трудом удержался, чтобы снова не опуститься на колено. Он был ошеломлён. Он был всего лишь сборщиком корнеплодов, одним из тысяч, одним из тех, чьи имена редко кто запоминал. Как Правитель Зарийской империи, потомок Огненных Саламандр, мог знать его имя?
Это было за гранью понимания.
Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Взгляд его метался между лицом Правителя и свёртком в руках его супруги, к которому он боялся даже приблизиться взглядом.
Правитель окинул поле внимательным, почти оценивающим взглядом.
— Хороший урожай в этом году, — сказал он, словно продолжая обычный, ничем не примечательный разговор. — Земля щедра, когда к ней относятся с уважением.
— Да… да, Ваше Величество, — с трудом выдавил Саймон. Голос прозвучал глухо и неуверенно. — Очень хороший.
Лёгкая беседа продолжалась всего несколько минут. Они говорили о погоде, о земле, о том, как важно не истощать почву и давать ей отдых. Слова были простыми, почти будничными, но для Саймона каждое из них отдавалось гулом в голове. Время будто растянулось. Он не понимал, зачем они здесь. Почему говорят с ним. Почему не уходят.
Затем супруга Правителя сделала шаг вперёд.
Её движение было плавным, почти незаметным, но Саймон сразу почувствовал перемену. Он поднял глаза и встретился с её взглядом. В нём не было ни тени надменности или холодного превосходства. Только глубокая, почти вселенская печаль — и вместе с ней твёрдая, непоколебимая решимость.
Она осторожно протянула ему свёрток.
— Подержи его, Саймон, — тихо сказала она.
Слова прозвучали просто. Почти буднично.
Но для Саймона они прозвучали как гром.
Саймон рефлекторно протянул руки и принял свёрток. Он сделал это осторожно, почти боязливо, словно одно неверное движение могло разрушить что-то хрупкое и невосполнимое. Младенец оказался неожиданно лёгким и тёплым. Сквозь плотную ткань Саймон почувствовал слабое, но уверенное дыхание — ровное, спокойное, живое.
Он прижал свёрток к груди, не сразу осмелившись заглянуть внутрь. Сердце билось так громко, что ему казалось — его слышат все. Когда он всё же опустил взгляд, то увидел маленькое личико. Глаза младенца были закрыты, черты — мягкие, ещё не оформившиеся до конца. В этом лице не было ни величия, ни силы — только беззащитность и покой.
И всё же Саймон знал: в его руках — будущее империи.
Наследник, которого ещё никто не видел. Тот, чьё существование пока было тайной даже для многих при дворе. Потомок рода Огненных Саламандр!
Саймон чувствовал, как дрожат его руки. Он боялся уронить младенца, боялся даже дышать слишком глубоко. Вся его жизнь — простая, понятная, связанная с землёй и трудом — вдруг показалась ему крошечной и ничтожной перед этим мгновением.
Он поднял взгляд на Правителя.
Тот больше не улыбался.
Черты его лица стали жёстче, собраннее. Во взгляде исчезла тёплая, почти отстранённая мягкость. Теперь в его глазах горел тот самый огонь, о котором говорили легенды, — огонь решимости, ответственности и боли. Воздух вокруг них словно сгустился, стал плотнее, тяжелее. Саймон почувствовал это кожей, будто сама реальность затаила дыхание.
— А теперь, Саймон, — произнёс Правитель, и голос его стал твёрдым, лишённым прежней непринуждённости, — поговорим о серьёзных вещах.
Он сделал паузу, позволяя словам осесть.
— Грядут тяжёлые времена. Очень тяжёлые. И наступят они уже скоро. Я пришёл к тебе не случайно и не по прихоти. Я пришёл с просьбой.
Саймон слушал, не смея перебить. Он всё ещё держал младенца, и от этого каждая фраза звучала для него вдвойне весомо. Его разум метался, пытаясь понять, почему выбор пал именно на него. Почему не на вельможу, не на военачальника, не на придворного.
Правитель, не отводя от него взгляда, медленно достал из-под плаща небольшую шкатулку. Она была сделана из тёмного дерева, гладкого, отполированного временем, и украшена тонкой, почти незаметной резьбой. В её простоте чувствовалась та же сдержанная сила, что и в самом Правителе.
Он открыл шкатулку.
Внутри, на бархатной подложке, лежали пять запечатанных писем и пять золотых монет. Монеты тускло поблёскивали в угасающем свете дня, словно впитывали его, храня внутри нечто большее, чем просто металл.
