Дюма не Пушкин. ДНК 19

Глава 19. Заяц. Двойная дуэль.

«Невольник чести беспощадной,
Вблизи он видел свой конец,
На поединках твердый, хладный,
Встречая гибельный свинец».
«Кавказский пленник»  А. Пушкин

«Четыре самых блестящих ученика, окончившие лицей в один день с Пушкиным, отсутствовали на таком обеде, где им полагалось быть: здесь не было Вольховского, сражавшегося в этот час на Кавказе, морского офицера Матюшкина, совершавшего кругосветное путешествие, а также Пущина и Кюхельбекера — декабристов, заживо погребенных на сибирских рудниках.
Во время обеда Пушкин встал и произнес здравицу, за которую, если бы на него донесли, ему самому угрожала бы Сибирь».
«Путевые впечатления. В России», гл. 22. А.Дюма.


Заяц (самое интересное в конце новеллы)

В селе-музее Михайловское, где жил Пушкин, стоит памятник зайцу, спасшего поэта.
По преданию, в 1825 году Пушкин решил принять участие в восстании декабристов.  Пушкин всегда был суеверным человеком и верил в предсказания. По словам друга поэта, Сергея Соболевского, история произошла в Михайловском: заяц встретился, когда Пушкин пошёл прощаться с соседями в Тригорское. После этого у поэта заболел кучер, а в воротах усадьбы появился поп. Это была ещё одна плохая примета. Только после этого Пушкин решил остаться.

Вот интересно: Пушкин был охотником – боялся зайцев, был атеистом – боялся попов. Пушкинисты предполагают, что Пушкин все-таки мог 29 ноября выехать по билету крепостного, выданного соседкой Осиповой. Нашли документ, в котором описана внешность Пушкина.
«Билет
Сей дан села Тригорского людям: Алексею Хохлову росту 2 арш. 4 вер. волосы темнорусые, глаза голубые, бороду бреет, лет 29, да Архипу Курочкину, росту 2 ар. 3; в., волосы светлорусые, брови густые, глазом крив, ряб, лет 45, в удостоверение, что они точно посланы от меня в С.-Петербург по собственным моим надобностям и потому прошу господ командующих на заставах чинить им свободный пропуск, сего 1825 года, ноября 29 дня. Село Тригорское в Опоческом уезде.
Статская советница Прасковья Осипова».

Насколько знаю, крепостные бороду не брили, это было законом, чтобы отличить от вольных людей. Нам это не важно. Есть и другие свидетельства, что зайцы «портили» жизнь Пушкину.
Об очередном зайце рассказал Пушкин в письме жене из Симбирска от 14 сентября 1833 года:

«Опять я в Симбирске. Третьего дня, выехав ночью, отправился к Оренбургу. Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне ее. Черт его побери, дорого бы дал я, чтоб его затравить. На третий станции стали закладывать лошадей - гляжу: нет ямщиков — один слеп, другой пьян и спрятался. Пошумев изо всей мочи, решился я возвратиться и ехать другой дорогой; по этой на станциях везде по 6 лошадей, а почта ходит 4 раза в неделю. Повезли меня обратно - я заснул - просыпаюсь утром - что ж? не отъехал я и 5 верст. Гора - лошади не везут - около меня человек 25 мужиков. Черт знает, как бог помог - наконец взъехали мы, и я воротился в Симбирск. Дорого бы дал я, чтоб быть борзой собакой; уж этого зайца я бы отыскал».

Зайцы встречаются в сказках Пушкина: о Балде, о медведице, да и как им не встретиться - их было полно вокруг. Поневоле вставишь в сказку.
Несколько лет назад меня попросили съездить в лес, чтобы поглядеть следы зайцев на снегу. Надо было уточнить, где ставить петли. Мы на «Ниве-Шевроле» проехали с охотником по лесной дороге большой круг. Следы были заметны. Вот прошла группа волков, вот следы соболя, норки, птичьи следы, мышиные и прочих мелких зверушек. Следов зайцев не было, ни одного. Это уже не сказка, а быль. Пушкин по нашему лесу может ходить, не беспокоясь: ни один заяц его не потревожит! И о зайцах он сможет рассказывать только сказки!

Скорее всего, Пушкину перешло крестьянское суеверие от няни Арины Родионовны, до замужества проживавшей в ижорской деревне, ведь детские впечатления впечатываются на всю жизнь.
От кого перешло суеверие к Дюма, нам неизвестно, но зайцы у него трехпалые или заколдованные.

