Фарш Шрёдингера

Двое на кухне.

Виталик полулежал на кухонном табурете, уставившись в экран ноутбука, где застыли формулы. Наташа, стоя у раковины, с таким скрежетом чистила картошку, будто снимала с неё не кожуру, а старую обиду.

— Виталенька? — голос её прозвучал нарочито-сладко, как сироп от кашля. — Ты кушать хочешь? Я сейчас что-нибудь из фаршика сварганю.

Он медленно перевёл на неё взгляд, полный тяжкого бремени гения, оторванного от прорыва.
—Нет, ничего не хочу. — Он вздохнул, откинувшись на спинку. — Точнее хочу. Дописать диссертацию. Но пока не понимаю, как. А покушать это уже второстепенное. Эфемерное.

Наташа с силой поставила кастрюлю на стол. Бам!
—То есть фаршик ты не хочешь? — в её голосе зазвенела сталь.

— Ну что ты, Наташа, какой фарш?! — он отмахнулся, как от надоедливой мухи. — У меня диссертация стынет. А ты про фарш! Не понимаешь ты меня. — Он сокрушённо покачал головой, глядя на неё с высоты своего интеллектуального Олимпа.

Она прищурилась, вытирая руки о фартук.
—Виталик, а есть ты что будешь, чтобы диссертацию писать? — спросила она с деланным спокойствием. — Силы-то откуда возьмутся?

— Ну получается, что фарш твой. — Он смутился, запутавшись в логике собственного презрения к материальному. — То есть... ну... не твой... Ты поняла. — Он махнул рукой, пытаясь стряхнуть с себя эту бытовую тему.

— Тогда начну готовить. — Она резко повернулась к плите. — Или может, он сам вдруг приготовится. Как ты там пишешь... то, на чём мы акцентируем внимание...

— Да, там где есть внимание, есть энергия! — он оживился, получив, наконец, точку входа в разговор. — Но я хочу, чтобы ты акцентировалась ещё на чём-то другом! На чём-то высоком!

— Виталя, вот странно выходит... — Наташа прислонилась к столу, сложив руки на груди. В её позе была усталая театральность.

— Что? — его голос дрогнул от предчувствия удара.

— Я на деньгах не акцентируюсь, но в семью их я приношу. — Она говорила медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь. — А ты свои диссертации пишешь-пишешь и...

— Что?
—Да вот именно. Ничего. Ни-че-го.

— Ты такая приземлённая, Наталья! Я ведь физик! — вдруг загорелся он, пытаясь достучаться. — Я хочу людям глаза открыть на их жизнь, чтобы они жили лучше! Квантовая физика — это другой мир!

— И? — один слог, холодный, как льдинка. — А как же ЭТОТ мир?

— Этот, тот!.. — он задохнулся от её упрямства. — Мысли, Наташа, визуализируются. Вот что хочу сказать.

Она взяла со стола яйцо и, не глядя, ловко разбила его о край миски.
—Ой, Виталя! А я думаю, почему это ты полку никак не прикрутишь к шкафчику?! — белок растёкся по дну. — А ты, значит,её визуализируешь и ждёшь, пока я её прикручу? Так это работает?

— Тьфу! То фарш, то полка! — Он плюхнулся на стул. — Опять она о приземлённом! Мне сложно говорить с тобой, Наташа.

— О земном значит сложно ему... — проворчала она себе под нос. — Ну хорошо... — громко продолжила она. — А кот этот твой, чеширский, о чём?

— Не чеширский, а Шрёдингера! — он оживился, получив шанс объяснить. — Понимаешь, пока он в коробке, ты не знаешь, жив он или мёртв!..

— А! — протянула Наташа, и на её лице появилась тень театрального понимания. — То есть это как я, пока ты не пришёл с работы, не знаю: с деньгами ты придёшь или опять со стопкой книг. Интересно. А в чём смысл этого?