— Через тридцать лет, — сказал Правитель, и каждое слово его падало, как камень, — когда Странница Небес Нубиру займёт своё место на Щите Меченосца, ты должен будешь отправить эти письма.
Он говорил спокойно, без пафоса, словно речь шла о чём-то обыденном. Но Саймон чувствовал — за этой внешней простотой скрывается груз, способный раздавить человека.
— Отправишь их из отделения во Дворце Звенящих Ручьёв. Одну золотую монету положишь на конверт — и появится адрес. Это моя просьба к тебе, Саймон. Не как Правителя — как человека. Согласен ли ты её выполнить?
Саймон сглотнул. Младенец тихо вздохнул во сне, и этот едва слышный звук вдруг стал самым громким в мире.
— Правитель… — начал он и замолчал, подбирая слова. — Мне уже за сорок. Я не молод. А тридцать лет — это… это очень долго. Я не уверен, что доживу.
Правитель смотрел на него долго. Затем его губы тронула улыбка — грустная, но уверенная.
— Саймон, — сказал он мягче, — поверь моему слову. Ты проживёшь достаточно долгую жизнь, чтобы своими глазами увидеть взрослого потомка того, кого сейчас держишь на руках. И только после этой встречи ты отправишься туда, где ждут тебя те, по кому ты скорбишь.
Он сделал паузу.
— Согласен ли ты?
Саймон опустил взгляд на младенца. Затем снова посмотрел на Правителя. В этот миг он понял: отказаться — значит предать не только их, но и самого себя.
Он кивнул.
— Согласен, Ваше Величество.
Правитель кивнул в ответ. В его взгляде мелькнула благодарность — короткая, почти незаметная, но оттого ещё более искренняя. Супруга осторожно забрала младенца из рук Саймона. Тепло, ещё мгновение назад жившее у его груди, исчезло, оставив после себя странную пустоту, словно он держал не ребёнка, а саму возможность будущего.
Они не прощались.
Не было ни жестов, ни слов на прощание. Они просто сделали шаг назад — один, затем второй — и начали отступать в сгущающуюся предрассветную мглу. Туман словно сомкнулся вокруг них, принял в свои холодные объятия. Их силуэты растворялись, становились всё менее отчётливыми, пока окончательно не исчезли, будто их никогда и не было.
Саймон остался один.
Он ещё долго стоял посреди поля, с опущенными руками, не двигаясь, не в силах сделать шаг. В ушах всё ещё звучали слова Правителя. Тридцать лет. Письма. Нубиру. Щит Меченосца. Всё это казалось слишком большим, слишком чужим для простого человека земли. Но обещание было дано. И он знал: отныне его жизнь уже не принадлежит только ему.
Воспоминание угасло так же тихо, как и пришло.
Саймон снова стоял на пригорке. Ветер трепал его седые волосы, пробираясь под плащ. Небо над ним по-прежнему было усыпано звёздами, и там, высоко в черноте, Странница Небес Нубиру — яркая, причудливая планета — заняла своё место на Щите Меченосца, точно так, как и предсказывал Правитель.
Саймон медленно выдохнул.
— Время пришло, — проговорил он в пустоту. Голос его был хриплым, словно слова продирались сквозь десятилетия ожидания. — Пора.
Всё, что сказал Правитель тридцать лет назад, сбылось. До мельчайших подробностей. После той ночи действительно наступили тёмные времена. Дворцовый переворот — быстрый, жестокий, беспощадный. Смерть Правителя. Смерть его супруги. А затем — самое страшное.
Смерть наследника.
Того самого ребёнка, которого он держал на руках. Чьё маленькое, бездыханное тело, как говорили, было найдено в колыбели с ножом в груди. История, в которую никто не хотел верить, но которая стала официальной правдой.
Саймон стиснул зубы.
— Ты увидишь взрослого потомка того, кого на руках держишь… — прошептал он, и горькая усмешка исказила его губы. — Только это уже не сможет исполниться.
Он знал это давно. Слишком давно.
После смерти ребёнка пророчество утратило смысл. По крайней мере — его видимую часть. Но слово было дано. И Саймон был человеком, который не умел отступать от обещаний, даже если они казались бессмысленными.
Он крепче сжал посох.
Он был последним, кто помнил ту встречу. Последним хранителем чужой воли и чужой надежды. И неважно, что часть пророчества теперь казалась невозможной. Важно было лишь одно: обещание нужно сдержать.