Вот завершение истории «Заяц моего деда» с заколдованным зайцем:

«В тот же миг из угла, где находились ружья и трофеи, донесся тяжкий вздох.
— Что это? — спросил один из охотников.
— Не знаю, — ответил его товарищ.
— Похоже на стон терзаемой души.
— Пойдем посмотрим…
Они направились в угол, где был заяц.
Мой дед побледнел. Его снова начал бить лихорадка.
Как завороженный, смотрел он на странно шевелившийся ягдташ.
Вдруг одной рукой он схватился за старого охотника, а другой прикрыл себе глаза.
В это время заяц просунул нос в дыру между пуговиц сумки.
За носом последовала голова. За головой и сам косой.
Огромный заяц, явно полагая, что находится в огороде, принялся грызть ботву подвернувшейся морковки.
Одновременно он бросал на Жерома Палана ужасные огненные взгляды.
Когда дед отнял руку от глаз, его взгляд встретился со взглядом зайца.
Он вскрикнул, как от ожога.
Затем, выскочив из трактира, бросился в поле.
Заяц поскакал следом.
Вышедшая из дома бабка видела, как ее муж промчался мимо, даже не взглянув на жену и не отвечая на ее крики.
За ним по пятам прыгал заяц небывалых размеров.
Вскоре, как два привидения, они скрылись в ночной темноте…
Вот, дорогие читатели, рассказ, услышанный мной от моего друга де Шервиля в моем доме на бульваре Ватерлоо, в ноябре 1853 года.
После него я три ночи не мог заснуть.
И лишь спустя два с половиной года, как вы можете сами судить по дате, набрался храбрости пересказать его письменно.
Суббота, 22 февраля 1856 г., без четверти два часа ночи».

Из «Воспоминаний Дюма»:
«Я бросился на своего зайца, который все еще выделывал самую бессвязную и экстравагантную гимнастику, не продвигаясь ни на четыре шага по прямой; он прыгал из стороны в сторону; потом прыгнул вперед, потом назад; обманув все мои расчеты, как мой отец обманул расчеты своего крокодила, побежав направо, а затем налево; он убежал как раз в тот момент, когда я думал, что поймал его; он обогнал меня на десять шагов, как будто на нем не было ни царапины; затем он внезапно повернул назад и пробежал у меня между ног — можно было бы сказать, что на пари».

В Казани путешественника Дюма пригласили на охоту, вот его впечатление: «Пронесся слух, что я охотник, и поэтому генерал Лан устроил для меня облаву в лесу верстах в тридцати от Казани, как говорили, богатом зайцами. В эту охоту убили сорок шесть зайцев, из них двенадцать были мои».

Вывод: и у Пушкина и у Дюма хватало простых и фантастических зайцев – и в жизни и в творчестве – чтобы мы поставили улику-ген: Заяц.
Но самое интересное впереди. Зачитавшись «Путевыми впечатлениями» Дюма, увидел его рассуждения о Пушкине в 22-й главе и понял, что Дюма лучше знает, что было с Пушкиным.

«Гений Пушкина стал его ходатаем перед императором, и поэт получил разрешение возвратиться к отцу.
Он находился в Пскове, когда готовился знаменитый заговор Пестеля, Рылеева, Муравьева-Апостола, Бестужева и Каховского.
Рылеев пытался вовлечь в заговор Пушкина, но, проявив на этот раз благоразумие, поэт, не веривший в успех заговора, отказался в нем участвовать.
Однако 5 или 6 декабря, желая присутствовать при готовившихся событиях, он позаимствовал паспорт у своего друга и, покинув Псков, служивший местом его ссылки, отправился на почтовых в Санкт-Петербург.
Он не проехал и трех верст, как дорогу ему перебежал заяц.
В России, самой суеверной из всех стран на свете, заяц, перебежавший дорогу, — плохая примета, предвещающая беду или, по крайней мере, предупреждающая о том, что грозит беда, если ты продолжишь путь. У римлян такой приметой было споткнуться о камень; известна печальная шутка Байи, который оступился на пути к эшафоту, задев ногой булыжник: "Римлянин вернулся бы домой!"

При всей своей суеверности Пушкин пренебрег приметой и на вопрос возницы, обернувшегося в нерешительности и ждавшего его распоряжений, крикнул:
— Вперед!
Возница повиновался.
Они проехали еще три или четыре версты — тот же знак беды: второй заяц перебежал дорогу.
Возница снова повернулся к Пушкину.
Тот мгновение колеблется, размышляя, а затем произносит по-французски:
— Ну что ж, чем короче длится безрассудство, тем оно лучше: вернемся.

