Пьяная история 1

                (Стёб. Присутствует ненормативная лексика)

        Еду я, значит, на тракторе, папироску курю. Весна, солнце жарит, в небе пташки вертыхаются. Никуда не тороплюсь, пашу в свое удовольствие. Вижу, председательский «козлик» по колдобинам скачет. Остановился у кромки поля, а из него Силантий Макарыч — царь-батюшка наш, вывалился. Стоит и смотрит, как я горбачусь. Ну, думаю, сейчас я тебе покажу, как пятилетку за три года дают! Вдавил педаль до отказа, трактор — на дыбы — да как рванул галопом! Труба отвалилась, все дымом заволокло, ни зги не видно. Папироска у меня изо рта выпала и шмяк на мотню! Прожгла, сука, шаровары. Чую, яичницей запахло. Все, думаю, погибла династия трактористов! На ходу из фляжки пожар загасил, успокоился чуток, а трактор-то летит, ему моя беда до фени. Слежу краем глаза за председателем, а тот очумел от моих трудовых подвигов — упал на задницу и фуражку рукой придерживает, чтоб с башки от восторга не спрыгнула. Потом вдруг вскочил, руками замахал, и орет что-то. Что орет, не разберу, думаю — ликует — в колхозе свой стахановец появился. А он пальцем тычет, обернись, мол, чудовище! Я в заднее окошко глянул, мама дорогая, а под плугом бомба ядерная кувыркается. Все, думаю, сейчас шарахнет и — хана поднятой целине!
          Эту бомбу еще в прошлом году с аэроплана сбросили, испытания проводили. А она куда-то в грязь шлепнулась и не взорвалась. Искали ее месяца два, все кругом обшарили — нету! Как сквозь землю провалилась. Ее академики из глины слепили, керамическая она, короче. Потому и засечь не могли с помощью миноискателей. А я, значит, ее нашел и, теперь меня вроде как наградить обязаны. Ну, думаю, «Орден Ленина» точно на пинжак повесят. Может, еще и на водку рублей сто подкинут. Вылез я из трактора, подошел к бомбе, пнул ногой, а ей до фонаря — лежит и не чирикает. Я слышал, она тикать должна. А тут — тишина! Гляжу, председатель расхрабрился, бочком ко мне по пашне бежит, задыхается. На каждом сапоге — пуд грязи — еле ноги волочит. Подскочил, никак отдышаться не может; потный, шнифты на лоб лезут. «Степа, — говорит, — я про бомбу сам Никите Сергеевичу доложу. А то ты материшься сильно. Нам внутриполитический конфуз ни к чему!» Бес с тобой, думаю, докладывай. Мне бы только — орден на грудь, да водки в «бак» залить.
          Вызывают, значит, нас в столицу. Машину к самолету подогнали, все чин-чинарем! Сели, едем. Вдоль дороги пионеры с барабанами стоят, старухи с шариками, бабы визжат, флажками машут. Чувствуется, от восторга у всех башню сносит. Прям под колеса прыгнуть норовят. Менты толпу еле сдерживают. Приезжаем, в Кремль, а там все политбюро в цивильных костюмах шароебится. Все при «гаврилах», ножками шаркают, руки тянут — познакомиться желают. Солдаты сразу — под козырек. Я чуток растерялся, по сторонам зырю: везде шкафы из красного дерева, диваны и стулья золотой парчой обиты, на стенах портреты еще с царских времен висят; потолки мраморными колоннами подперты. Идем мы по ковровой дорожке, как важные птицы, сапогами хромовыми поскрипываем. Мне их специально для поездки в Москву Силантий Макарыч выдал под роспись, с возвратом. А навстречу нам сам Никита Сергеич шкандыбает! Не идет, а катится колобком. Штаны до подбородка натянуты; ножки, как шкалики. Башка, что бородавка: лысая и большая. Хлеборезка до ушей — радуется встрече. Оно и понятно: не каждый день героев встречаешь!