Саймон решительно зашагал в сторону Дворца Звенящих Ручьёв. Его шаги были твёрдыми, уверенными, лишёнными сомнений. Он шёл выполнить то, что должен был сделать — спустя тридцать лет после той встречи на поле.

Саймон шёл к Дворцу Звенящих Ручьёв, не оглядываясь. Предрассветная мгла постепенно редела, отступая под натиском первых лучей солнца. Туман медленно поднимался от земли, расползался, словно нехотя освобождая дорогу. Каменные дорожки проступали из белёсой пелены одна за другой, и величественное здание дворца становилось всё отчётливее.
Дворец встретил его молчанием.
Высокие стены, гладкие, холодные на вид, отражали бледный утренний свет. Вода в каналах у основания едва слышно журчала, оправдывая своё имя, но этот звук казался далёким, почти нереальным. Саймон прошёл через арку, его шаги гулко отозвались под сводами, и этот звук на мгновение показался ему слишком громким — словно он вторгался в пространство, где время привыкло течь иначе.
Он направился в здание связи — место, где сходились пути писем, грузов и судеб.
Раннее утро ещё не наполнило его привычной суетой. В просторном зале было почти пусто. За длинной стойкой сидел молодой работник, склонившийся над документами. Он что-то записывал, хмурился, переворачивал листы, полностью погружённый в рутину.
Дверь тихо скрипнула.
Работник поднял голову и увидел пожилого человека, стоявшего на пороге. Взгляд его задержался на посохе, на дорожной пыли на плаще, на выражении лица — слишком собранном, слишком спокойном для обычного посетителя.
Саймон подошёл к стойке. Он двигался уверенно, без спешки. В его руке была та самая шкатулка — тёмное дерево, потёртые края, следы времени. Он положил её на стол и открыл.
Пять запечатанных писем. Аккуратно уложенные, нетронутые. Как будто эти тридцать лет они просто ждали своего часа.
Саймон разложил их на гладкой поверхности стола, выравнивая края, словно совершал знакомый, давно отрепетированный жест. Затем достал первую золотую монету. Она была тёплой — или, возможно, ему только показалось.
Он положил её на верхний конверт.
Мгновение — ничего не произошло.
А затем воздух дрогнул.
От монеты по бумаге разошлись тонкие огненные линии. Не пламя в привычном смысле — скорее свет, живой и подвижный, словно сотканный из жара и дыхания. Линии бежали, переплетались, вспыхивали и гасли, рисуя сложные, незнакомые символы. Бумага не чернела, не тлела — огонь не причинял ей вреда.
Адрес проступал прямо на глазах.
Работник вскочил со стула. Его рот приоткрылся, глаза расширились. Он инстинктивно отступил на шаг, но не мог оторвать взгляда от происходящего, словно боялся, что если моргнёт — всё исчезнет.
Саймон наблюдал спокойно.
Он чувствовал не удивление, а тихое, почти фаталистическое удовлетворение. Так и должно было быть. Именно так.
Когда огонь погас, оставив на конверте чётко проявившийся адрес, Саймон взял вторую монету. Затем третью. Четвёртую. Пятую.
Каждый раз повторялся один и тот же танец света. Каждый раз огонь писал новый путь. И каждый раз тишина в зале становилась всё плотнее, словно само пространство внимало происходящему.
Наконец, последнее пламя угасло.
Саймон отодвинул пустую шкатулку. Она показалась неожиданно лёгкой — будто вместе с монетами и письмами из неё ушла вся тяжесть прожитых лет.
Работник, очнувшись, осторожно забрал конверты. Его руки дрожали. Он смотрел на Саймона так, словно перед ним стоял не человек, а ожившая легенда — свидетель давно забытых времён.
Саймон ничего не сказал.
Он развернулся и вышел наружу.
Утро окончательно вступило в свои права. Солнце поднималось над дворцом, разгоняя остатки тумана. Свет ложился на камень, на воду, на крыши — мир продолжал жить, не подозревая, что только что были отправлены письма, способные изменить его судьбу.
Саймон остановился на мгновение. Он поднял пустую шкатулку, повертел её в руках, словно взвешивая прошедшие десятилетия.
— Ну вот и всё, — произнёс он тихо. Его голос растворился в утреннем воздухе. — Я выполнил своё обещание.
Он опустил руку, развернулся и пошёл прочь, растворяясь среди света нового дня — так же тихо и незаметно, как когда-то исчезли те, кому он дал слово.