По всей вероятности, этому случаю поэт обязан был если и не жизнью, то свободой. Будь он арестован в Санкт-Петербурге после декабрьских событий, да еще с таким прошлым, его повесили бы вместе с Рылеевым или сослали бы в Сибирь вместе с Трубецким.
В Пскове он узнал о смерти и ссылке товарищей. Борец по натуре, он тотчас написал двустишие:

Сколь много он свершил, хотя так мало правил:
Поболе ста — в Сибирь и пять — в петлю отправил.

Знал ли император Николай об этом новом оскорблении, которое Пушкин нанес царской власти? Несомненно лишь одно — после суда над декабристами поэт вновь попадает в милость.
Объясняется это тем, что письмо, в котором поэт отказывается принять участие в заговоре, было обнаружено в бумагах подсудимых и представлено императору, а тот, не углубляясь в мотивы, побудившие Пушкина его написать, и обрадовавшись возможности оказать милость после учиненной им жестокой расправы, велел Пушкину возвратиться в Санкт-Петербург.

Когда приказ императора был передан Пушкину, тот счел себя погибшим. Быть может, вступив на престол, Николай решил забыть о снисходительности Александра? И не намеревался ли он еще раз предъявить поэту счет за оду "Вольность", за которую тот, казалось, уже поплатился? Или, чего можно было опасаться еще больше, не стало ли известно императору двустишие, только что вышедшее из-под его пера?
Приказа, в любом случае, нельзя было ослушаться; Пушкин направился в Санкт-Петербург и, к великому своему удивлению, встретил там самый любезный прием. Император назначил поэта историографом России и для начала велел ему написать историю Петра I.
Однако по странной прихоти, присущей поэтам, Пушкин, вместо того чтобы писать историю царствования Петра I, написал "Историю Пугачевского бунта"
Сами русские не слишком высоко ценят это произведение: новая должность мало вдохновляла Пушкина».

Дюма нас окончательно убедил, ставим улику-ген: Заяц.

Двустишие Пушкина, которое упомянул Дюма, я ни разу не читал. Самое загадочное, что Дюма знал, как без свидетелей – возница не в счет – сказал именно по-французски Пушкин о безрассудстве.  Больше никто этого не знал. Но теперь и мы знаем.

Двойная дуэль Пушкина

Липранди Иван Петрович  был переведен из гвардии в армию в чине подполковника 21 августа 1820 года,  и прибыл  в Кишинев незадолго до  Пушкина, попавшего из Крыма в начале сентября. Через месяц они познакомились и находились в дружеских отношениях в течение всего пребывания  Пушкина на юге.

Воспоминание Липранди:

«В конце октября 1820 года брат генерала М. Ф. Орлова, лейб-гвардии уланского полка полковник Федор Федорович, потерявший ногу, кажется, под Бауценом или Герлицем, приехал на несколько дней в Кишинев. Удальство его было известно.
 
Однажды, после обеда, он подошел ко мне и к полковнику А. П. Алексееву с предложением, что будет гораздо приятнее куда-нибудь отправиться, нежели слушать разговоры о политической экономии.
Мы охотно приняли его предложение, и он заметил, что надо бы подобрать еще кого-нибудь; ушел в гостиную к Михаилу Федоровичу и вышел оттуда под руку с Пушкиным.
Мы отправились без определенной цели, куда идти: предложение Алексеева идти к нему было единогласно отвергнуто, и решили идти в бильярдную Гольды.

Здесь не было ни души. Спрошен был портер. Орлов и Алексеев продолжали играть на бильярде на интерес и в придачу - на третью партию - вазу жженки. Ваза скоро была подана. Оба гусара решили пить круговой; я воспротивился, более для Пушкина, ибо я был привычен и находил даже это лучше, нежели не очередно.
Алексеев предложил на голоса; я успел сказать Пушкину, чтобы он не соглашался, но он пристал к первым двум, и потому приступили к круговой. Первая ваза кое-как сошла с рук, но вторая сильно подействовала, в особенности на Пушкина; я оказался крепче других. Пушкин развеселился, начал подходить к бортам бильярда и мешать игре. Орлов назвал его школьником, а Алексеев присовокупил, что школьников проучивают...
Пушкин рванулся от меня и, перепутав шары, не остался в долгу и на слова; кончилось тем, что он вызвал обоих, а меня пригласил в секунданты.