          Обнял нас по очереди и спрашивает: «Как же вы, робяты, эту бомбу-то нашли?» Силантий Макарыч от неожиданности шептуна пустил и вгорячах забыл про этикет: «Едем мы со Степой на тракторе. Чувствую, тормозит нас что-то. Говорю Степе, ты посиди, покури пока, а я гляну, что там прицепилось. Вылез, батюшки, а это бомба! Я детонатор вывернул, и кричу: «Степа, вылазь к черту, Я бомбу водородную обезвредил! Вот так ценой собственной жизни и спас колхоз от ядерного катаклизма», — вытянулся, сука, по струнке и смотрит на Никиту Сергеича преданными глазами. Все, думаю, плакали мои ордена! Никита Сергеич рассмеялся и говорит: «Да нет, братцы-кролики, ошиблись вы. Это не бомба совсем. Это амфора древнегреческая, золотом до краев набитая! Так что вам, как нашедшим, двадцать пять процентов причитается!» — и давай нас опять обнимать и слюнями мазать. Думал, до смерти зацелует, кукурузник гребаный. Только он с поцелуями закончил, вся его братва ко мне бросилась, губы тянут. Еле отбился.
          Хрущев рот платочком вытер и спрашивает, есть ли у нас какие-нибудь желания? Может быть, по музеям походить, ВДНХ осмотреть. Я наглости набрался и говорю, что Ленина хочу поцеловать. А чего такого? Если орден не дали, то хоть к мощам вождя приложиться. Никита Сергеич сморщился, макитру чешет. Силантий Макарыч меня за рукав дергает, образумься, мол, на святое покушаешься! Потом, бац, за сердце схватился и, где стоял, там и грохнулся. Откуда-то сразу санитары выскочили, на диван его, золотой парчой обитый, прям в сапогах уложили. Давай в чувство приводить. А я на Никиту Сергеича вылупился и внушаю: Ленин в тебе и во мне, и пока не поцелую вождя, никуда не уеду! «Хер, — говорит, — с тобой! Пошли!» Провел он меня потайным ходом в Мавзолей. А там лафа, прохладно, как в могилке. Полумрак и «Интернационал» из спрятанных динамиков льется. Это чтобы Ильичу веселее лежать было. Нажал Хрущев на какую-то кнопку, купол стеклянный раз и вверх пополз. У меня от такого механического чуда мандраж по телу пошел. «Давай, — говорит, — целуй. Только не увлекайся, а то отсосешь вождю губы, они и так на честном слове держатся. Как его потом народу показывать?! Целуй и вали целину поднимать. Стране царица полей позарез нужна!»
          Гляжу я на Ильича, а сердце в груди воробушком бьется. Отродясь такого трепета не испытывал. Припал я к его устам, а от них травами луговыми несет, будто он сена нажрался. В Разливе, видать, пропитался. Целую, и оторваться не могу. И кажется мне, будто он меня в ответ целует… Растрогался я не на шутку, ногу забросил и прилег рядом. Чую, входит в меня что-то большое и пламенное. И так мне хорошо, так приятно стало! С бабой такого удовольствия отродясь не испытывал! Оказывается — это полное собрание сочинений Ленина в меня вошло. Тут Хрущев опомнился, за шкирку меня хвать: «Совсем обалдел?! И так тебе поблажку сделали...» А я прямо на глазах политически окреп. Стою, улыбаюсь снисходительно; большой палец под мышку сунул и говорю Никите Сергеичу с легкой картавинкой, мол, правильной дорогой идете, товарищи! Его как тряхнуло, будто током шарахнуло. Брюхо втянул и честь мне отдает. Допер, сукин сын, что в меня дух вождя вселился. «Ладно, — говорит, — пошли отсюда. А то мне не по себе что-то».
          Вышли мы на Красную площадь, стоим, голубей кормим. Вся брусчатка их дерьмом заляпана, и ничего не поделаешь: разве объяснишь безмозглым тварям, что здесь срать нельзя?! Я бы этот символ мира дустом вытравил. У Мавзолея пижоны иностранные фотографируются, скалятся мрази. «Вдруг они против Ильича диверсию замышляют?» Никита Сергеич мою мысль уловил, пылинку с плеча сдул и успокоил: «Плюнь на них, они все педерасты. У них совсем другое на уме. Вот что я тебе скажу, Степа, отныне ты председатель колхоза! А этого мудака пастухом сделай. Мне разведка доложила, что он твою заслугу себе приписал. Ну как, справишься?» А чего там сложного? Сиди в конторе да компостируй мозги всем подряд. На прощание облобызались и разошлись, как в море корабли.
          В общем, получили мы с Силантием Макарычем по двадцать тысяч новыми. Я избу отгрохал и женился на Лукерье, евоной секретарше. Силантий Макарыч слабохарактерным оказался — сел на стакан и спился. А может, — от зависти или обиды: я же с Лениным целовался, пока он в обмороке лежал.