— А в том, что он под этой коробкой как бы одновременно жив и мёртв, но ты не знаешь наверняка, пока не откроешь коробку.

— Ааа... — она кивнула, будто получила великое откровение. — Это как фарш. Пока не понюхаешь, не поймёшь, нормальный или стух...

— Ну... отдалённо... — Он задумался, машинально ковыряя вилкой в пустой тарелке. — Эх. Да, так и есть.

— Видишь, — улыбнулась она, и в улыбке этой была странная, победоносная нежность, — всё я понимаю. Эту твою квантовую физику!

(Прошёл час.)

Он сидел, уставившись в тот же экран, но теперь его взгляд был пустым и голодным.
—Я так проголодался, Наташенька! — сказал он жалобно, по-детски. — Есть что покушать у нас?

Наташа медленно подошла к большой кастрюле, стоявшей на столе. Она положила на крышку руку, как священник на Библию.
—Виталя. Ну конечно. — её голос был медовым. — Видишь эту кастрюлю?
—Э-э... да... — он с суеверным страхом посмотрел на неё.
—Вот пока ты её не открыл — в ней ужин и готов, и не готов одновременно. Согласно науке.

— Как это? — прошептал он.
—Открой же! — скомандовала она с торжественным жестом.

Он робко приподнял крышку и заглянул внутрь. Кастрюля была пуста. Идеально чиста.
—Ой! — фальшиво удивилась Наташа, сложив руки. — А тут ничего нет...
—Ага... — обречённо прошептал Виталик.
 — Значит, сдох всё-таки!- Сказала Наталья.
—Кто сдох?!
—Ну кот этот, твой... Нет ничего. Пусто. Сдох от голода.
—Наташенька... — его голос был тихим и сломленным.
—Да, Виталя. Я хочу посидеть и почитать твою диссертацию. Может, пойму, как там по-твоему... мысли материализуются. Может, так навизуализирую, и ужин приготовится, и кот твой оживет...

Он смотрел на пустую кастрюлю, потом на её усталое, но непокорное лицо.
—Да, Наташенька... — покорно сказал он. — Как скажешь.

Спустя время.

Она вздохнула, подошла к холодильнику. Он смотрел в окно на звёзды, искал среди них подтверждение своим теориям.
—Виталик, а фарш… он же тоже частицы. Квантовые. — сказала она тихо, доставая заветный пакет. — Пока не приготовишь — он и котлета, и тефтелька, и просто сырая масса. Суперпозиция кулинарная.

Он медленно повернулся. В его глазах, уставших от абстракций, вспыхнул интерес учёного, столкнувшегося с бытовым парадоксом.
—Ты что, Наташ… Это… Это гениально!
—Знаю, — сказала она, уже ставя сковородку на огонь. — А пока твой кот Шрёдингера в коробке мёртв от голода, мои классические частицы мяса станут котлетами. Через пятнадцать минут. С гречкой. Или без. Она посмотрела на него прямо. — Всё зависит от того, закрутишь ли ты сейчас гайки на полке.

Он замер. В его голове, должно быть, столкнулись квантовая неопределённость, теория относительности (относительно того, кто починит эту чёртову полку) и непреложный закон кухни: нет гайки — нет котлеты.
—Ты… ты материализуешь еду через угрозу голодной смерти? — спросил он с искренним научным трепетом.
—Нет, я просто открываю коробку. И смотрю, жив там ещё кто-то, или уже нет.

Он молча потянулся к отвёртке. Она принялась лепить котлеты. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая только стуком молотка и шипением масла. Наверное, в этом и была их общая теория всего: его вселенная расширялась к звёздам, а её — к сытному ужину. И пока они где-то там, на кухне, пересекались, в мире царил хрупкий, но очень вкусный порядок.

А фарш… Фарш был их тёмным веществом. Невидимой силой, которая скрепляла этот странный, смешной и очень живой мир под названием «семья».