В десять часов утра должны были собраться у меня. Я пригласил Пушкина ночевать к себе. Дорогой он уже опомнился и начал бранить себя за свою арабскую кровь, и когда я ему представил, что главное в этом деле то, что причина не совсем хорошая, и что надо как-нибудь замять.
- Ни за что! - произнес он, остановившись. - Я докажу им, что я не школьник!
- Оно все так, - отвечал я ему, - но все-таки будут знать, что всему виной жженка, а притом я нахожу, что и бой не ровный.

- Как не ровный? - опять остановившись, спросил он меня.
Чтобы скорей разрешить его недоумение и затронуть его самолюбие, я присовокупил:
- Не ровный потому, что, может быть, из тысячи полковников двумя меньше, да еще и каких - ничего не значит, а вы двадцати двух лет уже известны всем.
Он молчал. Подходя уже к дому, он произнес:
- Скверно, гадко; да как же кончить?
- Очень легко, - сказал я, - вы первый начали смешивать их игру; они вам что-то сказали, а вы им вдвое, и наконец, не они, а вы их вызвали. Следовательно, если они придут не с тем, чтобы становиться к барьеру, а с предложением помириться, то ведь честь ваша не пострадает.

Он долго молчал и, наконец, сказал по-французски:
- Это басни: они никогда не согласятся; Алексеев, может быть, он семейный, но Теодор никогда: он обрек себя на натуральную смерть, то все-таки лучше умереть от пули Пушкина или убить его, нежели играть жизнью с кем-нибудь другим…
Я не отчаивался в успехе. Закусив, я уложил Пушкина, а сам, не спавши, дождался утра и в восьмом часу поехал к Орлову.

Мне сказали, что он только что выехал. Это меня несколько озадачило. Я опасался, чтобы он не попал ко мне без меня; я поспешил к Алексееву. Проезжая мимо своей квартиры, увидел я, что у дверей нет экипажа, который, с радостью, увидел у подъезда Алексеева. А еще более, и так же неожиданно, обрадовался, когда, едва я показался в двери, как они оба в один голос объявили, что сейчас собирались ко мне посоветоваться: как бы окончить глупую вчерашнюю историю.
- Очень легко, - отвечал я им, - приезжайте в 10 часов, как условились, ко мне; Пушкин будет, и вы прямо скажете, чтобы он, так же, как и вы, забыл вчерашнюю жженку. Они охотно согласились. Но Орлов не доверял, что Пушкин согласится.

Вернувшись к себе, я нашел Пушкина вставшим и, со свежей головой, обдумавшим вчерашнее столкновение.
На сообщенный ему результат моего свидания он взял меня за руку и спросил:
- Скажите мне откровенно: не пострадает ли моя честь, если соглашусь оставить дело?
Я повторил ему сказанное накануне, что не они, а он их вызвал, и они просят мира:
- Так чего же больше хотеть?

Он согласился, но мне все казалось, что он не доверял, в особенности Орлову, чтобы этот отложил такой прекрасный случай подраться; но когда я ему передал, что Федор Федорович не хотел бы делом этим сделать неприятное брату, Пушкин, казалось, успокоился.
Видимо, он страдал только потому, что столкновение случилось за бильярдом, при жженке:
- А не то славно бы подрался; ей-богу, славно!
Через полчаса приехали Орлов и Алексеев. Все было сделано, как сказано; все трое были очень довольны; но мне кажется, все не в той степени, как был рад я, что не дошло до кровавой развязки: я всегда ненавидел роль секунданта и предпочитал действовать сам.

За обедом в этот день у Алексеева Пушкин был очень весел и, возвращаясь, благодарил меня:
- Иван Петрович! Прошу вас, если когда представится такой же случай, не отказывайте мне в ваших советах.
Мы с чувством пожали друг другу руки».

Описание анонимного свидетеля: «Пушкин вбежал опять в биллиард, схватил шар и пустил в Орлова, попав ему в плечо. Орлов бросился на него с кием, но Пушкин выставил два пистолета и сказал: „Убью“. Орлов отступил».

Описание неизвестного свидетеля я оставил, чтобы нам было ясно, что страсти были нешуточные. Теперь понятно, что в разговоре с Липранди Пушкин понимал свою вину. Эта жженка оказалось не такой, какую делала Зизи в Тригорском, явно в ней было, как в роме, не менее 45 градусов. Пушкин был первый год на юге, где торгаши могут разбавлять напитки (я встречал такое в Грузии) или, наоборот, давать более крепкие, чтобы проще было обмануть.

Офицеры чувствовали свою вину в том, что подсунули, не предупредив, молодому дворянину, поэту, напиток, который в этом заведении делался крепким. Явно они схитрили – были разные способы употреблять жженку - так как Пушкин похвастался, что играет в бильярд сильно и переиграет их, они решили его споить. В этом нет сомнений. Поэтому итог оказался мирный.
Но все могло быть иначе из-за гордыни любого из троих участников спора. Так как Пушкин был отменным стрелком, то попал бы в Сибирь за убийство - еще до декабристов.

Тройная дуэль мушкетеров у Дюма (выдержка из романа «Три мушкетера»).

«- Сударь, - сказал Атос, - я послал за двумя моими друзьями, которые и будут моими секундантами. Но друзья эти еще не пришли. Я удивляюсь их опозданию: это не входит в их привычки.
- У меня секундантов нет, - произнес д;Артаньян. - Я только вчера прибыл в Париж, и у меня нет здесь ни одного знакомого, кроме господина де Тревиля, которому рекомендовал меня мой отец, имевший честь некогда быть его другом.
Атос на мгновение задумался.
- Вы знакомы только с господином де Тревилем? - спросил он.
- Да, сударь, я знаком только с ним.
- Вот так история! - проговорил Атос, обращаясь столько же к самому себе, как и к своему собеседнику. - Вот так история! Но если я вас убью, я прослыву пожирателем детей.
- Не совсем так, сударь, - возразил д;Артаньян с поклоном, который не был лишен достоинства. - Не совсем так, раз вы делаете мне честь драться со мною, невзирая на рану, которая, несомненно, тяготит вас.
- Очень тяготит, даю вам слово. И вы причинили мне чертовскую боль, должен признаться. Но я буду держать шпагу в левой руке, как делаю всегда в подобных случаях. Таким образом, не думайте, что это облегчит ваше положение: я одинаково свободно действую обеими руками. Это создаст даже некоторое неудобство для вас. Левша очень стесняет противника, когда тот не подготовлен к этому. Я сожалею, что не поставил вас заранее в известность об этом обстоятельстве.

- Вы, сударь, - проговорил д;Артаньян, — бесконечно любезны, я вам глубоко признателен.
- Я, право, смущен вашими речами, - сказал Атос с изысканной учтивостью. - Поговорим лучше о другом, если вы ничего не имеете против.... Ах, дьявол, как больно вы мне сделали! Плечо так и горит!
- Если б вы разрешили... - робко пробормотал д;Артаньян.
- Что именно, сударь?
- У меня есть чудодейственный бальзам для лечения ран. Этот бальзам мне дала с собой матушка, и я испытал его на самом себе.
- И что же?
- А то, что не далее как через каких-нибудь три дня вы - я в этом уверен - будете исцелены, а по прошествии этих трех дней, когда вы поправитесь, сударь, я почту за великую честь скрестить с вами шпаги.
Д;Артаньян произнес эти слова с простотой, делавшей честь его учтивости и в то же время не дававшей повода сомневаться в его мужестве.

- Клянусь богом, сударь, - ответил Атос, - это предложение мне по душе. Не то чтобы я на него согласился, но от него на целую милю отдает благородством дворянина. Так говорили и действовали воины времен Карла Великого, примеру которых должен следовать каждый кавалер. Но мы, к сожалению, живем не во времена великого императора. Мы живем при почтенном господине кардинале, и за три дня, как бы тщательно мы ни хранили нашу тайну, говорю я, станет известно, что мы собираемся драться, и нам помешают осуществить наше намерение... Да, но эти лодыри окончательно пропали, как мне кажется!
- Если вы спешите, сударь, - произнес Д;Артаньян с той же простотой, с какой минуту назад он предложил Атосу отложить дуэль на три дня, - если вы спешите и если вам угодно покончить со мной немедленно, прошу вас - не стесняйтесь.
- И эти слова также мне по душе, - сказал Атос, приветливо кивнув д;Артаньяну. - Это слова человека неглупого и, несомненно, благородного. Сударь, я очень люблю людей вашего склада и вижу: если мы не убьем друг друга, мне впоследствии будет весьма приятно беседовать с вами. Подождем моих друзей, прошу вас, мне некуда спешить, и так будет приличнее... Ах, вот один из них, кажется, идет!
Действительно, в конце улицы Вожирар в эту минуту показалась гигантская фигура Портоса.

- Как? - воскликнул Д;Артаньян. - Ваш первый секундант - господин Портос?
- Да. Это вам почему-нибудь неприятно?
- Нет-нет!
- А вот и второй.
Д;Артаньян повернулся в сторону, куда указывал Атос, и узнал Арамиса.
- Как? — воскликнул он тоном, выражавшим еще большее удивление, чем в первый раз. - Ваш второй секундант - господин Арамис?
- Разумеется. Разве вам не известно, что нас никогда не видят друг без друга и что как среди мушкетеров, так и среди гвардейцев, при дворе и в городе нас называют Атос, Портос и Арамис или трое неразлучных. Впрочем, так как вы прибыли из Дакса или По...
- Из Тарба, — поправил д;Артаньян.
- ...вам позволительно не знать этих подробностей.

- Честное слово, - произнес Д;Артаньян, - прозвища у вас, милостивые государи, удачные, и история со мной, если только она получит огласку, послужит доказательством, что ваша дружба основана не на различии характеров, а на сходстве их.
Портос в это время, подойдя ближе, движением руки приветствовал Атоса, затем, обернувшись, замер от удивления, как только узнал д;Артаньяна.
Упомянем вскользь, что Портос успел за это время переменить перевязь и скинуть плащ.
- Та-ак... - протянул он. - Что это значит?
- Я дерусь с этим господином, - сказал Атос, указывая на д;Артаньяна рукой и тем же движением как бы приветствуя его.
- Но и я тоже дерусь именно с ним, - заявил Портос.
- Только в час дня, - успокоительно заметил д;Артаньян.
- Но и я тоже дерусь с этим господином, - объявил Арамис, в свою очередь, приблизившись к ним.
- Только в два часа, - все так же спокойно сказал д;Артаньян.
- По какому же поводу дерешься ты, Атос? - спросил Арамис.
- Право, затрудняюсь ответить, - сказал Атос. - Он больно толкнул меня в плечо. А ты, Портос?
- А я дерусь просто потому, что дерусь, - покраснев, ответил Портос. Атос, от которого ничто не могло ускользнуть, заметил тонкую улыбку, скользнувшую по губам гасконца.
- Мы поспорили по поводу одежды, - сказал молодой человек.
- А ты, Арамис?
- Я дерусь из-за несогласия по одному богословскому вопросу, - сказал Арамис, делая знак д;Артаньяну, чтобы тот скрыл истинную причину дуэли.
Атос заметил, что по губам гасконца снова скользнула улыбка.
- Неужели? - переспросил Атос.
- Да, одно место из блаженного Августина, по поводу которого мы не сошлись во мнениях, - сказал д;Артаньян.

"Он, бесспорно, умен", - подумал Атос.
- А теперь, милостивые государи, когда все вы собрались здесь, - произнес д;Артаньян, - разрешите мне принести вам извинения.
При слове "извинения" лицо Атоса затуманилось, по губам Портоса скользнула пренебрежительная усмешка, Арамис же отрицательно покачал головой.
- Вы не поняли меня, господа, - сказал д;Артаньян, подняв голову. Луч солнца, коснувшись в эту минуту его головы, оттенил тонкие и смелые черты его лица. - Я просил у вас извинения на тот случай, если не буду иметь возможности дать удовлетворение всем троим. Ведь господин Атос имеет право первым убить меня, и это может лишить меня возможности уплатить свой долг чести вам, господин Портос; обязательство же, выданное вам, господин Арамис, превращается почти в ничто. А теперь, милостивые государи, повторяю еще раз: прошу простить меня, но только за это... Не начнем ли мы?

С этими словами молодой гасконец смело выхватил шпагу.
Кровь ударила ему в голову. В эту минуту он готов был обнажить шпагу против всех мушкетеров королевства, как обнажил ее сейчас против Атоса, Портоса и Арамиса.
Было четверть первого. Солнце стояло в зените, и место, избранное для дуэли, было залито его палящими лучами.
- Жарко, - сказал Атос, в свою очередь обнажая шпагу. - А между тем мне нельзя скинуть камзол. Я чувствую, что рана моя кровоточит, и боюсь смутить моего противника видом крови, которую не он пустил.
- Да, сударь, - ответил д;Артаньян. - Но будь эта кровь пущена мною или другими, могу вас уверять, что мне всегда будет больно видеть кровь столь храброго дворянина. Я буду драться, не снимая камзола, как и вы.
- Все это прекрасно, - воскликнул Портос, - но довольно любезностей! Не забывайте, что мы ожидаем своей очереди...
- Говорите от своего имени, Портос, когда говорите подобные нелепости, - перебил его Арамис. - Что до меня, то все сказанное этими двумя господами, на мой взгляд, прекрасно и вполне достойно двух благородных дворян.
- К вашим услугам, сударь, - проговорил Атос, становясь на свое место.
- Я ждал только вашего слова, - ответил д;Артаньян, скрестив с ним шпагу.

Но не успели зазвенеть клинки, коснувшись друг друга, как отряд гвардейцев кардинала под командой г-на де Жюссака показался из-за угла монастыря.
- Гвардейцы кардинала! - в один голос вскричали Портос и Арамис. - Шпаги в ножны, господа! Шпаги в ножны!
Но было уже поздно. Противников застали в позе, не оставлявшей сомнения в их намерениях.
- Эй! - крикнул де Жюссак, шагнув к ним и знаком приказав своим подчиненным последовать его примеру. - Эй, мушкетеры! Вы собрались здесь драться? А как же с эдиктами?
- Вы крайне любезны, господа гвардейцы, - сказал Атос с досадой, так как де Жюссак был участником нападения, имевшего место два дня назад. - Если бы мы застали вас дерущимися, могу вас уверить - мы не стали бы мешать вам. Дайте нам волю, и вы, не затрачивая труда, получите полное удовольствие.
- Милостивые государи, - сказал де Жюссак, - я вынужден, к великому сожалению, объявить вам, что это невозможно. Долг для нас - прежде всего. Вложите шпаги в ножны и следуйте за нами.

- Милостивый государь, - сказал Арамис, передразнивая де Жюссака, - мы с величайшим удовольствием согласились бы на ваше любезное предложение, если бы это зависело от нас. Но, к несчастью, это невозможно: господин де Тревиль запретил нам это. Идите-ка своей дорогой - это лучшее, что вам остается сделать.
Насмешка привела де Жюссака в ярость.
- Если вы не подчинитесь, - воскликнул он, - мы вас арестуем!
- Их пятеро, - вполголоса заметил Атос, - а нас только трое. Мы снова потерпим поражение, или нам придется умереть на месте, ибо объявляю вам: побежденный, я не покажусь на глаза капитану.
Атос, Портос и Арамис в то же мгновение пододвинулись друг к другу, а де Жюссак поспешил выстроить своих солдат. Этой минуты было достаточно для д;Артаньяна: он решился. Произошло одно из тех событий, которые определяют судьбу человека. Ему предстояло выбрать между королем и кардиналом, и, раз выбрав, он должен будет держаться избранного. Вступить в бой — значило не подчиниться закону, значило рискнуть головой, значило стать врагом министра, более могущественного, чем сам король. Все это молодой человек понял в одно мгновение. И к чести его мы должны сказать: он ни на секунду не заколебался.

- Господа, - сказал он, обращаясь к Атосу и его друзьям, - разрешите мне поправить вас. Вы сказали, что вас трое, а мне кажется, что нас четверо.
- Но вы не мушкетер, - возразил Портос.
- Это правда, - согласился д;Артаньян, - на мне нет одежды мушкетера, но душой я мушкетер. Сердце мое - сердце мушкетера. Я чувствую это и действую как мушкетер.
- Отойдите, молодой человек! - крикнул де Жюссак, который по жестам и выражению лица д;Артаньяна, должно быть, угадал его намерения. - Вы можете удалиться, мы не возражаем. Спасайте свою шкуру! Торопитесь!
Д;Артаньян не двинулся с места.
- Вы в самом деле славный малый, - сказал Атос, пожимая ему руку.
- Скорей, скорей, решайтесь! - крикнул де Жюссак.
- Скорей, - заговорили Портос и Арамис, - нужно что-то предпринять.
- Этот молодой человек исполнен великодушия, - произнес Атос.
Но всех троих тревожила молодость и неопытность д;Артаньяна.

- Нас будет трое, из которых один раненый, и в придачу юноша, почти ребенок, а скажут, что нас было четверо.
- Да, но отступить!.. - воскликнул Портос.
- Это невозможно, - сказал Атос.
Д;Артаньян понял причину их нерешительности.
- Милостивые государи, — сказал он, - испытайте меня, и клянусь вам честью, что я не уйду с этого места, если мы будем побеждены!
— Как ваше имя, храбрый юноша? — спросил Атос.
- Д;Артаньян, сударь.
- Итак: Атос, Портос, Арамис, д;Артаньян! Вперед! - крикнул Атос».

«Но если я вас убью, я прослыву пожирателем детей», – слова Атоса. Здесь – та же история, что и с Пушкиным. С одной стороны – бывалые воины, с другой – молодой дворянин, не имеющий опыта. Но обе дуэли заканчиваются миром, хотя причины для этого разные. У Пушкина – реальный случай1820-го года, у Дюма описан в романе через 25 лет.
Назовем улику-ген по реальному случаю: Двойная дуэль.

Список улик-генов за 19 глав:

А. «Анжель». Андре Шенье. Апеллес. Анахорет. Атеизм. Аглая - Адель.
Б. Боже, царя храни. Бильярд.
В. Вольтер. Воспитанность. Великан. Валаам. Витт. Воронцов. Волшебный сон.
Г. Ганнибал. Гримо.
Д. Дева из Тавриды. Дуэль-шутка. Дон-Жуан и Командор. Двойная дуэль.
З. Золотые рудники. Занд. Заяц.
К. Костюшко. Картошка. 0,5 «Каратыгины». Кулинария.
Л. Лермонтов. Лестница. Лукулл. Лимонад.
М. Морошка. Магнетизм.
Н. «Нельская башня». Ножка.
П. Полина. Письмо военному министру.  Пороки. Подпись-перстень. Письма Пушкина и Дюма. Пальма. Пленные французы. Помпеи.
Р. Русалочка. Руссо.
С. Суворов. Сталь. Сан-Доминго. Снежная пустыня.
Т. Трость.
Ф. Фон-Фок.
Х. Ходьба голышом.
Ч. Черный человек.
Ш. Шахматы. Шашлык.
Я. Язык цветов.

Формула ДНКФ: (6)А(2)Б(7)В(2)Г(4)Д(3)З(3,5)К(4)Л + (2)М(2)Н(8)П(2)Р(4)С(1)Т + (1)Ф(1)Х(1)Ч(2)Ш(1)Я = 56,5
(О ДНКФ см. главы 4 и 15)

Анти-улики:
1. «Деятельность Дюма до 1837 года»: ДП1
2. «Рост»: ДП2
3. «Письмо Жуковского»: ДП3
4. «Каратыгины»: ДП4 (0,5).

Вероятность события:  56,5+3,5=60; 56,5 делим на 60, умножаем на 100 = 94,16%.

Для заключения достоверности ДНКФ необходимо иметь 99%, поэтому продолжаем искать новые гены «днкф».

Оглавление (предыдущие главы)
(Литературное расследование  «Дюма не Пушкин. ДНК»)
Глава 1. Предисловие. Уваров. ДНК. Дюма-Дюме. «Нельская башня». Первое путешествие. Суворов. Письмо военному министру.  Костюшко, замок Вольтера, Сталь, Полина.
Глава 2. Ганнибал. Период путешествия. Уваров. Описка в письме. Три письма.  Лестница. Выдержки об осле, театре и кислой капусте. Костер Яна Гуса. Наполеон.
Глава 3. Выдержки из швейцарского очерка: как жена спасла рыцаря; молочная ванна; шатер герцога; до чего довел Ганнибал; о бриллиантах и чем греются в Италии; «Анжель», «Анжела» и «Анджело»;
Глава 4. ДНК-Ф. Пороки. Воспитанность. Сан-Доминго. Лермонтов. Золотые рудники.
Глава 5. Морошка. Масоны. Рост фельдфебеля. Картошка.
Глава 6. Орден Станислава. Вариант для оптимистов. «Алхимик».
Мнение Андрэ Моруа. Мнение С. Дурылина. Подписи Дюма и Пушкина
Глава 7. Письмо Жуковского. Письма Пушкина и Дюма.
Глава 8. Фон-фок. Андре Шенье. Снежная пустыня. Черный человек.
Глава 9. Боже, царя храни. Апеллес. Ножка. Русалка. Пальма.
Глава 10. Руссо. Гримо.  Лукулл. Анахорет. Валаам. Шахматы.
Глава 11. Витт. Пленные французы. Помпеи. Лимонад. Шашлык. Атеизм.
Глава 12. Дева из Тавриды. Магнетизм. Каратыгины. Занд.
Глава 13. Подтверждение. Ходьба голышом.
Глава 14. Воронцов. Бильярд.
Глава 15. Дуэль-шутка. Кулинария. Трость.
Глава 16. Язык цветов.
Глава 17. Дон-Жуан и Командор. Аглая - Адель.
Глава 18. Волшебный сон

Продолжение - глава 20: http://proza.ru/2026/01/21/1896